Не целуй меня, пока пахнешь земляникой

Утро после ремонта крыши встречает Арсения непривычной тишиной. Впервые за полутора суток с потолка не падает ни капли, и от этого становится почти неуютно, словно дом затаил дыхание, выжидая, что же этот городской выкинет в следующий раз. Арсений лежит на скрипучей кровати, глядя в побеленный потолок, и пытается убедить себя, что всё идёт нормально. Крыша снова целая, полы более-менее сухие, вещи разобраны и лежат аккуратными стопочками в комоде. Так что, можно выдохнуть. Но выдох получается тяжёлым и протяжным, потому что стоит закрыть глаза, как под веками встаёт образ Антона. Его спина, обтянутая мокрой от пота майкой. Его руки, с хирургической точностью срывающие гнилые доски. Его молчание, тягучее, как смола, и такое же липкое, оставляющее след на всём, до чего дотягивается. Арсений цокает сам на себя и качает головой: хватит думать об этом всём, Антон просто помог, не мог не помочь, учитывая его отношения с бабушкой Ольгой. И это никак не связано с тем, что Арсений когда-то был огромной частью его жизни. Скорее уж, Антон первый, кто с радостью отправил бы Арсения пинком под зад далеко за пределы деревни. Решительно кивнув самому себе, Арс заставляет себя подняться. Холодный пол бодрит, заставляя поджать на ногах пальцы. За окном уже вовсю хозяйничает солнце, высушивая последствия вчерашнего ливня, и Арсений, натянув относительно чистую футболку, выходит на крыльцо. По-хорошему, было бы неплохо узнать, работает ли здесь всё ещё общая банька, потому что летний душ пока ещё явно не по сезону, а помыться после долгой дороги и проливного дождя было бы неплохо. Но к бабе Глаше он так и не заглянул с этим вопросом, а задавать его тому же Антону... В общем, лучше он походит потный и грязный. Арсений, вообще, сам себе удивляется: в городе он имел привычку мыться дважды в день — утром и вечером, а также после каждого занятия спортом и после регулярных массажей. Он брезгливо относился к крошкам в постели, круглым разводам на столе от чашек с чаем и кофе, которые неизменно оставлял за собой Максим, и ни за что не надел бы уличную одежду второй день подряд, не постирав её. А вот в деревне... Как будто вся его брезгливость отошла на задний план, стала такой ненужной, глупой и бессмысленной, потому что появились проблемы и дела поважнее. Хотя от своей маски для волос с ароматом какао он бы сейчас точно не отказался. Деревня уже вовсю просыпается. Где-то лает, надрывая связки, собака, соревнуются друг с другом, кто громче разбудит местных, петухи, пахнет дымом из труб и свежеиспечённым хлебом. Арсений останавливается на крыльце, зябко кутается в накинутую на плечи тёплую вязаную кофту и глубоко вдыхает носом, позволяя царившей вокруг него природной и сельской атмосфере окутать внутренности приятным теплом. Нужно чем-то заняться, чтобы голова не генерировала ненужные мысли, которых, к сожалению, после вчерашнего чаепития с пирогом становится только больше и больше. Арсений деловито обходит дом, критическим взглядом оценивая масштаб бедствия. Крыша теперь выглядит сносно, но вот всё остальное... Покосившееся крыльцо, заросший бурьяном задний дворик, старый колодец с перекошенным воротом, сарай, дверь которого висит на одной петле... Создаётся впечатление, что бабушка покинула их грешную землю по меньшей мере пару лет назад, а не в начале этой зимы, но, видимо, и правду говорят: дом, как живой, и без заботливой руки мигом зачахнет. Но отступать Арсений больше не намерен. Не после того, как Антон помог ему не утонуть, точно «Титанику», в ледяной дождевой воде. Арсений тоже не пальцем деланный, он тоже многое может и умеет, несмотря на то, что большую часть жизни прожил в каменных джунглях. Душа-то всё равно местная, домашняя, да и руки помнят многое, чему учился мальчишкой по приезде в деревню. Подумав и прикинув масштаб работы, Арсений решает начать с малого — починить задвижку на калитке, чтобы та перестала жалобно скрипеть при каждом порыве ветра. В сарае, заваленном хламом, он находит ржавый ящик со старыми, но вполне ещё сносными для работы инструментами. Арсений сгребает в охапку молоток, пару отвёрток и какие-то гвозди и принимается за дело. Руки вспоминают наставления, звучащие в памяти родным голосом, с трудом. Молоток то и дело норовит соскользнуть с цели, гвозди гнутся, не желая быть забитыми неопытной рукой, а задвижка, которую он пытается вставить на место, упрямо не желает входить в пазы. — Да твою же... — шипит Арсений, в который раз прищемляя палец. — Чёртова деревяшка, чтоб тебя... — Гвозди надо другие. Голос за спиной заставляет вздрогнуть так сильно, что молоток выпадает из рук и с глухим стуком приземляется прямо в лужу под ногами. Арсений резко оборачивается, не обращая внимания на то, что спортивные штаны теперь испачканы грязными брызгами. Антон стоит в двух шагах, прислонившись плечом к столбу, подпирающему навес. На нём снова клетчатая рубашка, но уже красная, рукава закатаны, на поясе крепко привязана рабочая сумка с инструментами. Солнце золотит выбившиеся из-под кепки кудри, делая их почти медовыми. — Ты... — Арсений сглатывает, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Удивительно, что он так увлёкся работой, что не услышал и не почувствовал приближение Антона.— Ты чего здесь? Антон не отвечает, молча подходит ближе, нагибается, подбирает из лужи молоток, вытирает его о штанину и протягивает Арсению. Их пальцы на секунду соприкасаются, и по руке Арса пробегает острый разряд тока. — Гвозди, говорю, другие нужны, — повторяет Антон, кивая на покорёженные гвозди, лежащие в потрепанном временем ящике. — Эти только для гроба годятся, сгнили насквозь. — Для... чего? — тупо переспрашивает Арсений, всё ещё не в силах отвести взгляд от чужого лица. Антон выглядит уставшим: под весеннего цвета глазами залегли глубокие тени, скулы заострились, будто альфа не ел толком уже несколько дней, желая довести себя до истощения. У Арсения неприятно сосёт под ложечкой от желания обнять этого понурого мужчину с серьёзным лицом, но он может только сильнее сжать пальцы на рукоятке молотка и выдохнуть, концентрируясь на чужом голосе. — Для гроба, — спокойно поясняет Антон, кажется, не замечая его заминки. — Такими гробы обычно сколачивают. Они в сырости быстро гниют, чтоб земля быстрее тело приняла. А для насущного дела другие нужны. Так что у Серёги в мастерской спроси, у него точно найдётся лишняя коробка. Арсений растерянно моргает, выныривая из странного оцепенения. — У кого? — У кузнеца и плотника нашего, Сергея. Скажешь, я послал, он даст, — Антон бросает взгляд на калитку, на криво сидящую задвижку, и уголок его губ едва заметно дёргается вверх. — Хотя... легче новую сколотить, чем над этой издеваться. — Я сам, — выпаливает Арсений, сам не зная, зачем спорит с таким запалом. — Сам разберусь. — Ага, не сомневаюсь. — Антон разворачивается, уже собираясь уходить, но не сдерживается, кидая язвительно, даже не оборачиваясь: — Задвижка кривая, гвозди гнилые, руки из одного места. Удачи тебе разобраться. — Стой! Окрик вырывается раньше, чем Арсений успевает его обдумать. Антон замирает, всё также не оборачиваясь, только чуть склоняет голову набок в ожидании. Арсений мнётся, перекладывая молоток из одной вспотевшей руки в другую, слова застревают в горле, но отступать поздно. — Спасибо... за крышу. Я не сказал вчера толком. Антон стоит неподвижно в тишине слишком долго, и Арсений уже решает, что ответа не последует. Но тот всё же немного поворачивает голову, и зелёные глаза — усталые, холодные, но такие знакомые до мурашек — встречаются с его глазами. — Бабушка твоя этот дом любила, — говорит Антон негромко. — Я не для тебя старался, а в память о ней. И уходит, не дожидаясь реакции на своё откровение, больно царапнувшее когтями правды горящее сердце. Шагает со двора на дорогу и растворяется в утреннем мареве, оставляя после себя только горьковатый, древесный запах, от которого свербит в носу и крутит беспокойством живот. Арсений стоит ещё немного, глядя на пустую дорогу и укладывая в голове простую истину: старались не ради него. Впрочем, на что он рассчитывал? Что они друг другу предначертанны судьбой, и Антон забудет все свои обиды, всю ту боль, что пережил из-за городского мальчишки, простит его, и заживут они долго и счастливо? Арсений уже давно большой мальчик и верить в подобные сказки перестал, ещё в начале своей карьеры видя вокруг себя искусственные улыбки, слыша наигранный смех и с невероятной регулярностью становясь невольным свидетелем чужих размолвок и драм. Своих ему теперь тоже хватает, так что ни о каких отношениях больше пока даже думать не хочется. Поэтому он медленно опускается на корточки и начинает собирать рассыпавшиеся гвозди дрожащими руками, а потом отправляется к плотнику. Мастерская стоит на отшибе, у самого леса, и ещё за полсотни шагов Арсений улавливает густой запах свежеструганого дерева, лака и чего-то металлического, раскалённого, остающегося на языке неприятным кислым привкусом. Дверь внутрь распахнута настежь, и из небольшого помещения доносится мерный гул работающей шлифовальной машины. Арсений, вцепившись пальцами в косяк двери, осторожно заглядывает внутрь и на мгновение замирает, поражённый открывшейся картиной. Вдоль стен тянутся стеллажи, заставленные деревянными изделиями: от крошечных шкатулок, игрушек и блюдец до массивных табуретов и полок. Каждая работа сдалана деально, точной и твёрдой рукой мастера. В углу стоит настоящая печь-горн, рядом — наковальня на массивном чурбаке. Везде рассыпаны стружки, опилки, горячий воздух пахнет свежей смолой и потом. А посреди всего этого великолепия сидит на корточках мужчина с чёрной бородой и сосредоточенно шлифует какую-то деталь. — Сергей? — несмело зовёт Арсений, переступая порог. Мужчина поднимает голову, и Арсений мельком пробегается взглядом по его внешнему виду: тёмные волосы, сведённые к переносице кустистые брови, внимательный, цепкий взгляд, от которого, кажется, куда не прячься, а всё равно не убежать. От Сергея неожиданно пахнет льном и тёплым хлебом — уютно, по-домашнему, что диссонирует с суровой внешностью. — А, городской, — кивает Сергей, выключая шлифмашину и вставая на ноги. В наступившей тишине его голос звучит низко и спокойно. — Антон говорил, что ты зайдёшь. — Говорил? — удивляется Арсений и оборачивается, будто Шастун прямо сейчас стоит за его спиной. — Он мне меньше часа назад сказал, что вы... ну, что у вас можно гвозди попросить. Сергей неоднозначно хмыкает, откладывая деталь в сторону на рабочий стол, усыпанный разными обрезками, опилками и инструментами. Отряхнув руки от пыльной стружки, кивает на табурет у пустой стены. — Присядь. Сейчас поищу. Он скрывается в закутке, завешанным плотной шторой, и Арсений остаётся один, разглядывая мастерскую. Взгляд падает на этажерку с тремя полками — свежая работа, ещё пахнущая лаком. Рядом стоит табурет, раскрашенный в жёлтый цвет, запах свежей краски щекочет нос. — Хороший стул, — говорит Сергей, возвращаясь с увесистым пакетом гвоздей. Заметив взгляд Арсения, поясняет: — Сестре делал. Вернее, для её жениха, чтоб тот перед будущим тестем похвастался. У него руки не оттуда растут, а для дядьки моего это важно, сам понимаешь. Забрал, чтоб племяшку порадовать, покрасил в его любимый цвет. — И часто вы так... помогаете? — Арсений принимает гвозди, взвешивая на ладони. Тяжёлые, крепкие, совсем не то, что ржавая труха в бабушкином сарае. Конечно же, Антон в очередной раз был прав. — Когда попросят. — Сергей легко пожимает плечами, прислоняясь к столу бедром. — Тут по-другому никак. Деревня — она как один организм: если заболит один орган, зараза всё остальное затронет. Поэтому помогаем друг другу, чем можем. Он замолкает, разглядывая Арсения с едва заметным прищуром, а потом вдруг говорит: — Антон про тебя совсем молчит. — В смысле? — Арсений прыскает от неожиданно странной формулировки, уголки губ дёргаются в попытке улыбнуться, но он тут же хмурится, поджимая губы. Это нервное, определённо. Жаль, не додумался кинуть в чемодан какие-нибудь успокоительные из своего богатого арсенала, вряд ли ему простая ромашка поможет справиться с тревожностью. Сергей усмехается, видя чужое замешательство, и качает головой. Он подходит к верстаку, берёт в руки недоделанную полку, проводит пальцем по ровному краю. — В смысле, если б ты ему был безразличен, он бы языком молол без остановки. Шутил бы, подкалывал, может, даже материл в глаза. А когда он молчит и отказывается вступать в разговор, значит, его что-то задело. Причём, сильно. Арсений сглатывает. Сердце бьётся где-то в горле, мешая дышать, и давит на виски своим учащённым пульсом. — Я... не понимаю, о чём вы. — А тут и нечего понимать. — Сергей тяжело вздыхает, будто ему весь этот разговор уже поперёк горла, и от этого Арс чувствует острую потребность сбежать быстрее из мастерской и скрыться в своём старом, обветшалом домике. Он откладывает полку и поворачивается к Арсу. Лицо становится серьёзным, почти суровым. — Дом твоей бабушкин хороший. Дерево живое ещё, простоит ещё лет пятьдесят точно, если до ума довести. Не дай ему сгинуть, ладно? Ольга Петровна его как дитя малое лелеяла. Не для того, чтоб он теперь развалился. Арсений отводит глаза и молча кивает, чувствуя, как к горлу подступает знакомый комок вины. Пакет с гвоздями жмётся к груди всё сильнее, острыми концами впиваясь в кожу под футболкой. Сергей смотрит на него ещё мгновение, потом машет рукой. — Иди давай. За гвозди ничего не надо, не благодари, как-нибудь сочтёмся. Остаток дня тянется бесконечно долго. Арсений, пыхтя и психуя время от времени, возится с калиткой, перебирает инструменты и хлам в сарае, избавляясь от ненужного или сломанного, выгребает мусор из углов и щелей, очищая не только территорию, но и свою голову от лишних мыслей. Руки работают на автомате, а мысли крутятся вокруг одного определённого альфы, его отношения к нему и Серёжиных слов. К вечеру, когда солнце начинает клониться к закату, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона, в дверь тихонько стучат. Арсений бросает на стол тряпку, которой вытирал пыль и паутины со всех поверхностей в доме, открывает и видит Иру. Она стоит на пороге в жёлтом ситцевом платье и раскрытом лёгком пальто, с плетёной корзинкой в руках. Волосы аккуратно зачёсаны в высокий короткий хвостик, на щеках ямочки от приветливой улыбки. От неё пахнет свежим хлебом и корицей, уютно, по-домашнему. До зубного скрежета идеальна во всём. — Привет! — Она протягивает корзинку. — Я тут яблочек и творожку свежего принесла. Сама делала, у меня коровка своя, Дуся. Думаю, городскому человеку в деревне без молочного никак не обойтись. Арсений растерянно принимает корзинку, не зная, что сказать. Ира улыбается вежливо и, вроде бы, совсем не враждебно — вон, принесла даже гостинец. И всё, казалось бы, хорошо и правильно, но почему же внутри скребут кошки? — Спасибо... Ира, да? Вы очень добры. — Ой, да брось ты эти «выканья», — она машет рукой, мельком разглядывая облупленную краску на двери и крыльце. — Мы ж почти соседи. Антон говорил, вы с ним ремонт затеяли. Вон, калитка уже почти как новая, — кивает она одобрительно. — Он у нас мастер на все руки, но и я могу помочь советом, если вдруг что. Я тут все углы знаю. И улыбается снова. Солнечно так, ярко, аж зажмуриться хочется и приложить руку ко лбу козырьком, чтобы не слепила своим дружелюбием. У нас. У нас мастер. Слова втыкаются под рёбра острыми иглами. Арсений тихо выдыхает носом и улыбается через силу, чувствуя, как собственный запах земляники становится кислым, почти невыносимым даже для самого себя. — Спасибо, Ир. Я... учту. Она ещё стоит немного, оглядывая его как-то оценивающе, вынуждая едва заметно неуютно поёжиться, но он всё также держит голову прямо и не отводит взгляд, улыбаясь в ответ. Старается успокоиться, потому что эта неуместная ревность точно способна загубить едва проклюнувшиеся ростки взаимопонимания с Антоном. Ира промаргивается, будто от пелены наваждения, снова широко улыбается и уходит, помахав рукой на прощание. Арсений смотрит ей вслед, сжимая ручку корзинки так, что пальцы белеют. Её запах — хлебный, коричный — всё ещё висит в воздухе. И рядом с ним собственный кажется совсем уж жалким и неуместным в этом месте. Таким же, как и он сам. На следующее утро Арсений умывается из бочки на улице, наполненной дождевой водой, трёт лицо ладонями, горестно вздыхая по горячей воде, своим многочисленным баночкам с кремами и лосьонами, и просто тихонько надеется, что его кожа не падёт смертью храбрых и глупых от такого варварского обращения. Прополоскав рот от пасты и сплюнув её в пробивающуюся из-под земли траву, Арс запрокидывает голову, ловя зажмуренными веками утренние лучи солнца. Ещё влажный и прохладный после ночи воздух покусывает лёгкие и щекочет нос разнообразными запахами. Вот, в чём главная разница между городом и деревнем — здесь никто не прячется за блокаторами и подавителями, дополняя своими естественными запахами окружающие природные ароматы. Арсений привык скрываться под таблетками, лишь бы не пахнуть страхом или неуверенностью. В том окружении, где он провёл большую часть своей жизни, показывать омегам свой запах равно признаться в уязвимости, и Арсений довёл до совершенства навык самоконтроля. Его запах в городе был приглушённым, едва слышным за стеной из резких, ярких запахов других людей, и это не могло не радовать. Он буквально потратил жизнь на то, чтобы казаться человеком из стали, а его истинная чувственная и мягкая натура была замурована в самый дальний подвал его души за детским приговором: «Ты слабый. Ты всё разрушаешь». Лишь бы не повторять ошибок прошлого. Но здесь... Даже если бы он не забыл о таблетках, собираясь впопыхах начать новую-старую жизнь, он бы не использовал их. В деревне атмосфера такая, что располагает быть собой, пахнуть так, как заложено природой, и быть чистым в своих мыслях и намерениях. Даже, если придётся снова поплатиться за свою искренность. Из комода он вытаскивает обычную серую футболку, штаны из мягкой ткани и накидывает сверху найденную в сарае куртку. Та пахнет почему-то соломой, но очень хорошо греет. Во внутреннем кармане чемодана, к счастью, отыскивается какая-то мелочь и несколько смятых бумажек. Не большая сумма, конечно, но на какие-то базовые продукты и бытовые нужды на первое время должно хватить. Нужно купить спичек, соль и ещё какую-то мелочь, а заодно Арсений надеется развеяться и выкинуть из головы липкие, навязчивые мысли, поэтому решает попытать счастье и снова забежать в сельский магазинчик. Уже знакомый перезвон колокольчиков вызывает лёгкую улыбку. Ира стоит за прилавком, перекладывая свежую выпечку на витрину, и улыбается кому-то, кого Арсений не видит за стеллажами. — ...ну договорились тогда, Антош. Завези после обеда, я Мироновне передам, у неё как раз дрова кончаются. — Завезу. Голос ударяет раньше, чем Арсений успевает разглядеть посетителя. Он замирает на пороге, чувствуя, как кровь отливает от лица. Чёртово дежавю. Антон выходит из-за стеллажа с простым бумажным пакетом в руке. Ира легко касается его пальцев, забирая сдачу, и улыбается так тепло, что хочется отвести взгляд, как от чего-то очень интимного и личного. — Спасибо, Антон, что б мы делали без тебя. — Ага, — Антон коротко кивает, пряча сдачу в карман, оборачивается, собираясь уходить, и встречается взглядом с Арсением. Всё меняется в одно мгновение. Тёплое, расслабленное выражение исчезает с его лица, сменяясь привычной холодной маской. Этот холод обрушивается на плечи, покрывая кожу ледяными мурашками даже через плотную ткань одежды. Арсений руками себя обхватывает, мысленно проклиная этот единственный в деревне магазин всеми известными эпитетами. — Заходи, чего встал, — бросает он коротко и, обойдя Арсения по широкой дуге, выходит из магазина. Колокольчики звенят, провожая его. Арсений стоит, чувствуя себя так, будто его окатили ледяной водой. Контраст невыносим — только что Антон смотрел на Иру мягко, почти нежно, разговаривал с ней на равных, а при виде Арсения захлопнулся, как старый сундук. Неприятненько. — Ой, Арсений, — Ира всплёскивает руками, отвлекая его. — Чего тебе? Проходи, не стесняйся. Он подходит к прилавку на ватных ногах, перечисляет, что нужно. Ира ловко собирает покупки, называет цену, и Арс на автомате достаёт из кармана и отсчитывает нужное количество налички. Только вот в воздухе, пропитанном запахами хлеба, корицы и ушедшего Антона, его собственная земляника кажется теперь совсем уж чужой и незрелой. — Ты это... не обижайся на Антона, — вдруг говорит Ира, протягивая сдачу. — Он у нас суровый только с виду, а на самом деле душка. Просто... — она заминается, подбирая слова. — Было у него что-то в жизни, от чего шрамы остались. Не зажило ещё. Арсений кивает, берёт пакет и выходит молча на улицу, игнорируя очередное «у нас». На лавке у магазина никого нет —видимо, дядя Миша сегодня занят другими делами. Арсений медленно бредёт к дому, чувствуя, как с каждым шагом в груди разрастается ледяной, царапающий горло острыми осколками, ком. Антон с Ирой точно не зря вместе. Они понимают друг друга без слов, смотрятся идеально, как самая настоящая, крепкая пара, созданная самой судьбой. А Арсений здесь совсем не к месту, приехал слишком поздно и непонятно зачем. Дядя Миша был прав: Антон всю жизнь провел здесь, это его родной дом, где каждый камушек, каждая тропинка знакомы. А Арсений со своими непонятными чувствами и запоздалым раскаянием только ломает то, что уже сложилось без него. Дома он ставит пакет на кружевную скатерть на столе, садится на скрипучую кровать и долго сидит так, бездумно глядя в одну точку. Пальцы сами собой нащупывают в кармане браслетик — те самые конфетки в прозрачной упаковке, купленные Антоном в первый день. Память подкидывает другую картинку: кудрявый мальчик с ясными зелёными глазами протягивает ему точно такой же, небрежно вытирая слёзы с чумазых щёк. «На, не реви. Это чтобы ты не забывал, что тут тоже может быть хорошо». Арсений крепко зажмуривается, прогоняя видение. Слишком болезненно оно отзывается в сердце, потому что уже поздно. Для всего поздно. Утро после встречи в магазине Арсений встречает с твёрдым намерением не думать вообще ни о чём. Он вскакивает с первыми петухами, натягивает старую футболку, в которой уже не стыдно пачкаться, и выходит во двор с таким видом, будто собрался свернуть горы. Ремонт и благоустройство дома — вот его спасение. Руки должны работать, тело должно уставать настолько, чтобы не оставалось сил думать ни об Антоне, ни об Ире, ни о том, что сам он совершенно бесполезный и чужой в этом природном царстве спокойствия и размеренности. Недолго думая, он решает заняться колодцем. Старый сруб давно перекосило, ворот заклинило, а цепь, на которой крепится ведро, покрылась слоем ржавчины, источающей неприятный металлический запах. Арсений решает начать с ворота, который нужно снять и почистить. Но как бы он ни старался, процесс никак не идёт. Ворот сидит намертво, будто прирос за десятилетия, что его не трогали. Арсений колотит по нему молотком, матерится сквозь зубы, сдувая налипающие на влажный лоб пряди волос, сбивает костяшки в кровь, но результат нулевой. Солнце поднимается всё выше, воздух нагревается сильнее, пропитываясь запахами пробивающейся свежей травы и прогретой земли. Футболка неприятно липнет к спине, по вискам крупными каплями стекает пот, заливая глаза. — Да чтоб тебя... — шипит Арсений, в очередной раз соскальзывая зубилом с проклятой железки. В этот момент нога едет на влажной после утренней росы траве, он взмахивает руками, пытаясь удержать равновесие, и со всего маху влетает плечом в сруб. Адская боль прошивает всё тело с макушки до пяток. Арсений взвывает раненым зверем и тонко всхлипывает, хватаясь дрожащими пальцами за ушибленное место, и только через несколько секунд замечает, что рукав футболки порван, а по предплечью течёт кровь — видимо, напоролся на торчащий гвоздь. — Отлично, — выдыхает он, сквозь слёзы глядя на красную полосу, виднеющуюся в разрезе ткани. — Просто замечательно. Рана неглубокая, но болезненная, порез тянется от локтя до запястья, мгновенно наливаясь кровью. Арсений кое-как доковыливает до дома, путаясь в ногах из-за поплывшего от слёз и пелены боли зрения, находит в бабушкиных запасах пожелтевший временем бинт и наспех перематывает руку. Пальцы дрожат, бинт ложится криво, но сил и времени переделывать нет. Скоро начнёт темнеть, а он так и не доделал работу. Нужно вернуться и продолжить, а жалеть себя и мотать сопли на кулак он может и позже, в тишине ночи, укутавшись в лоскутное одеяло. Он возвращается к колодцу, растирая по лицу слёзы вперемешку с грязью, отпечатавшейся на руках разводами, и с удвоенным остервенением принимается долбить ворот. Зубило снова скользит, молоток так и норовит попасть по пальцам, чтобы жизнь вообще уже мёдом не казалась, кровь проступает сквозь бинт, но Арсений не сдаётся. Он должен справиться сам. Должен доказать себе в первую очередь, что он не беспомощный, что он тоже что-то может. — Ты совсем идиот? Знакомый голос ударяет в спину, когда солнце уже переваливает за полдень. Рык прокатывается по позвоночнику и неожиданно сладкой истомой растекается внизу живота, на что Арс едва не выстанывает в ответ, но вовремя прикусывает губу и замирает, широко раскрыв глаза. Боже... Это ещё что такое? Молоток валится из рук, и Арсений осторожно оборачивается, встречаясь взглядом с ослепляющей яростью. Антон стоит в двух шагах, в руках держит какой-то инструмент и источает такую невыносимую агрессию, что Арсений невольно делает шаг назад. — Ты больной? — Антон, напротив, наступает, стремительно сокращая между ними расстояние. Глаза его метают молнии, потемнев на несколько оттенков сразу. — Я за тобой час наблюдаю, всё надеюсь, у тебя мозгов хватит бросить эту херню, — он отрывисто кивает в сторону колодца, но глаз не сводит с покрасневших Арсения. — А ты как баран упёрся и долбишь этим молотком себе чуть ли не по пальцам. На кой тебе вообще этот колодец сдался? — Я... — Арсений с трудом размывает пересохшие губы и тут же запинается, почему-то чувствуя себя нашкодившим мальчишкой. — Я чинить пытаюсь. — Чинить? — Антон оглядывает поле боя: развороченный ворот, валяющиеся у ног старые инструменты, лужу крови на траве и останавливает взгляд на замотанной руке Арсения. — Чинить, значит. А это ты чем умудрился сделать? — Гвоздём напоролся, — бурчит Арсений, отводя глаза. Так и хочется взбрыкнуться, накричать на альфу в ответ, чтобы шёл, куда собирался, а его не трогал. Он сам со всем разберётся, не сахарный, не надо его спасать. Антон шумно выдыхает сквозь зубы и прикрывает глаза, вдыхая медленно носом. Кажется, он мысленно считает до десяти, сдерживаясь, чтобы не наорать, — Арсения так психолог когда-то учил. Ну, тот, который бесплатный и в тиктоке, на что-то большее он так и не решился. Подышав и, кажется, успокоившись, потому что феромоны хоть немного перестают быть такими давящими, Антон молча подходит к колодцу, окидывает взглядом ворот, трогает его рукой, примериваясь, и одним точным движением снимает его с креплений. Арсений даже моргнуть не успевает, как тот уже лежит на траве. Антон следом достаёт из кармана какую-то железяку, пару раз ударяет ею, и ворот, который Арсений мучил часами, поддаётся, разваливаясь на составные части. — Там шплинт был, — бросает Антон, не оборачиваясь. — Ты его молотком глушил, а надо было просто вытащить. Арсений всё также молчит, чувствуя себя полнейшим идиотом и глядя на то, как ловко работают чужие руки. Антон быстрыми движениями разбирает ворот, откладывает в сторону годные детали, а ржавые отбрасывает ногой. — Сварю новый, — в итоге говорит он, поднимаясь и отряхивая руки. — Завтра поставлю. А ты... Он наконец поворачивается и смотрит на красного от затопившего стыда Арсения в упор. Его взгляд падает на окровавленный бинт, следом — на трясущиеся губы, которые Арсений отчаянно кусает, чтобы до кучи ещё позорно не разреветься перед ним. Хотел доказать себе и, чего греха таить, Антону, что на что-то годен, но облажался, как и всегда. — Руку покажи. — Не надо, — выдыхает Арсений, пряча руку за спину, совсем как ребёнок, не желающий признаваться родителю, что сделал что-то, за что его точно поругают. — Само заживёт. — Руку, я сказал. Голос Антона меняется, в нём больше не звенит злость, только глухая требовательность. И ещё что-то, чего Арсений не может распознать за гулом собственного пульса в ушах, но от чего внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Он медленно вытаскивает руку из-за спины. Антон шагает ближе, берёт его за запястье осторожно, но крепко. Разматывает, чуть морщась, грязный старый бинт и придирчиво осматривает порез. Палец, тёплый и шершавый от натруженных мазолей, проводит по краю раны, и Арсения прошивает током от этого прикосновения. — Глубоко, — констатирует Антон, и Арсений хмурится — он-то подумал, что царапина пустяковая, но, как всегда, ошибся. — Обработать надо. Да и зашить бы, но... — он вздыхает, вскидывая брови и поджимая сухие губы. — В деревне с этим туго — фельдшер раз в неделю приезжает, чтобы по домам пройтись и помощь какую старикам оказать. Ладно, — он отпускает руку Арсения и кивает в сторону дома, — пойдём. Сам справлюсь. — Не надо, — Арсений руку к груди бережно прижимает и испуганно мотает головой. Мысль о том, что Антон будет держать иголку над его всопоротой кожей, крутит живот до сводящих спазмов. — Правда, не нужно, я сам. — Заткнись уже, — беззлобно обрывает его бессвязный поток слов Антон. — И иди в дом. — Ладно... — сдаётся Арсений, прикрывая глаза. Кажется, если дело касается Антона и его намерения что-то сделать, лучше не спорить, а смириться и молча подчиниться. Всё равно из этой битвы Арсений не выйдет победителем. — Иди, я сейчас. Он уходит, а Арсений остаётся стоять посреди двора, глядя на своё бледное, усеянное родинками, запястье, где ещё горит кожа от чужого прикосновения. Запах базилика острой, властной пеленой всё ещё висит в воздухе, заглушая всё вокруг. Арсений вдыхает его полной грудью и почти задыхается от нахлынувших чувств. Он заходит в дом и послушно садится на табурет, тупо уставившись в стену. Через несколько минут входит Антон, держа в руках жестяную коробку — старую, с облупившейся краской, явно из бабушкиных запасов. — Аптечка Ольги, — подтверждает он, ставя коробку на стол. — Я её после... после всего собрал и к себе унёс. Лекарства её, ну, которые не пригодились. А это вот, — он открывает крышку, достаёт пузырёк с перекисью, бинт, стерильно упакованную новую иглу и клубок ниток, — это свежее. Я в аптеку ездил, взял, думал, вдруг кому надо будет. Вот и пригодилось. Арсений смотрит на его сосредоточенное лицо, испещрённое признаками взросления. Надо же... Они так давно в последний раз виделись, но даже это не мешает Арсению сейчас чувствовать себя рядом с ним, как прежде. Так же тепло и безопасно. Всё так же по-родному. — Спасибо, — выдыхает он. — Но... зачем? Я ведь уже сказал, что справлюсь, тебе не обязательно помогать. Антон не отвечает. Он просто берёт его руку, укладывает на стол, смачивает кусочек марли перекисью и принимается обрабатывать рану. Арсений тут же забывает все свои вопросы и шипит рассерженным котом от жжения, дёргается, пытаясь уйти от болезненных прикосновений, но Антон только крепче сжимает запястье и просит тихо: — Сиди смирно. Движения его профессиональны и без лишней суеты. Он промакивает рану, убирая присохшую корочку крови и налипшую грязь, и принимается за наложение швов, взявшись за иглу. Арсений зажмуривается, чтобы не видеть этого, впивается ногтями здоровой руки себе в ногу и позволяет себе только тихо скулить, когда игла протыкает кожу насквозь. — Ещё немного, — доносится до него тихий голос Антона. — Ты молодец, городской, хорошо держишься. Чуть-чуть осталось. Арсений всхлипывает и кивает часто-часто, стараясь не двигать лишний раз рукой. Вскоре слышится щёлканье ножниц, обрезающих нитку. Антон накладывает чистую повязку и закрепляет бинт тугим бантиком. И только закончив, поднимает глаза. Они сидят так близко, что Арсений чувствует его неторопливое дыхание на своей щеке. Запах базилика заполняет всё вокруг, смешиваясь с его собственной земляникой, сейчас такой сладкой, что у самого язык вязнет в сахаре, и от этого смешения кружится голова. Омега внутри него тоненько скулит, тянется к знакомому альфе, требует близости. Хочет поблагодарить за заботу, которую Арсений не чувствовал на себе уже столько лет, что и не счесть. Хотя бы что-нибудь. Хотя бы обняться, на пару секунд уткнуться носом в твёрдую грудь. Ну, пожалуйста... Антон смотрит на него долгим, нечитаемым взглядом, и прежде чем Арсений подаётся своей сущности в желании попросить больше, он медленно переводит глаза на его губы. Всего на секунду, но Арсений замечает и замирает в ожидании. Но Антон резко отдёргивает от него руку, будто обжёгшись, рывком встаёт и отходит к двери. По лицу неприятно бьёт воздухом от этих резких движений. — Завтра колодец доделаю, — бросает раздражённо через плечо. — А ты больше не лезь. Понял? — Антон... — Я сказал — не лезь. Дверь хлопает, и Арсений остаётся один. Он сидит неподвижно, в упор глядя на свою перевязанную и пульсирующую в месте швов руку, и чувствует, как по щекам снова текут слёзы. От накрывшего с головой одиночества. От чёртовой нежности к этому суровому бородатому альфе. От отчаянного, безнадёжного желания быть ближе, которому никогда не суждено сбыться. Он подносит перевязанную руку к лицу, вдыхает запах бинта, смешанный с едва уловимым ароматом базилика, оставшимся на коже от касаний, и закрывает глаза. Антон не свободен. Ему есть, о ком заботиться, и к кому возвращаться домой. Он счастлив, а Арсений только всё портит. Но глупое сердце наотрез отказывается слушать и мириться с такой реальностью.