Мессия для проклятых

Adelitas Way - Criticize

— Когда-нибудь, Дазай, ты совершишь глупость, которую не сможешь объяснить сам себе, как бы ни старался. Когда-нибудь при максимально удачном раскладе ты выкинешь все карты на стол и проиграешь партию. А сделаешь ты это ради другого человека. Не ради себя и своей выгоды. А, скорее всего, даже в ущерб себе и своей выгоде. Тогда мы с тобой и вмажем на брудершафт. Только тогда, Дазай. Раньше этого срока даже думать забудь. — То есть вместе мы не закинемся никогда? — Дазай натягивает на лицо разочарованную гримасу. — Пари? — вскинув брови, предлагает Дилан. — Невыгодное какое-то пари, — бормочет Дазай, но протянутую руку, тем не менее, жмёт. — Ода, разбей! — орёт Дилан, крепко впиваясь в ладонь Дазая острыми ногтями. — Вы — просто чокнутые, на такое спорить нельзя, — возмущается Одасаку, подходя к ним ближе и ребром ладони разбивая крепко сцепленный замок из двух рук. — Время покажет, Осаму, — игнорируя Оду, скалится Дилан, — время покажет.

***

Таких людей, как Дилан Дрейман, надо содержать в особых учреждениях. Желательно, нацепив на шею мощный ошейник с шипами вовнутрь, раздирающими кожу до кровавых потёков. И под строгим наблюдением охраны, которая при любой попытке бегства переломает ноги. Учреждения должны быть оборудованы допотопными и не очень приборами для воздействия на мозг, а полки медицинских кабинетов должны ломиться от разнообразия седативных препаратов и транквилизаторов. В соседней палате наряду с Дилан обязательно должны содержать таких людей, как Осаму Дазай. Иначе это всё просто не имеет смысла. Они вместе будут блаженно улыбаться, пуская слюни от обилия медикаментов, вместе будут собирать одну на двоих доску шизофреника. А потом, в один прекрасный день, когда толерантность повысится, и врачи ещё не будут в курсе, они просто подорвут это учреждение, наслаждаясь фееричным зрелищем и криками. Или перережут друг другу вены, завороженно наблюдая, как из пульсирующих ран вытекает кровь. Или смешают в запредельных количествах ненавистные таблетки и просто однажды не проснутся. Возможно, однажды в специальном учреждении Осаму Дазай свернёт Дилан Дрейман шею, с наслаждением вслушиваясь в приятный хруст костей. Как знать. Дилан впервые появилась в жизни Одасаку, когда оказалась причастна к крупному делу по обороту наркотиков, над которым Дазай и Ода вместе работали. Протянуть ниточки к ней оказалось невозможно, и девушку отпустили. А Одасаку внезапно помешался на другом человеке той самой, отчаянной любовью, которая бывает у подростков. Этот особый вид любви обошел Одасаку стороной, но оглушительно настиг в семнадцать лет. Ода охаживал девушку долгих четыре месяца, всегда натыкаясь на неизменные отказы. Но потом её равнодушие дрогнуло, и они начали встречаться. Дазай многое бы отдал, чтобы забыть недолгие, первые и последние, отношения Одасаку как страшный сон. Дилан не понравилась ему ещё на допросе, а когда она замаячила в жизни Сакуноске, Дазай откровенно её невзлюбил. И стал ненавидеть, видя, как она высасывает из Одасаку жизненные силы. Дилан была старше Оды на пять лет, и она прекрасно понимала, что делает; осознавала, как её поступки отражаются на Одасаку. Дазай ненавидел её за постоянные нервные срывы друга, хроническую бессонницу и начавшую распускаться депрессию. Дазай без конца повторял, что эти отношения не приведут ни к чему хорошему, но Оде было откровенно плевать. Он как будто подсел на психованную диллершу, так же плотно, как Дилан сидела на наркоте, и не собирался ничего менять, наивно надеясь, что тучи развеются и всё станет лучше. Что он приспособится, что Дилан изменится. Дазай понимал, что этого никогда не произойдёт и не мог вытащить друга из болота, как бы ни пытался. Весь этот кошмар продолжался около трёх месяцев, пока однажды Дилан не пришла в их с Одасаку квартиру, дружелюбно держа в руке бутылку виски. Ода должен был вернуться с работы где-то через полчаса, Дилан об этом точно знала. Интуиция вопила о надвигающейся буре, но Дазай, сцепив зубы, разлил напиток по стаканам. Когда он отвернулся, чтобы вытащить из холодильника лёд, Дилан разбила бутылку о его голову, и Дазай потерял сознание. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем он пришёл в себя. В тот момент он почувствовал только оглушительную головную боль и ощутил иррационально стоящий колом член, на который насаживалось податливое тело. Периферийным зрением Дазай зацепил мечущуюся фигуру Одасаку в дверном проёме и снова погрузился во тьму. Ода ни в чем его не обвинял, понимая, что Дазай просто попался в чужую сеть манипуляций. Но его отношения с Дилан оборвались также резко, как и начались. Одасаку приходил в норму, возвращаясь к жизни, начал чаще улыбаться, снова стал спокойным и сдержанным. Становился собой после изматывающего кошмара. Тогда Дазай испытал к психованной девушке сложную палитру эмоций из уважения с примесью благодарности вместо уже набившей оскомину ненависти. И ощутил, что в чём-то они с Дилан похожи. Возможно, именно поэтому Дазай настолько сильно невзлюбил её с самого начала, ведь нет в зеркале отражения уродливей, чем своё собственное. Он решил подтвердить свои догадки и приехал в студию на окраине. Взломав многострадальный замок и зайдя внутрь, Дазай понял, что не только Одасаку было тяжело в течение полутора месяцев после расставания. В квартире было не просто грязно, в жилище Дилан царили хаос и смрад, всюду валялся мусор. Ди сидела на кухне, сосредоточенно стреляя по батарее пустых бутылок. Стекло, звеня, взрывалось в воздухе, пахло оружейной смазкой и порохом. Дилан, шмыгая носом, передёрнула затвор и взяла последнюю бутылку на прицел. — Ты ведь любишь его, — в наступившей тишине голос Дазая показался особенно громким. — Что толку? — равнодушно пожала плечами та, продолжая сидеть спиной и опуская руку с оружием. Дазай обошёл сгорбленную фигуру и присел на корточки. Он пальцами приподнял её голову, заглядывая в лицо. Красные от недосыпа и её черт знает чего глаза Дилан слезились, губы были искусаны до крови, а на грязных от оружейной смазки и пыли щеках отчётливо виднелись дорожки не высохших слёз. — Каждый раз, когда я буду разрезать вены сердечком и потом показывать ему результат, Одасаку будет думать, что это — его вина. Каждый раз, когда я буду лежать на полу в собственной блевотине без сознания — он будет думать, что это он не доглядел. Каждый раз, снимая с моей шеи веревку, подцепленную за крюк в потолке, он будет думать, что мог бы это предотвратить. Не мог, Дазай. Проблема никогда не будет в нем, ты это знаешь как никто другой. Одасаку не спасёт весь этот грёбаный мир, как бы сильно ему не хотелось. Мне слишком дорог этот человек, чтобы обрекать его на подобную жизнь. — И поэтому ты разыграла целый спектакль, втянув в это ещё и меня? — Иначе он не уходил, ты сам видел. Лучше пусть он ненавидит меня за всё, чем я являюсь, чем любит за то, чем я никогда не смогу стать. Дазай кивнул, соглашаясь. Девушка, покачиваясь, встала на ноги, но не успела сделать и двух шагов, как начала падать. Дазай, чертыхаясь, поймал её в последний момент и отнёс в комнату. Уложив Дилан на кровать, он принялся за уборку в квартире.

***

Ода окончательно приходит в себя настолько, что начинает снова общаться с Дилан. Та щедро снабжает его нужной информацией насчет дел и периодически приходит в гости. Ода действительно понимает тот урок, который она ему преподнесла, больше не лезет к ней с попытками возобновить отношения, но и другие романы не заводит тоже. Дазай же постепенно слетает с катушек, и в те дни, когда Одасаку нет в городе из-за работы, на краю пропасти его страхует именно Дилан. В этом они, наверное, похожи как никто другой — в страсти к саморазрушению и вере в бессмысленность существования. Ода делает Дилан дубликат ключей от их квартиры, когда та в очередной раз вытаскивает Дазая из окровавленной ванны. Ди тогда зашивает Дазаю вены, приговаривая: “Вот от меня его судьба отвела, но с тобой он возиться будет, наверное, до самой смерти”. Когда Дазаю поручают вести дело, связанное с Накахарой Чуей, он уже знает, с кого будет тянуть информацию. Однако Дилан не даёт ни единой зацепки ни в тот момент, когда он пытается мягко вести переговоры, ни тогда, когда он переходит к откровенному шантажу, и уж тем более тогда, когда шантаж сменяет рукоприкладство. Когда после очередной неудачной облавы Накахара снова оставляет его с носом, Дазай в очередной раз отправляется к Дилан. В ответ на категоричный отказ сотрудничать он выходит из себя и перерезает ей горло. Захлебываясь кровью, Ди булькающе смеётся и говорит, что Дазай помешался. Натурально помешался на личности главы исполнительного комитета. “У тебя друг в коме, Дазай, а ты носишься с Накахарой как потерпевший!”. Эти слова набатом стоят в голове, когда он, зашипев, отдирает её руки от кровоточащего горла и зашивает рваную рану. Похороны Одасаку оседают рваным пеплом где-то в глубине души, но не больше. Друг умирал слишком долго, к его смерти можно было привыкнуть за этот год, как бы не был внезапен сам факт его кончины. И поэтому ремарка Дилан о том, что он помешался, выныривают из омута памяти во время его работы с Чуей в качестве напарника. Дазай, скрипя зубами, признаёт, что бешеная психованная сука в очередной раз оказывается права. Получив нужную информацию насчёт пропажи эсперов по почте, он начинает распутывать клубок, гонимый каким-то непонятным ему самому желанием быстрее найти концы. Дазай прочёсывает все известные ему контакты, в том числе и в мафии в поисках зацепок. “Тот, кто владеет информацией в этом городе — владеет всем”, — сказала Дилан когда-то давно, и Дазай всегда был с ней согласен. Цепь событий довольно тривиально приводит к Люпину, где всегда начинаются самые геморройные дела. Недолго думая, Дазай скидывает Чуе адрес, хотя он мог бы проследить за приезжим самостоятельно. Дазай убеждает себя в том, что информацией делиться нужно, ведь они — напарники, хотя всё его естество протестует против такой опрометчивости. Он старательно гонит от себя мысли, что это — лишь очередной предлог, чтобы увидеть Чую. Мысль кажется абсурдной и неуместной абсолютно, поэтому Дазай заталкивает внутренний комок противоречий подальше, решив сосредоточиться на деле. Вопреки собственным убеждениям он не может перестать наблюдать за Чуей, классифицируя его жесты, взгляды, мимику и раскладывая в мысленной папочке всё по списку. Дазай не может перестать любоваться им, когда напарник выходит из себя или в очередной раз закатывает глаза. Во время очередного спора Чуя бьёт Дазая в солнечное сплетение, но тот лишь отстранённо подмечает, что Чуя — очень тактильный человек, который прячет такую умилительную слабость за вспышками агрессии. Скидывая Анго адрес и короткое сообщение о произошедшем, Дазай снова вспоминает слова Дилан о том, что когда-то он облажается ради другого человека. Вечером, перебирая в памяти события последних недель, он с раздражением осознаёт, что Ди оказалась права и в этом тоже. Взгляд цепляется за полотенце, которое он прихватил из квартиры Чуи накануне, бросил в стирку и просто-напросто забыл о нём. Запуская стиральную машину, Дазай снова и снова возвращается мыслями к ледяным глазам Чуи, в которых оказывается до безобразия много оттенков. Если присмотреться, конечно. Если знать, где искать. Он решает снова попытать удачу с психованной сукой, потому что не только она оказалась права. Оказался прав и Одасаку, который говорил, что рано или поздно он перестанет считать ходы на шахматной доске и начнет чувствовать. С чувствами, конечно, было сложно, но расчёт ходов в присутствии Чуи точно сбоил, что навевало на неоднозначные мысли. Когда Дилан направляет на него излюбленный глок, Дазай уже знает, что он будет говорить. Он понимает, как это прозвучит. И догадывается, как Дилан отреагирует. Та незамедлительно проверяет на вшивость, скашивая глаза на Чую. Однако руку с оружием не убирает, продолжая сверлить Дазая взглядом. Дазай знает: если она усомнится хоть в одной мимической морщинке — выстрел прогремит тут же. Но он только что подписал капитуляцию всей своей жизни, и поэтому плевать. Когда Ди опускает глок, Дазай осознаёт — его поняли. Когда Дилан практически сразу выдаёт информацию, Дазай не сомневается — ему даже сочувствуют. Но когда она прописывает адрес у Чуи на предплечье, Дазай чётко понимает — его предостерегают. Как минимум, не обосраться. Как максимум — не обосраться феерично, иначе Дилан вырвет ему хребет через ноздри, нашинкует си-четыре и подорвёт. Дазай понимает, что обосрался, когда со дня смерти Одасаку проходит девять дней. Он скидывает Дилан смс и уходит в ванну, задумчиво прихватив с собой пару бритв из кухонного ящика. Та вламывается спустя двадцать минут, аккурат в тот момент, когда Дазай заносит лезвие над запястьем. Зашипев, она с размаху бьёт его кулаком в челюсть, бритва выскальзывает из рук, Дазай ударяется затылком о край бортика. Дилан вытаскивает его за волосы из воды, Дазай, поскользнувшись на кафеле, падает на пол, ударяясь лицом. Дилан рывком переворачивает его, усаживаясь сверху, и смыкает руки на горле. Она игнорирует кашель, игнорирует закатившиеся глаза и останавливается только тогда, когда зрачок начинает расширяться, а пульс становится слабее. Обессиленно убирает ладони от чужого горла и встаёт, давая Дазаю побольше личного пространства и драгоценного воздуха. Тот кашляет и жадно вдыхает необходимый организму кислород, перед глазами пляшут черные точки, его откровенно мутит. — Полегчало? — отдышавшись, спрашивает Дилан. — Спасибо, — благодарно сипит Дазай. Ди кивает и уходит из ванной, давая Дазаю время прийти в себя. Она возвращается чуть позже, держа в одной руке две стопки с жидкостью ядовито-зелёного цвета, а в другой — телефон. Дилан хмурится, бегая глазами по экрану, потом блокирует устройство и убирает в карман. Дазай неверяще распахивает глаза, когда понимает, что она предлагает ему сейчас сделать. — Ты серьёзно? — Пари есть пари, — пожимает плечами та. — За Одасаку? — За Одасаку! — соглашается Дазай. Они скрещивают руки и пьют. Смесь просто отвратительно горькая, но результат всегда того стоит. — Иди хоть приоденься что ли. Не трясти же тебе мудями всё утро, — поморщившись, выдаёт Ди. Вход происходит внезапно, звуки становятся приглушённей и мягче, а мир искрится красками. Изображение окружающего мира режут глаза яркостью и чёткостью картинки, Дазаю хочется улыбаться и много говорить. Дилан тоже хочет много говорить, поэтому они сидят на кухне, пьют воду и вспоминают Одасаку. Дазай не забывает спросить её о складах на юге, про которые ему удалось узнать слишком мало, но Ди лишь качает головой. — Страшно, Осаму. Оттуда не возвращаются люди, это действительно дико, — устало говорит она непривычно ласковым голосом. Дилан щёлкает зажигалкой и передает Дазаю вторую сигарету. Он кивает, принимая информацию к сведению, и залипает на клубы дыма. Но в итоге Дазай всё же не выдерживает и спрашивает Дилан о Чуе, и та снова уходит в отказ. “Сам разбирайся со своим дерьмом, Дазай, и меня в это не втягивай”, — резко пресекает она начавшиеся вопросы, прикусывая нижнюю губу. Выход случается резко. Дазаю просто жизненно необходимо сейчас лежать, очень хочется. Он ложится на кровать, закрывает глаза. Мозг абсурдно выдает кучу несвязной и абсолютно бредовой информации, прогоняя сюрреалистичные картинки в голове. Резко прошибает на пот и озноб, и именно в этот момент к нему присоединяется Дилан. Он стискивает её влажную ладонь следующие полчаса, иногда открывая глаза, а потом снова их закрывая, чтобы погрузиться в странные игры воображения. Лицевые мышцы буквально сводит от напряжения, потому что улыбка никуда не пропадает. В очередной раз открыв глаза, Дазай понимает, что звуки больше не так ласкают слух, а предметы не кажутся вокруг такими яркими. Он выпускает руку Дилан и уходит в душ. В этот раз обходится без эксцессов, и он возвращается на кухню, где Дилан уже готовится ко второму заходу. Внезапно Дазай слышит странные звуки около входной двери. Выйдя в коридор, он резко открывает её и застывает на месте, столкнувшись с Чуей лоб в лоб. Дазай откровенно любуется растрепанными рыжими волосами и домашней одеждой, в которой Чуя выглядит так уютно. Он замечает посиневшие синяки на хрупких ключицах, когда пропускает гостя в дом и идёт рядом, вдыхая кажущийся невероятно приятным запах. Дазай знает, что Чуя вчера вернулся на работу, а все предыдущие дни не покидал дом. Кроме того, Дазай прекрасно помнит, что синяков на теле Чуи абсолютно точно не было в их последнюю встречу. Кусок пазла, оглушительно скрипнув, встаёт на место, когда он вспоминает переговоры в агентстве и неоднозначную реакцию Чуи на своего босса. Дазай думает о том, что он хочет вырвать Мори горло голыми руками за то, что тот делает с Чуей. Дазай думает о том, что ему хочется надеть на Чую ошейник и приковать к себе, не позволяя другим людям с ним взаимодействовать. Когда Чуя начинает шуршать на кухне, Дазай ловит себя на странной мысли, что это — лучшее, что случалось с ним за последний год. Дом кажется домом, когда в нем присутствует другой человек, это — неоспоримая истина. Чуя выглядит действительно мило в домашней одежде и с растрепанными волосами, и Дазай откровенно им любуется, жадно впитывая и разглядывая каждую деталь. Хочется спрятать его от всего мира, но не для того, чтобы присвоить себе, хотя, положа руку на сердце, себе присвоить хочется тоже. Но нет, сейчас Дазай ловит какое-то странное желание служить и защищать. Наверное, именно это имел в виду Одасаку, когда говорил, что Дазай будет чувствовать и прекратит считать наперед. Считать наперед всё же приходится, это получается автоматически. Дазай даже не задумывается о том, что считывать свои и чужие ходы уже настолько въелось в подкорку головного мозга, что это уже просто невозможно контролировать. Он хочет подтвердить свои выводы, ему нужно получить ответы здесь и сейчас. Дазай хочет знать, насколько Чуя в западне. Слова вылетают изо рта прежде, чем проходят стадию согласования с мозгом, но любое недовольство собой смывает сразу, как он проводит пальцем по нежной коже. Чуя удивительно пахнет, аромат пробивается даже через сожжённые слизистые и заставляет сжиматься что-то внутри в болезненный ком, которому Дазай пока не может найти чёткого определения. Снова хочется улыбаться, цвета оглушительно вспыхивают новыми красками, а звуки обволакивает непривычная мягкость. Когда Чуя откидывает его на стол, Дазай фиксирует только то, что волосы Чуи играют ослепительно ярко в лучах солнца, а глаза стали пронзительно-голубыми. Дазай думает, что это — самое красивое, что он видел в своей жизни. Удары сыплются один за другим, однако Дазай хватается за ускользающую мысль о том, что смерть от рук Чуи Накахары — лучшая смерть. У Дазая возмутительно высокий болевой порог, что и спасает в этой ситуации. Отдельно обжигает острым приступом благодарности к Дилан за то, что на десерт она приберегла тот самый порошок. Он не любит боль, но знает, что сейчас будет больно. Он не чувствует её остро, когда Чуя разрывает мышцы, но знает, что организм вернет ему сторицей, как только дурман спадет. Крик вырывается из горла скорее инстинктивно, нежели от того, что ему на самом деле плохо. Дазай знает, что в любой момент может остановить Чую, но иррационально не хочет этого. Дазай впитывает в себя чужую ярость и отчаяние, смакует их где-то в подсознании и думает только о том, что даже с перекошенным от злобы лицом Чуя — самое красивое, что ему когда-либо доводилось видеть. Он цепляется за эти мысли все то время, пока его вдалбливают в стол и не может сдержать расползающееся внутри восхищение. Чуя кажется ему прекрасней самой Смерти. Дазай никогда прежде ни о чем так не думал. Он никогда прежде не проводил таких вопиющих и кощунственных параллелей. Запахи крови и Чуи смешиваются в помещении, окутывая, дурманя голову, хотя, казалось бы, куда еще больше? Он восхищён этими первородной яростью и агрессией, потрясен ими до глубины души и пребывает в подобии транса, когда его накрывает оргазм, вышибающий все остальные мысли. Когда Чуя, сдавленно зарычав, изливается внутрь, по венам Дазая Осаму расползается холодная решимость. Он понимает, что и на трезвую голову думал бы так же, поэтому сцепливает на запястье Чуи пальцы, не давая ему сбежать. Больше — нет. Дазай тащит его в комнату, удивленный тем, что Чуя покорно плетётся следом. Он валит Чую на кровать, вдыхает пьянящий запах и не может отказать себе в удовольствии накрутить рыжий локон на палец, любуясь потрясающим оттенком. Чуя распахивает свои невозможные глаза, в которых плещется слишком много эмоций разом, но Дазай уже решил всё за них обоих. Перебирая шелковистые пряди, он слышит, как дыхание Чуи выравнивается, и откидывается на постель, понимая, что ему хочется говорить. Ему нужно, просто жизненно необходимо поговорить хоть с кем-то прямо сейчас, потому что в одного весь этот ядреный коктейль эмоций и обломков мыслей его просто разорвёт к херам собачьим. Дазай аккуратно целует Чую в затылок и идёт в коридор за наушниками и телефоном. Единственный человек, который может его понять, принимает видеозвонок спустя несколько бесконечно долгих мгновений. По ту сторону экрана его придирчиво осматривают, а потом наушники взрываются демоническим хохотом. — Я знала, что это так закончится, я, блядь, просто знала! Вот скажи мне, — Дилан выравнивает камеру и выдыхает дым, — как нужно доебать человека, чтобы он настолько вышел из себя? — Задать прямой вопрос, на который, очевидно, не захотят отвечать, — улыбаясь, пожимает плечами Дазай. — Выглядишь так, будто тебя пиздили всем районом, — продолжает хохотать Дилан. — Чуя меня изнасиловал, — кисло сообщает в камеру Дазай, не прекращая скалиться в подобие улыбки. Дилан затыкается на секунду, еще раз его осматривает, а потом разражается новой порцией смеха. — Да-да, давай, ни в чем себе не отказывай, очень весело, — сконфуженно бормочет Дазай, отходя к столу. — Это. Просто. Обоссаться, Дазай, честное слово, ну ты и конченный, — рвано выдыхает Дилан, пытаясь отдышаться. — Скажи спасибо, что Накахара тебя не убил вообще. — Он был близок, — Дазай вставляет в зубы сигарету и щёлкает зажигалкой. — Хотелось бы мне посмотреть на его лицо, когда он понял, что тебе только в кайф. — Мне кажется, он не понял, — наверное, безумие Дилан заразно, иначе никак нельзя объяснить то, что ему тоже хочется смеяться. Над ситуацией, над собой, над всем. — У меня два вопроса, Дазай. Зачем, а, главное, нахуя ты к нему полез? — Хотел посмотреть, как далеко он зайдет и насколько сильно Мори держит его за яйца. — И что, как ощущения? — Как в сказке, — уныло делится наблюдением Дазай, закуривая. Дилан снова начинает хохотать как ненормальная, а Дазай понимает, что его действительно отпускает. Они снова говорят обо всём и ни о чем одновременно, но в какой-то момент организм всё же дает сбой, не привыкший к такому ожесточенному третированию нервной системы. Второй выход случается быстрее первого, но более плавно. Как ни крути, Дилан прекрасно знает своё дело. Видя, как остервенело Дазай прикусывает без того кровоточащие губы, она понимающе кивает, говорит, что ему пора и отключается. Дазай тащится в душ, лежит в пустой ванной, как ему кажется, час, но на деле он знает, что прошло не больше двадцати-тридцати минут. С трудом поднявшись на ноги, он титаническим усилием воли заставляет себя принять душ и обработать задницу и лицо. В очередной раз вернувшись на кухню, он бросает взгляд на телефон. Время только перевалило за десять утра, но Дазай ощущает неприятную слабость. Он понимает, что у него есть ещё одно дело, которое необходимо сделать прямо сейчас. Прикинув в уме необходимое время, Дазай высыпает из оставленного Дилан зипа остатки порошка. Носоглотку привычно обжигает, таймер обнуляется, он начинает собираться. Перед выходом он еще раз целует Чую в рыжий затылок и оставляет на тумбе около кровати принадлежащий Оде комплект ключей от квартиры.

***

Дилан, шатаясь, падает ему в руки. Дазай ловит её. Самому себе признаться страшно — но не отпустит, не сможет. Не сейчас. Слишком хорошо её понимает. Слишком родной она ощущается. Похожей. Ни разу не видел её такой. Дазай знает — он подсмотрел за ней в момент максимальной уязвимости, его и быть здесь сейчас не должно. Просто… Не знает, в чём дело. Чутьё? Едва ли. Тоска? Едва ли. Внезапное беспокойство? Возможно. На самом деле, то, что происходило между Дилан и Одой, было чудовищно с самого начала. Было неправильно. Но. Но. Положа руку на сердце, Дазаю периодически хотелось так же. Сидеть и, обнявшись, смотреть на звёзды. Дилан, к слову, очень любила крыши (хах, интересно, почему) и просто до усрачки боялась окон. Шипела, как кошка, взгляд становился стеклянным, поза — напряжённой. Сильнее окон Дилан ненавидела только зеркала. И оно было в её доме всего одно — мелкое, сколотое, с паутиной трещин в углу. Дилан никогда не бросала туда случайного, косого взгляда, как это было свойственно всем людям. Просто игнорировала сам факт существования отражающего стекла. Ни больше ни меньше. Иногда они с Одой готовили вместе, чаще в квартире Оды и Дазая, в своём жилище Дилан вообще с огромным скрипом признавала посторонних. Исключением был Одасаку, который, зная об этом загоне, заходил к Ди в гости только в исключительных случаях. В те моменты, когда Дилан гремела посудой у них на кухне, а Ода просто… Просто смотрел сияющими глазами влюблёнными? на неё, перепачканную в муке, вытирающую пот со лба, моющую посуду, Дазай ощущал себя… Пусто. Неправильно. Неуместно. Когда Ода, проходя мимо, целовал Ди в щеку, а она, ласково ласково, чёрт возьми, Дилан вообще не умеет улыбаться ласково заправляла ему прядь за ухо, у Дазая внутри черепной коробки разгоралась настоящая война. Потому что ему, в целом, никто и не нужен был никогда. У него был Ода, и этого ему всегда казалось более, чем достаточно. Но вот в эти моменты, в моменты близости Оды и Дилан, случайным свидетелем которой Дазай каждый раз становился, он задумывался: а что, если у него когда-нибудь будет так же? Будет ли хоть один человек во всей этой стране (мире?) способный его понять? Хоть кто- то, кто будет прикасаться к нему так же, как Ода прикасается к Дилан, передавая ей пачку сигарет, трепетно сжимая худые пальцы? Кто-нибудь, кто будет смотреть только на него, не видя и не замечая никого вокруг? Кто-нибудь, на кого Дазай сможет посмотреть так же? Знать, что тебя поймут? Примут? Чувствовать это каждой клеточкой тела, каждой фиброй своей больной и сломанной души? Дилан светилась рядом с Одой. В те редкие минуты, когда всё было хорошо, Дилан, мрачная, злая как тысяча чертей, ядовитая и опасная, рядом с Одасаку становилась маленькой беззащитной девочкой, не иначе. Игривой и ласковой. И плевать, что за спиной девочка прячет глок, и упаси Господь обидеть её избранника — внутренности с асфальта полиция соскребать будет очень долго. В те минуты, когда у них всё было хорошо, Дилан становилась другой. Живым, искренним, счастливым человеком. Кем-то, кем она никогда не была. Кем-то, кем она даже подумать не могла, что станет когда-либо. Кем-то, кого до усрачки пугало происходящее, ведь было слишком хорошо, чтобы быть правдой. А яд, он плещется внутри, не может не вырваться наружу. Сломанное навсегда останется сломанным, как долго ты это не склеивай. И однажды разобьётся, разлетится на множество осколков. От старости. От ненадёжного клея. От чистой случайности, да это и неважно. Просто рано или поздно всё склеенное обязательно треснет. Так не бывает, что старые вещи стали внезапно новыми, без единого скола и царапины. — Уходи, — шипит Ди ему на ухо. Дазай только качает головой. — Я не добивать тебя пришёл, — тихо говорит он, и Ди поднимает на него затравленные глаза. У мертвеца глаза живее, чем у Дилан сейчас. — Мертвецы уже давно в могиле, Дазай. Нам остаётся только им завидовать. Она пытается вырваться, но Дазай держит её крепко. Она пытается съездить ему по лицу, но мажет, а Дазай перехватывает её руки, прижимая к себе крепче. — У тебя силы нет совсем, — усмехается он, стискивая худые запястья. У Дилан глаза ввалились в глазницы, кажется, что ещё немного — и выпадут нахрен из глазниц. И слезятся так сильно, что Дазай не сразу замечает, что Дилан плачет. Без остановки, капли стекают по щекам, и их догоняют новые, которые падают на острые ключицы. Дилан замечает его пристальный взгляд и дёргается как от удара. А Дазай тянет её с коридора в кухню. Подальше, подальше от двери. Взгляд цепляется за окровавленный нож на столе, Дазай хмурится. Останавливается, выпускает её на секунду и проводит ладонью по бедру. Дилан в лёгком платье, поэтому Дазай всё равно чувствует. Пальцы ощупывают бугры на чужой коже, размазывают кровь по ногам, бередят свежие раны. — Пусти, — шипит Дилан, продолжая трепыхаться. И Дазай отпускает её. Дилан сразу тупит взгляд в пол, её заносит — снова, — и Дазай в очередной раз не даёт ей упасть. Одной рукой притягивает к себе, а другой сжимает скулы, заставляя поднять голову и посмотреть в глаза. Дилан прерывисто дышит, но не отворачивается — не может. Безвольно обмякает в его руках, и только облизывает пересохшие от слёз губы, подаваясь ближе. — Сделай хоть что-нибудь, — её дыхание оседает у Дазая на губах, — хоть что-нибудь, чтобы я почувствовала себя живой. И подаётся вперёд, прикусывая ему нижнюю губу. Дазай отвечает. Целует её нежно, трепетно даже, боясь сильнее задеть или ранить. Ощущение — дурное, поганое. Будто подсмотрел за ней в апогей уязвимости, будто оказался не там, где должен был, будто сейчас грязью пачкает чужое, сокровенное. Губы у Дилан солёные, больные, потрескавшиеся. Дилан отстраняется, разрывая поцелуй. — Чувствуешь? — спрашивает Дазай, ощущая металлический привкус крови на языке. — Хоть что-нибудь чувствуешь? — Нихуя, — скалится Дилан. — Нихуя не чувствую с того самого дня. Дазай кивает. Так он, в общем-то и думал. Дилан без Оды — мертвец, по которому могила уже давно плачет кровавыми слезами. Ей никто не нужен был, и не нужен будет уже до конца. Гипертрофированная красота уродства, моногамное воплощение порока — это про неё. Больная, ещё до Оды, изломанная, с кровавой кашей вместо души. Прицепленная степлером к Земле непонятно зачем и непонятно ради чего после Оды. И ведь боятся же люди мёртвых, но бояться надо живых. Вот таких вот живых мертвецов надо бояться. — Спать пошли, — говорит Дазай, наблюдая, как Дилан, шатаясь, отходит к столу и тянется к стакану. Дилан кивает, а потом Дазай слышит, как у него мимо уха со свистом пролетает стакан и врезается в стену, тут же разбиваясь. И следом Дилан издаёт нечеловеческий вой, полный злобы и отчаяния, а дальше — двадцать пятый кадр. Ди с невесть откуда взявшейся силой переворачивает стол на кухне. Двумя руками, как долбанный Халк в американских фильмах. Грохот стоит адский, со стола летит всё: бутылка коньяка, окровавленный нож, глок, обойма и пули. Дилан падает на пол рядом со столом и тянется рукой к ножу, но Дазай оказывается быстрее. Он выбивает отработанным движением лезвие у неё из рук, но Дилан пружинит от пола и кидается к нему, взревев. Они катаются по полу, Дилан пальцами хватает горлышко бутылки и пытается всадить его Дазаю в шею, но Дазай в итоге всё равно оказывается сверху, вдавливая Ди в пол и пытаясь зафиксировать её руки над головой. Дилан, обезумев, выпускает розочку и когтями вцепляется ему в руки, раздирая бинты, превращая их в мешанину из марли и тряпок, выгибается, пытаясь сбросить Дазая с себя, но сил у него всё же больше. Глаза у Дилан безумные, полные ненависти, но пока не очень понятно, кому именно её ненависть адресована. Паршивому миру, прогнившему насквозь, жизни, себе самой, и, может быть, самую малость — ему. За то, что Оду не уберёг. За то, что подвёл. Смог существовать дальше. Не жить, но хотя бы существовать. Дилан вот не смогла. Наврял ли пыталась, конечно, но в итоге ведь всё равно не смогла. Дазай снова видит слёзы, которые копятся в уголках глаз, и просто не может не любоваться этим бессилием, отчаянием, злобой. Дазай не сразу замечает, что глаза Дилан сменили цвет — теперь на него смотрят красные радужки, в которых фиолетовыми разводами плещется ненависть. — Он любил тебя. Такой, какая ты есть, знаешь ведь… — Пиздёж, — рычит Дилан. — Пиздёж чистой воды, Дазай, не пизди мне, ты не пизди. Дилан разжимает руки, прерывисто дыша, её грудь ходуном ходит, и отворачивается. Дазай поднимается на ноги, сгребает её с пола каким-то чудом, а Дилан вцепляется ему в лацканы плаща и плачет. Навзрыд, громко завывая, размазывая слёзы и сопли по бежевой ткани. — Этот город, — всхлипывает она, — город поёт нам о любви и смерти, Дазай. Каждый день, каждый ёбаный день, он не затыкается, Дазай, не затыкается. — Череп и Кости, — кивает Дазай, унося её подальше. Он сваливает Ди на кровать, и она сразу сворачивается в комок, пачкая кровью светлые простыни. Дазай присаживается рядом, подушечками пальцев очерчивает шрамы, оставленные кем-то когда-то очень давно. На плечах, на щиколотках, на груди, крылья ангела на спине — всё это сплетается в затейливый рисунок её жизни. Дазай под своими бинтами носит такой же. Дилан плачет, беззвучно всхлипывая, дрожит. Дазай качает головой, снимает плащ, накрывает её и ложится рядом, утыкаясь лицом в дредастый затылок. Не дышит почти, боясь потревожить лишний раз, нарушить хрупкую идиллию. Обнимает аккуратно со спины, прижимая к себе, стремясь впервые в жизни успокоить, дать хоть немного тепла. Которого у него, впрочем, и нет вовсе. Дазай, задумавшись, проводит пальцем по рваному шраму на шее. Его работа. Он ни о чём не жалеет. Ему не о чем жалеть, он сделал бы так ещё раз, если бы в этом была необходимость. И он знает — Дилан не злится на него за это. У них вообще очень странные отношения — они постоянно пытаются друг друга убить, на дух не переваривая существование кого-то столь похожего, но всё равно не могут довести начатое до конца. Безумно, безумно похожие. А сейчас ещё и делят одно горе на двоих. И он не может пройти мимо, просто не может бросить её так. Не может после того, как видел её счастливой, улыбающейся безмятежно. "Бывшие дети сегодня живут убитыми". Дилан затихает, а Дазай думает о том, что порой ему кажется, что Йокогама высосала из Дилан последние остатки человечности, превратив её сердце в окровавленный ростбиф. А люди не поймут, люди просто не заметят. И навряд ли это простительно. То, что этот город сделал с ней, с Одой, с Дазаем, со всеми ними. — Горечь — в бокале, совесть — в конверте, — тихо напевает Дазай, глядя Дилан по голове. — Город поёт нам о любви и смерти.