Не целуй меня, пока пахнешь земляникой

Вечер опускается на деревню плотными сиреневыми сумерками, разливая между домами горьковато-сладкий запах полыни и нагретой за день пыли. Арсений сидит за круглым столом, подперев щёку кулаком, и смотрит, как горит в печи огонь. Алые всполохи ложатся причудливыми тенями на стены и дощатый пол и отражаются искрами в глубоких, сейчас неподвижных, голубых глазах Арсения. После того как Антон ушёл, больше ни слова не проронив, Арсений ещё долго возился во дворе. Он перебирал рассыпавшийся хлам в сарае, где пахло мышами и ржавым железом, выносил на улицу старые доски, которые уже никуда не годятся. Самое приятное в этом всём — физическая работа спасала от лишних мыслей, которые роем пчёл всё продолжали жужжать в голове, не давая спокойно вдохнуть этот густой вечерний воздух. Спина после нагрузки ноет, рука под повязкой пульсирует тупой болью, но это даже приятно. Как будто он не зря получил эту травму, будто это знак всем вокруг и себе, что вот, он такой молодец, так старался сделать хоть что-то, что аж поранился. Глупо таким гордиться, но Арсению пока больше, в общем-то, и нечем. И общая усталость такая приятная, честная. Не та, выматывающая нервы, от бесконечных встреч и дедлайнов, а простая, человеческая, когда тело просит отдыха, а шум в голове наконец-то замолкает, смытый этим покоем. К вечеру в доме становится прохладно, сырой воздух с озера заставляет поёжиться, и Арсений поднимается, чтобы подкинуть дров в печь, но взгляд падает на старый бабушкин шифоньер в углу. Тот самый, с резными дверцами и выдвижными ящиками, пахнущий старым деревом и нафталином, куда в детстве было запрещено лазить, хотя и очень хотелось. «Там, Сенечка, самое ценное лежит, не для детских рук» — так говорила бабушка, и в её голосе слышалась такая тайна, от которой у маленького Сени захватывало дух. Сейчас эти ящики манят по-другому: не из-за детского импульсивного желания нарушить запрет, а от предвкушения прикоснуться к тому, что осталось от бабушки, от прошлого и от него самого — того мальчика, который бегал по этим половицам босиком и верил, что лето будет длиться вечно. Арсений медленно, с какой-то внутренней опаской, подходит к шифоньеру, проводит ладонью по прохладным, чуть шершавым доскам. Нос дёргается, чувствуя знакомый запах дерева и чего-то неуловимо сладкого, пускающего дрожь по телу одним лишь осознанием — так пахнет его детство. Первый ящик открывается со скрипом, в нём аккуратно лежат стопки выглаженного белья и едва слышно пахнут лавандой. Во втором друг на друге устроились какие-то старые платки, кружевные салфетки, вышитые заботливыми руками, тоненькие перчатки и несколько мотков ниток. Третий ящик заедает. Арсений тянет сильнее, и когда тот наконец поддаётся с протяжным, жалобным скрипом, изнутри вываливается ворох бумаг: старые, потёртые от времени, фотографии и пожелтевшие конверты, облепленные марками и исписанные каллиграфическим почерком. Арсений опускается коленями прямо на пол и начинает всё перебирать. Пальцы касаются матовой, шероховатой поверхности старых снимков. В век цифровых технологий он уже и забыл, что это такое: буквально держать в руках собственные и чужие воспоминания, ощущая их вес и хрупкость. Глаза загораются от того самого детского любопытства, когда добрался до чего-то, что было скрыто от него, но наконец-то попало в руки. Больше, в общем-то, все эти бумажки ни для кого никакой ценности и не имеют. Только для Арсения. Он цепляет пальцами фотографию с мамой и папой. Такие молодые, счастливые, ещё до того, как всё пошло наперекосяк. И он сам стоит рядом с ними с широкой улыбкой, в которой не хватает двух передних зубов, смешной такой, с огромным букетом ромашек в руках. И бабушка у крыльца, в своём любимом цветастом платке. Арсений проводит пальцем по её размытому изображению, и ком подступает к горлу. Скользнув взглядом на другие бумажки, он вдруг замирает, узнавая корявые линии, неловкие штрихи детской руки. Его рисунки? Нет, эти нарисованы явно не им: линии увереннее, твёрже, хотя и всё так же по-детски неуклюжие. Он хмурится и разворачивает первый рисунок, сложенный в четыре раза. Раскидистые деревья, круглые кусты, а между ними изображено что-то похожее на нору или пещеру. Две фигурки с тонкими ручками и ножками замерли у входа. — Да ладно... — Арсений ахает, прикрывая ладонью распахнутые в изумлении губы. Пальцы, держащие рисунок, начинают заметно подрагивать, а на глазах против воли выступают слёзы, застилая картинку мутной пеленой. Внизу с явным старанием печатными буквами выведена корявая надпись: «НАШЕ ЛОГОВО. СЕКРЕТ!!!» Руки Арсения начинают дрожать всё сильнее. Он с трудом сглатывает образовавшийся в горле ком, промаргивается, чтобы картинка перед глазами стала чётче, и переворачивает рисунок. На обороте только дата, выведенная бабушкиным аккуратным почерком: «Рисунок Тоши, 9 лет. Подарил Сене на память о лете». Тоши. Антона. Его Тохи. — Господи... — шепчет Арсений, и голос срывается на хрип. Он лихорадочно роется в ящике дальше, в надежде найти то, что всплыло в памяти слишком внезапно и резко. Пальцы жадно перебирают пожелтевшие письма, открытки, какие-то квитанции — и вдруг натыкаются на что-то твёрдое, завёрнутое в старый носовой платок. Арс вытаскивает его, бережно кладёт на колени и разворачивает дрожащими руками. Клык. Большой, желтоватый, с острым кончиком. Тот самый подарок, за который Арсений потом пролил немало слёз, потому что подержал в руках всего ничего, пока не лишился его насовсем. Арсений тихо шмыгает носом, не обращая внимания на стекающую по щеке слезу, и подхватывает пальцами лежащий рядом кожаный шнурок, на который когда-то был нанизан клык. Порванный, испачканный землёй и грузом обиды. Арсений смотрит на него и на время проваливается в прошлое. Всё вокруг схлопывается, запах дома и топящихся дров в печи смешивается с влажным, терпким запахом леса, и скрип половиц сменяется шелестом листвы под ногами. *** Ему снова семь, и перед взором раскидывается то самое лето, когда ещё всё было хорошо. Трава казалась зеленее, воздух — чище и слаще. Арсений был счастлив приехать к бабушке не только потому, что по ней соскучился, но и из-за одного кудрявого, лопоухого мальчика-альфы. Городской Арсюшка всё никак не мог нарадоваться, что у него появился такой близкий, хороший друг, к тому же ещё и взрослый — Антону уже девять лет исполнилось, между прочим! — и вместо того, чтобы бегать с альфами-сверстниками или пытаться привлечь внимания кого из омег, Шастун выбрал возиться с городским. Арсению это безумно льстило. Рядом с Тохой он чувствовал себя не просто «тем городским», а частью чего-то настоящего и важного. — Ты только тихо, — шепчет Тоха, сжимая его ладошку в своей. Рука у него тёплая, чуть влажная, как и всегда, когда мальчик волнуется или переживает, но пальцы у него крепкие, уверенные. Такие приятные, что хочется водить по ним своими, прослеживая каждую костяшку, но Арсений только слегка хмурит бровки и встряхивает головой — глупости какие! Антон цокает, коротко закатывая глаза, и снова шикает на него: — Если будешь топать, как слон, волчица нас учует и уйдёт. Тогда ничего не увидим. Маленький Сеня серьёзно кивает, стараясь дышать как можно тише, чувствуя груз ответственности на себе. Он вообще старается быть тихим и послушным, потому что Тохе хочется угодить, понравиться на каком-то подсознательном уровне. Тоха знает лес так, как будто сам вырос под одним из деревьев. Будто он и лес — одно неразделимое целое. Сеню это всё завораживает и немного пугает. Ему страшно и волнительно быть в такой необузданной лесной чаще, где нет взрослых и нельзя позвать на помощь. Но если Тоха берёт его за руку и ведёт куда-то в самую тёмную тьму сквозь деревья и листву, Арсений идёт, не раздумывая. Потому что с Антоном ничего не страшно. Антон будто воплощение этого леса, его хранитель, и раз он пускает Сеню в свои владения, значит, Сеня этого достоин. — Сюда, — Тоха отводит в сторону ветку, пропуская его вперёд, и шепчет, указывая пальцев вперёд: — Смотри. Сначала Арсений ничего не видит: очередные кусты, кривые корни старого дерева, влажная после дождя земля, присыпанная прошлогодней листвой, сладко пахнущей прелью и щекочущей ароматом нос. Но затем он улавливает небольшое движение. Там, в ямке под корнями, копошится что-то живое. Он замирает, боясь дышать, голубые глаза распахиваются в изумлении, а сердечко трепыхается в грудной клетке от обрушившегося в мгновение страха и восторга. Четыре серых комочка с зажмуренными глазками, такие слепые, пока ещё беспомощные, тычутся друг в друга и пищат тоненько. — Ой... — выдыхает Сеня, и на глазах у него против воли выступают слёзы от восторга и того, что это всё взаправду. — Тоха... они настоящие... — А ты думал, — Тоха улыбается широко, довольно, тоже поглядывая в сторону волчат с какой-то собственной, внутренней гордостью. — Я их недавно нашёл, только никому не говорил. А тебе вот показываю, потому что ты свой, тебе можно. — Свой? — Сеня поднимает на него глаза, мокрые от слёз. Хлопает длинными ресничками часто-часто и дышит урывками, стараясь быть тише. Это слово отзывается в груди теплом и каким-то новым, неизведанным ранее, чувством ответственности. — Ну да. — Тоха смотрит на него серьёзно, почти сурово для своих девяти лет. — Ты не как те из города, которые мусор бросают и ветки ломают. Ты слушать умеешь, с тобой можно делиться тайнами, я уверен. И я чувствую, что ты не предашь. У Арсения немного голова кружится от понимания: Антон впускает его в самое сердце своей дикой природы, доверяет ему кодекс леса, по которому живёт сам. Предать такое доверие — значит не просто обидеть друга, а доказать, что он недостоин даже на шажок приближаться к этому миру. Антон лезет в карман своих протёртых на коленях штанов, вечно испачканных смолой, и достаёт что-то, зажимая тут же в кулаке и протягивая. — На. Это тебе. Арсений опускает глаза, утирая попутно нос рукавом лёгкой кофты, уже где-то испачканной грязью. У Антона на ладони лежит волчий клык, просверлённый у основания и нанизанный на кожаный шнурок. — Это оберег, — поясняет Тоха, пока Сеня заворожённо смотрит на подарок. — Я его нашёл на днях, отнёс нашему плотнику, а он дырку вот просверлил и сказал, от беды защитит. Лес тех, кто с оберегом ходит, своими считает, так что носи, ты давно уже свой. И пока Арсений приходит в себя, крутя на повторе в голове: свой-свой-свой, Антон обходит его со спины и сам надевает шнурок ему на шею. Пальцы у него прохладные, кожа сразу же мурашками покрывается, но Арсению до этого нет никакого дела. — Спасибо, — шепчет он, поднимая искрящиеся благодарностью глаза и проводя пальцами по клыку. Поверхность чуть неровная, приятно ощущается под подушечками пальцев. — Я никогда-никогда его не сниму, обещаю. — И никому про логово не рассказывай, — добавляет Тоха строго, выставляя вперёд палец. — Это тайна, наша с тобой. Если расскажешь, волчата пропадут. Понимаешь? — Понимаю, — кивает Сеня. — Ни за что никому не скажу, обещаю. Они сидят, прижавшись плечами, в кустах до самого вечера, наблюдая, как огромная, серая волчица с умными жёлтыми глазами кормит и ухаживает за детёнышами. Время от времени она косится в сторону двух мальчиков, наверняка ощущая их присутствие, но не рычит и не уходит. Тоха говорит, что это потому, что они тихо сидят и не желают ей и её малышам зла. — Она нас приняла, — шепчет он Сене на ухо, его горячее дыхание пахнет апельсиновой газировкой, привезённой Арсением из города, и спелыми яблоками с сада. — Мы теперь тоже часть её стаи. И Сеня чувствует, как от этих слов внутри разливается тепло, а губы так и ползут расплыться в широкой улыбке. Он — свой. *** А через три дня ему снятся кошмары. Волчата, скулящие от страха и оставшиеся в огромном, страшном мире без мамы. Волчица, которая никак не может найти своих детёнышей, от безумия метаясь из стороны в сторону и попав в ловушку, отступая назад от горящего в лесу пламени, пока не натыкается на ствол дерева. Оранжевые языки пламени лижут её серые лапы и ложатся косыми бликами на слезящиеся от страха за жизнь своих детей жёлтые глаза. Арсений просыпается в слезах и с громким, пронзительным криком. Бабушка прибегает сразу же, обхватывает его в кокон из одеяла руками, гладит по голове, успокаивает, прижимая к себе и покачивая из стороны в сторону. — Что случилось, Сенечка? Что такое приснилось, обидел кто? — Нет, — всхлипывает он, без задней мысли делясь переживаниями с близким человеком, как и привык. В этом вся его природа — искать утешения, делиться и говорить, а не замалчивать собственную боль и страхи. — Я боюсь за них... за волчат... Они там маленькие совсем, вдруг с ними что-то случится? Бабушка Ольга замирает, её рука на лохматой голове внука чуть вздрагивает, но тут же возобновляет поглаживания, а голос звучит нарочито мягко: — Какие волчата, Сеня? И он рассказывает. Не всё, конечно, — точное место он не называет, Тоху не выдаёт, просто говорит, что есть в лесу логово с маленькими волчатами, и ему страшно, что они или их мама погибнут. Бабушка слушает молча, не вставляя ни слова, не реагируя ни звуком на его рассказ, лишь говорит под конец: — Не бойся, родной, я попрошу Федотыча, лесника нашего, присмотреть за ними. Он добрый, он их не обидит. Просто поглядит со стороны, всё ли у них хорошо. Так и тебе спокойнее будет. Сеня кивает, наспех вытирая слёзы. Ему и правда становится легче, взрослые же умные, они знают, как правильно поступить. Федотыч присмотрит, и волчата будут в безопасности. Он даже не думает, что это может считаться предательством. Он ведь просто хочет, чтобы волчатам было хорошо, он не понимает, что нарушил главный закон Тохиного мира: тайна, доверенная тебе, священна. А он, по своей омежьей, ищущей опоры натуре, переложил груз этой тайны на взрослого. Через два дня они с Тохой идут проверять логово. Сеня чувствует неладное ещё на подходе и оказывается прав: Тоха вдруг замирает, вытягиваясь в струнку, втягивает носом воздух с шумом, и лицо у него становится совсем чужим, его черты заостряются и пугают. — Что? — шепчет Сеня, делая едва заметный шаг назад. Почему-то всё внутри скручивает и так и кричит: беги! Но он остаётся стоять и вглядываться в похолодевшее в одночасье лицо друга. — Что случилось? Тоха резко выдыхает и срывается с места вперёд, ломая кусты и ветки, безжалостно топча жёлтые, только распустившиеся, одуванчики. Они прибегают на их место, и у Арсения воздух застревает в лёгких. Тело сковывает коркой льда, руки подрагивают, выдавая волнение, а он всё никак не может отвести распахнутых глаз от пустой, зияющей пустотой, ямки. Трава примята, на земле остался след большого сапога, а на ветке — красная тряпица, привязанная к сучку. Чужой, омерзительный в этой обстановке запах железа и пота перебивает привычный дух леса. — Нет... — выдыхает Тоха. Голос у него ломается, звенит натянутой струной от подступающих к горлу слёз, но он сдерживается изо всех сил. — Нет, нет, нет... Его ноги подкашиваются, он падает на колени, трогает траву, будто вслепую, водя ладонями по ней, не обращая внимания, что грязь забивается под ногти, нюхает её, как обезумевший зверь, и Сене становится впервые по-настоящему страшно. Тоха всегда был самим воплощением слов уверенность и сила. А сейчас он похож на раненого зверя, завывающего от своей боли. — Тоха... — Кто? — Тоха резко оборачивается, и Сеня в испуге отшатывается — такого лица он у него никогда не видел. Зелёные глаза горят бешенством, искусанные губы трясутся, щёки мокрые от слёз. Антон никогда не плакал, не при нём точно. — Кто, Сеня? Кому ты сказал? — Я... я никому... я только бабушке... но я не называл место! Я просто боялся, что они погибнут, и она сказала, что Федотыч присмотрит, только посмотрит, и всё... Он лепечет, захлёбываясь словами, пытаясь объясниться, оправдаться хоть как-то, что не желал плохого, никакого злого умысла у него не было. Но Тоха уже не слушает. — Ты... рассказал, — выдавливает он. Каждое слово влетает Арсению в грудь, точно пущенный рогаткой камень. — Я тебе доверил самое главное. Самое... А ты побежал и проболтался, как типичная омежка, не умеющая держать язык за зубами. — Антон плюётся словами, точно ядом. — Я не типичная омежка! — всхлипывает Сеня. — Я хотел помочь! — Помочь? — Тоха вскакивает, вспарывая кроссовками землю под собой, и Сеня пятится вслепую, спотыкаясь о корни. — Из-за твоей «помощи» они пропали! Волчица их унесла, потому что здесь чужим пахнет! Федотыч тут наследил, тряпку свою дурацкую повесил! И теперь их нет! А если он вообще их пристрелил?! — Они просто перешли в другое место... — пытается возразить Сеня, но все слова кажутся не теми, слишком слабыми на контрасте с обжигающей яростью Антона. — Они же теперь просто в другом месте, и всё... — Заткнись! — Тоха орёт, и от этого крика у Сени сердце останавливается. Они никогда не ссорились, Антон всегда был к нему добр, даже если злился. — Ты даже не понимаешь! Это был наш секрет! Только наш! А ты взял и всё сломал! Ты слабый! Ты испугался и побежал к своей бабке, как маленький! — Я не маленький! — ревёт Сеня в ответ. Из-за слёз уже не видно чёткого очертания, но перекошенное злобой лицо друга он запомнит на всю жизнь. — И я не хотел! — Ты чужой! — Тоха подходит ближе, и в глазах у него мешаются слёзы и злость, перемешанные в страшную смесь. — Я ошибся, ты здесь чужой. Ты просто приезжаешь на лето, играешь и веселишься, будто для тебя это всё понарошку, а потом уезжаешь в свой город дальше жить. А мы живём здесь по-настоящему! И лес — наш, и тебя, предателя, он никогда не примет! Он дёргает Сеню за ворот футболки на себя и под его тихий писк срывает с шеи шнурок с клыком. Шнурок рвётся, больно царапая кожу. — Отдай! — кричит Сеня, пытаясь выхватить, не обращая внимания на горящую от натяжения кожу. — Ты не заслужил! — Тоха сжимает клык в кулаке, костяшки пальцев белеют от напряжения. — Уезжай в свой город и забудь сюда дорогу! Забудь меня и не приближайся никогда больше! Он разворачивается, с силой швыряет его подарок в кусты и убегает в лес, ломая ветки и даже ни разу не оглядываясь. Секунду Сеня слышит только удаляющийся треск, а потом наступает звенящая, оглушительная тишина, в которой слышно лишь, как колотится в груди его собственное сердце. Маленький Сеня остаётся один у пустого логова, глотая слёзы и вдыхая смешанные в густую смесь запахи леса и горького, вязнущего на языке, базилика с привкусом разочарования. Он плачет долго, свернувшись в комочек у дерева, пока слёзы не кончаются вовсе. Его наказали за саму его суть — за потребность делиться, говорить, искать утешения у старших. Он усваивает этот урок себе на подкорку: проявление заботы и уязвимости приводит к катастрофе и изгнанию. Успокоившись, он подбирает в кустах сорванный клык, сжимает в ладошке и бредёт домой, ничего не видя перед собой. На следующий день неожиданно приезжают родители, настроенные биться с сыном до победного, чтобы зачем-то срочно забрать его в город, но мальчик, на их удивление, даже не сопротивляется. Только просит несколько минут, срывается с места и бежит к дому Тохи. Стоит под окнами, кричит, зовёт его, прося выйти хоть на минутку и снова заливаясь слезами. Но окно всё так же остаётся закрытым, штора даже не шевелится. В машине, когда деревня остаётся позади, Сеня зажимает в кулаке клык — позже он отправит его по почте бабушке, не желая больше видеть, как самое болезненное напоминание собственной слабости. Он молчит всю дорогу, родители думают, что он просто устал, набегался и надышался свежим воздухом. А он думает, что умер. *** Арсений сидит на полу, сжимая в руке волчий клык, и по щекам у него текут слёзы. Взрослые, горькие, с солёным привкусом страха и обиды прошлого, который он снова и снова слизывает языком с губ. — Я не хотел, — шепчет он в пустоту, мотая головой и всхлипывая громче. — Я просто боялся за них. Я хотел, чтобы они были в безопасности. Для него вся эта история, детская и по-своему наивная и, может быть, глупая для кого-то, стала отправной точкой. Он раз и навсегда запомнил простую суть: «Если я проявлю свою истинную, уязвимую натуру и поделюсь с кем-то чем-то сокровенным, меня отвергнут». Его перфекционизм, его городская маска, его вечный контроль — всё это броня против того самого детского страха, который отпечатался в сознании горящей яростью в зелёных глазах бывшего друга. Клык холодит ладонь. Арсений подносит его к подрагивающим губам и касается ими в мягком, полном боли поцелуе. В нос бьёт слабый, едва уловимый запах леса. — Прости, — шепчет он. — Прости меня, Тоха. За окном уже темень, где-то вдали ухает сова, в печи догорают угли, роняя последние алые отблески на стены, а Арсений всё сидит на полу, перебирая детские рисунки, и беззвучно, отчаянно плачет, впервые за многие годы позволяя себе эту слабость. Он вдруг понимает, зачем приехал. Не дом продавать, не память бабушки чтить. Он приехал, чтобы найти повзрослевшего, но всё ещё своего Тоху, посмотреть ему в глаза и попытаться объяснить то, что двадцать лет назад объяснить не смог. Пальцы гладят корявую надпись на рисунке. Клык ложится обратно в платок, рисунки складываются стопкой сверху. Арсений закрывает ящик и долго сидит рядом, прислонившись спиной к шифоньеру. Завтра он пойдёт к Антону и попробует начать этот разговор. Но в глубине души, там, где живет тот семилетний мальчик, уже поселился холодный ужас. Антон всё помнит и, наверное, никогда его не простит. Но он пойдёт не с надеждой на примирение, а как преступник, уставший ждать приговора вне стен тюрьмы. Пойдёт, чтобы услышать его лично. И, может быть, впервые за двадцать лет, Арсений позволит себе надеяться, что этот приговор будет не таким страшным, как тот, что он вынес себе сам.