Вдребезги

Five Finger Death Punch — Darkness Settles In

// — Я хочу умереть. — Размечтался. // Хэ Сюань протягивает к нему руки и с удивлением замечает, что Ши Цинсюань лежит без сознания. Обмяк в цепях, словно марионетка с перерезанными нитями. Хэ Сюань бегло осматривает Цинсюаня и цокает языком. Ничего серьезного. Займётся им позже. Гораздо больше его сейчас интересует Водяной Самодур, который вывел Хэ Сюаня из себя, заставив подарить ему быструю смерть вместо искупления. Говорят, где-то в далёких землях живёт искусная целительница Вэнь, завоевавшая неоспоримое признание на поприще врачевания. Хэ Сюань давно хотел побеседовать с ней. Он читал её работы и находил их невероятно познавательными и талантливыми. Одна из теорий — о золотых ядрах — нравилась ему особенно, вызывала в душе трепет и будоражила мысли. Дева Вэнь рассказывала о том, что человеческие золотые ядра можно вынуть из тела и пересадить. Согласно её теории, они должны прижиться и восполнить недостаток магических сил, если по какой-то причине владелец оказался их лишён. Тем не менее, дева Вэнь предупреждала, что детали такие операции она рассматривала только в теории, так как подобной практики у неё не было. И больше всего Хэ Сюаня восхищал тот факт, что золотое ядро можно извлечь. И оставить себе. Как память. Совет девы Вэнь ему бы сейчас точно пригодился. Хэ Сюань опасался что-то сделать неправильно, потому что задуманное будет исключительным. Как ни крути, Ши Уду даже после смерти остаётся небожителем, и его сила не соразмерна силам заклинателей, которые осваивают простые практики, тратя почти всю жизнь на то, чтобы сформировать золотое ядро и лишь на шаг приблизиться к небожителям. В этой ситуации злит Хэ Сюаня только одно — он не может пожрать силу Ши Уду, она иного толка, не подвластного демонам, однако… Он ещё раз бросает взгляд на Цинсюаня, распятого, лишённого всего и совершенно беспомощного. Говоря откровенно, Хэ Сюань предпочёл бы никогда не выжигать золотое ядро Цинсюаня, его это не интересовало. Но реальность была такова, что у него не было другого выбора. Ещё при жизни Цинсюань обладал определёнными навыками, потенциалом, пусть и весьма посредственным. Он был неплохим заклинателем, не самым талантливым, но и не ничтожным точно. Однако после перемены судеб всё изменилось. И с тех пор Цинсюаню принадлежало то, что вообще никогда не должно было ему принадлежать. Эти силы и жизнь были Хэ Сюаня и только его. И вернуть себе это Хэ Сюань не мог. Тем не менее он мог лишить Цинсюаня духовных сил, что и сделал, не ощутив ни единого укола совести. И у Ши Уду Хэ Сюань заберёт всё, но не потому что у него было что-то, принадлежащее Хэ Сюаню, а потому что по своим долгам надо платить. Насмешка за насмешку. Кровь за кровь, жизнь за жизнь, силы за силы. Хэ Сюань знает — после смерти заклинателя, простого человека, его золотое ядро распадается. Слишком слабая оболочка не способна выдержать столь мощную концентрацию силы. Но существует и другой исход: стремления и сильные эмоции способны на чудо, и под их влиянием энергия может трансформироваться в нечто иное, теряя свой первоначальный вариант, но всё же. Так зарождается нечисть. Но небожители? Наверное, не просто так небожители не обращаются демонами. Растеряв все силы и последователей, они не могут перерождаться, а после — умирают. Сила их золотого ядра настолько огромна, что ей проще сгинуть, распавшись. К тому же, силы небожителей угасают не сразу, им нужно намного больше времени, нежели простым смертным. И именно этим временем Хэ Сюань планирует воспользоваться. Он подходит к Ши Уду, с отвращением отпинывает его безголовое тело, заставляя перевернуться на спину, и протягивает к его груди руку. Резким ударом Хэ Сюань пробивает его грудную клетку чуть ли не насквозь — настолько сильно ненавидит, настолько сильно хочет смешать с грязью, превратить в кровавый фарш, но понимает, что это уже ничего не изменит. Хэ Сюань ещё не забрал у него всего, и именно поэтому до сих пор не распотрошил кишками наружу. Внутренние меридианы Ши Уду всё ещё полны сил, пусть и не настолько, насколько были полны ими при жизни, но тем не менее. Могущество Водяного Самодура исправно циркулирует по внутренним каналам, хоть и начинает медленно утекать. Значит, прошло ещё не так много времени, и это очень, очень хорошо. Хэ Сюань не позволит ему так просто уйти в небытие, не позволит всей его чудовищной мощи безнаказанно развеяться. Он вырывает золотое ядро с негромким хлюпающим звуком и удовлетворённо кивает. Дело остаётся за малым. Хэ Сюань отходит к алтарю, придвигает к себе невзрачный глиняный кувшинчик, за который заплатил занебесную сумму. Он опускает туда золотое ядро Ши Уду, закрывает кувшин крышкой и в довесок запечатывает несколькими заклинаниями для подстраховки. Вот так. Теперь долги отданы в полной мере. Месть свершилась. Справедливость восторжествовала. Всё, к чему Хэ Сюань так долго и усердно шёл, наконец осуществилось. Память его близких почтена, и всё вернулось на круги своя. И пусть его семью это не вернёт, но долгий, тяжёлый и извилистый путь мести закончен. Хэ Сюань прошёл его весь и заплатил за эту дорогу сполна. Хэ Сюань опускается на колени и отдаёт по три поклона каждому человеку, пострадавшему от губительных действий братьев Ши: и отцу, и матери, и невесте, и сестре. Он молится за покой и мирную жизнь для своих близких хотя бы в том, другом мире, и бесконечно просит прощения за то, что опоздал, не смог сберечь и отомстил так поздно. Он не знает, сколько времени проводит у алтаря в бесконечных молитвах. Теперь, когда всё закончено, он не ощущает внутри ничего. Кровавая жертва принесена, всё свершилось, и это — достойное завершение его пути. Он встаёт на ноги, обходит зал и поднимает с пола голову Ши Уду. Накладывает заклинание, позволяющее предотвратить разложение и гниение, ставит голову на алтарь и тяжело вздыхает. Ему некуда больше стремиться и нечего больше делать в этом мире. Кроме… Хэ Сюань оборачивается. Цинсюань до сих пор лежит без сознания, даже не шелохнется, и Хэ Сюань подходит к нему. По лицу Цинсюаня размазана кровь его брата, Хэ Сюань рукой убирает спутавшиеся волосы с его лба, ещё сильнее пачкая идеальную кожу. Сначала братья Ши своими мерзкими ручонками запачкали его семью и его самого, а теперь он умыл их обоих в крови. Иронично. // — Мин-сюн! Мин-сюн! Прости, прости-прости-прости-прости-прости! — Ты не к тому обратился //. Хэ Сюань щёлкает пальцами, и цепи, сдерживающиеся Цинсюаня, падают на землю. Правильней было бы позволить ему упасть и расшибить себе голову напоследок, но Хэ Сюань действует не задумываясь — ловит худое, слабое тело. Цинсюань действительно очень горячий, его тело пышет жаром, и Хэ Сюань хмурится. Он уже и забыл, что Ши Цинсюань теперь не великолепный Повелитель Ветров — он больше не обладает способностью к исцелению и может умереть от любой, даже самой незначительной хвори. Бывший Повелитель Ветров отныне ничем не отличается от обычных людей: слабых и хрупких. Как и сам Хэ Сюань когда-то. На мгновение Хэ Сюань прикрывает глаза, вспоминая, что в какой-то момент он действительно задумывался над тем, чтобы… Чтобы что? Проявить милость? Снисхождение? Простить? Нет уж. Он смог бы развлекаться с Ши Уду ещё долго. Он знает, смог бы. Да так искусно, что Водяной Самодур сам бы наложил на себя руки, и этим, безусловно, принёс бы в душу Хэ Сюаня намного больше удовлетворения и радости. Но Цинсюань… Хэ Сюань не может сказать, что они близки. И всё же нельзя не отметить, что при общении с ним Цинсюань всегда оставался честным. Он неизменно оставался таким, какой он есть: добрым, честным, открытым. В каждом слове и поступке без тени лукавства. Это не могло не подкупать. Это не могло не вызывать уважения. Можно сказать, что Хэ Сюань в какой-то мере даже проникся к Ши Цинсюаню, но отголосков этих чувств и ощущений оказалось не достаточно, чтобы отступиться от мести. Хэ Сюань тяжело вздыхает. Как бы ему ни хотелось, он не чувствует удовлетворения. Напротив, теперь, когда месть свершилась и Хэ Сюань добился своего, вместе с тем внутри него будто снова открылось огромное жерло бесконечной пустоты, разъедающей его изнутри. — Ты не к тому обратился. Если бы Цинсюань позвал его по имени? Что было бы тогда? Если бы Цинсюань знал его? Не как небожителя Мин И, а как демона Хэ Сюаня, что бы он сказал? Как бы отреагировал? Что бы сделал? Увы, ответы на эти вопросы получить уже не удастся. Хэ Сюань перехватывает Цинсюаня поудобнее и несёт в одну из комнат своего дворца. Если бы Цинсюань не кинулся спасать брата? Если бы он хотя бы раз сделал правильный выбор, как бы всё обернулось? Сотни вопросов раздирают Хэ Сюаня изнутри. Он не хотел заставлять Цинсюаня страдать. Не хотел, это правда. Глупые обиды на то, что Цинсюань жил чужой, украденной жизнью, давно остались в прошлом. Да, в моменте даже эта претензия вылезла наружу, но она была иссохшая, совершенно ненужная и неуместная. Как протухшая рыба, сгнившая до костей. Выбросить и идти дальше. И Хэ Сюань действительно пытался. Выбросить Цинсюаня — его роль в этом осточертевшем спектакле — и идти дальше. Да только сам Цинсюань постоянно крутился под ногами, не желая оставаться в стороне. Хэ Сюань прожил рядом с ним достаточно времени, неплохо узнал его, чтобы и без Ши Уду понять — если бы Цинсюань на самом деле всё давно знал, то ни за что бы так просто не оставил у себя украденную судьбу. Даже если бы они были чужими, совершенно незнакомыми людьми. В этом был весь Цинсюань: он искренне верил в людей и хотел помочь каждому, кому требовалась даже небольшая помощь. Цинсюань, не задумываясь, делал всё от него зависящее, и намного больше. И даже старший брат не смог бы остановить его, вот очевидная истина. Ши Цинсюань никогда его не боялся, не подчинялся Ши Уду, не выполнял беспрекословно все его требования. Цинсюань всегда имел своё мнение по любому вопросу и, что самое главное, умел его отстаивать. Неважно, перед кем: перед братом, другими небожителями, да даже с Мин И он не боялся разгорячённо спорить. Цинсюань умел докопаться до сути проблемы, находил аргументы, противопоставить которым было нечего. И умел убеждать. Хэ Сюань передёргивает плечами, выныривая из бесполезных сейчас воспоминаний и сваливает Цинсюаня на кровать. Он ещё раз осматривает его. Цинсюань часто и тяжело дышит, его лоб покрыт испариной, а закрытые веки беспокойно подрагивают. Хэ Сюань качает головой. Если оставить Цинсюаня так — он просто подохнет, как бродячая собака, по которой проехала повозка из правды. Если дать Ши Цинсюаню возможность выжить, он определённо сойдёт с ума и будет влачить жалкую, ничем не примечательную жизнь и в конце концов всё равно подохнет как бродячая псина. Ирония судьбы — как ни крути, выбора у Цинсюаня нет. Больше нет. Хэ Сюань всё ещё не может заставить себя причинить ему вред. Он прикладывает к его виску два пальца, вливая духовные силы. Это немного, но для исцеления и поддержания жизни вполне хватит. Лечением Хэ Сюань займётся позже, ему надо подготовить снадобья и отвары. Как же давно он этим не занимался. Когда-то давно, ещё в прошлой, человеческой жизни, Хэ Сюань хотел стать чиновником. Но настоящей его страстью всегда была медицина. Что ж, пусть у него ничего не вышло — жизнь Хэ Сюаня представляла собой бесконечную чёрную полосу, в которой сгинули все его мечты, — но приобретённые знания и навыки сохранились и не раз пригодились впоследствии. Пригодятся и сейчас. Хэ Сюань не позволит Цинсюаню сегодня умереть. Да и не только сегодня — долг братьями Ши выплачен с лихвой, теперь Хэ Сюаню уже ничего от них не нужно. Мутить воду больше не за чем. — Мин-сюн! Мин-сюн! От этих воспоминаний на душе становится по-настоящему горько. Цинсюань столько лет называл его фальшивым именем, но так и не узнал, какой же он, Хэ Сюань, настоящий. Цинсюань всегда был так близко, но в то же время так бесконечно далеко. Хэ Сюань не доверял никому и не понимал, почему Цинсюань настолько недальновиден. Всюду враги, а порой самый страшный враг может оказаться лучшим другом. И к чему тогда это всё? Близость, привязанность, доверие. На самом деле, Хэ Сюань с каждым днём всё сильнее убеждался в том, что Цинсюаню в глубине души одиноко. Всегда было. Он умудрялся окружать себя людьми, но это не значило ровным счётом ни-че-го. Если что-то случалось, Цинсюань предпочитал переваривать это в одиночестве, не изливая душу никому из своих многочисленных друзей, даже брату. Может, подсознательно думал, что его не поймут или поймут не так. Может, боялся, что не поймут вовсе. Факт оставался фактом: для других Цинсюань всегда был лёгким на подъём и жизнерадостным Повелителем Ветров, блистательным и ничем не обременённым. Глубже всё равно никто не смотрел. Тем не менее бывали очень редкие дни, когда Цинсюань приходил к Мин И во дворец. Одного только взгляда на него хватало Хэ Сюаню, чтобы понять: сегодня Повелитель Ветров действительно опечален. Потому что тот ни звука не издавал, только смотрел пустыми и безжизненными глазами куда-то вдаль. Хэ Сюань в такие моменты тоже молчал, но никогда его не прогонял. Не зная, что можно сделать, он предлагал Цинсюаню еду, которую тот ел без особой охоты, и предлагал вино, которое ненадолго возвращало Цинсюаня к жизни. После пары чарок Цинсюань начинал говорить, и Хэ Сюань всегда поражался: как можно носить в душе так много боли и отчаяния, но при этом оставаться таким открытым к миру? По непонятной причине ему льстило, что настолько откровенным Цинсюань был с ним и только с ним. Периодически в голову закрадывалась мысль, что, наверное, в другой жизни они с Цинсюанем могли бы стать хорошими друзьями. Хэ Сюань бросает на Цинсюаня задумчивый взгляд и выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь. Казалось бы, сегодня он наконец обрёл свободу, достиг всего, чего так яростно желал. Только вот правда заключалась в том, что и потерял Хэ Сюань не меньше. Цинсюань идёт на поправку быстро. Хэ Сюань проводит с ним примерно половину своего времени. Вторую половину он проводит в молитвенном зале, снова и снова возвращаясь мыслями к своим родным, глядя на голову Ши Уду, будто выжигая в памяти лицо сгинувшего врага. Для себя Хэ Сюань уже принял решение — как только Цинсюань окончательно окрепнет, Хэ Сюань запечатает чертоги Чёрных Вод и уйдёт на покой. Потому что ничего не хочется больше. Потому что всё уже было достигнуто. Его не терзают ошибки прошлого, сожаление, бесконечная боль от утраты, которая, казалось, никогда уже не стихнет. Единственное, что Хэ Сюань ощущает внутри — зияющая пустота, которая разрастается всё сильнее. Принося Цинсюаню еду, меняя ему повязки, пичкая его отварами и снадобьями, Хэ Сюань понимает, что обратный отсчёт до кончины Черновода подходит к концу. Иногда он усмехается, вспоминая о том, какое огромное количество денег должен Собирателю Цветов, но Хэ Сюаню плевать. Хуа Чэн не обеднел за все эти годы, не обеднеет и сейчас. Единственное, что Хэ Сюань хочет успеть перед своей погибелью — и неважно, когда она настанет — поставить Цинсюаня на ноги. Несмотря ни на что, Цинсюань первый на Небесах отнёсся к нему без высокомерия, радушно и открыто встретил после вознесения, а после за все годы поступками доказал, что готов разделить вместе с Мин И и счастье, и горести. И даже если бы у Цинсюаня не осталось ничего, кроме зачерствевшей маньтоу, он бы обязательно отдал её Мин И. Всю. Целиком. Хэ Сюаню были ни к чему такие жертвы, но неблагодарным он себя никогда не считал. Именно поэтому после всего выхаживал Цинсюаня, надеясь хоть так отплатить ему за две сотни лет, проведённые вместе. В один из дней он приносит Цинсюаню новую одежду, чистую, белую, с зелёным узором, похожую на его предыдущие одеяния. Мимолётно в голове проскальзывает сожаление о том, что Хэ Сюань не смог достать более роскошный наряд, но оно тут же гаснет. Цинсюань, завёрнутый по пояс в полотенце, растерянно перебирает пальцами ткань и смотрит в одну точку. — Тебе не нравится? — внезапно даже для себя спрашивает Хэ Сюань. Цинсюань поднимает на него пустые, ничего не выражающие глаза: — Хэ-сюн. — Не называй меня так. Цинсюань кивает, облизывает пересохшие губы, а потом произносит фразу, которую Хэ Сюань меньше всего ожидает от него услышать: — Поцелуй меня. — Что? Что?

День первый

В определённый момент Цинсюаню становится ясно, что как раньше уже не будет. Не будет и всё. Казалось бы, в случае Ши Цинсюаня это было очевидно с того рокового дня в Чёрных Водах. Но нет. Осознание того, насколько сильно всё изменилось, приходит к нему намного позже. Наверное, чтобы дойти до очевидных истин, нужно испытать на собственной шкуре определённый уровень неудач и невзгод. Спустя три месяца после того, как Хэ Сюань оставил его у городских ворот, Цинсюань понимает это. Он ковыляет, опираясь на посох: боль в сломанной лодыжке мучает его, напоминая об ошибках и решении, которое уже не получится изменить. Таков был его выбор, и такова цена, которую он платит. Солнце палит нещадно. Цинсюань останавливается. Логичнее было бы попросить помощи у Наследного принца, но Цинсюань хочет пройти эту дорогу самостоятельно. Так нужно, таково его очередное решение. Хоть что-то в своей жизни он ещё может сделать сам, верно? До деревушки, где начинаются владения Чёрной Воды, Цинсюань доходит уже под вечер. Всех его денег хватит разве что на какое-нибудь захудалое судно. Без еды и ночлега он как-нибудь переживет ещё одну ночь. Но местные люди оказываются на удивление добрыми, поэтому свой путь Цинсюань продолжает уже утром, выспавшийся и сытый. Захудалую посудину, в которой он намеревается переплыть Чёрные Воды и добраться до чертогов их хозяина, Цинсюаню уступают за половину цены. Хозяин лодки долго крутит пальцем у виска, а потом сдаётся, приговаривая: — Молодёжь нынче погибели ищет, совсем не понимают, обалдуи, что творят. Цинсюань в ответ на это только смеётся и продолжает своё путешествие. Он подспудно чувствует, где именно проходит граница, разделяющая Восточное море и Чёрные Воды, но всё равно удивляется, когда видит, что его встречают. Костяные рыбы — или драконы — смотрят на него пустыми глазницами, настороженно замирают. Цинсюань безрассудно протягивает к ним руки и шепчет: — Мне нужно добраться до дворца вашего хозяина, можете мне помочь, пожалуйста? Рыбы молчат, Цинсюань снова берётся за весло: — Мне совсем нечего вам предложить, но я буду благодарен, если вы укажете мне дорогу. Его не покидает ощущение, что морские чудища понимают каждое слово, и он оказывается прав. Рыбы не указывают ему дорогу — они подталкивают своими телами лодку, минуя бурю и ураган. На берегу Цинсюань благодарно кланяется им, но рыбы не уходят. — Мне нечего вам предложить, — тихо повторяет он. И протягивает им руки ладонями вверх — правда нечего, мол. Но одна из рыб, негромко щёлкая костьми, заползает на берег и утыкается лбом ему в тыльную сторону ладони, немного приподнимает его руки вверх. Цинсюань ойкает, а потом переворачивает руки и гладит костяное чудовище по носу. Рыба замирает, и вскоре с тем же треском скрывается в море. Её собратья следуют за ней. Цинсюань какое-то время смотрит им вслед, а после возвращается к лодке. Он достаёт с её дна свои скромные пожитки и вздрагивает, увидев чёрный обсидиановый дворец. Как назло, тропа через лес только одна, та самая, по которой они плутали в ту роковую ночь. Цинсюань старается пройти её быстро, чтобы не погрузиться в омут болезненных воспоминаний. Сейчас нельзя, сейчас не время, ему нужно завершить своё дело, и только тогда он позволит себе снова раствориться в выворачивающем душу кошмаре. Цинсюань заходит в обитель Чёрных Вод и вжимает голову в плечи. Ему дурно находиться здесь, это правда, но не прийти было нельзя. Он хочет забрать останки брата, похоронить Ши Уду на родной земле и почтить его память. Для Цинсюаня это очень важно. Он несколько месяцев решался на этот шаг, и теперь, когда он так близок к своей цели, он не может просто сдаться и отступить. Но в чертогах Чёрных Вод что-то не так, и Цинсюань не понимает — что именно. Он знает, что это безжизненное, мрачное место, но становится как-то тревожно на душе при мысли о том, что его не встретил хозяин этих владений. Он ожидал увидеть Мин И Хэ Сюаня ещё в море, ведь Черновод никому не позволял забредать в свои земли. Однако Цинсюань не столкнулся с ним даже на пороге дворца. Может, что-то случилось? Цинсюань идёт вдоль пустых залов и не может перестать дрожать. Это как ковырять тупым ножом не до конца зажившую рану — всё кровоточит, болит и ноет, но останавливаться нельзя. Потому что ему нужно убрать нарыв, расчистить, чтобы рана в будущем зажила. Иначе никак. Но пытаясь сделать лучше, получается только разбередить её ещё больше. И прекратить не получается при всём желании. Никак. То, что сделал его старший брат, было чудовищным и неправильным. Цинсюань искренне желал, чтобы такого никогда не произошло. Он останавливается около дверей молитвенного зала, но не может заставить себя переступить порог. Просто не находит в себе сил показаться перед людьми, в чьей ужасной гибели был повинен и перед кеми оказался безгранично виноват. Дыхание сбивается. Лёгкие сковывает животный, неконтролируемый ужас, а ноги будто несут его дальше, как можно дальше от источника надвигающегося срыва. Картинка перед глазами размывается. Цинсюань зажмуривается, а потом заставляет себя открыть глаза. Снова и снова. Но продолжает идти. Цинсюань обнаруживает Мин И Хэ Сюаня в постели и, борясь со внутренним страхом, подходит ближе. Хэ Сюань прерывисто дышит, его чёрные волосы разметались на простынях. Цинсюань не знает, как помочь ему, он только приблизительно догадывается, что именно происходит с непревзойдённым демоном. Цинсюань вспоминает недавно подслушанный между двумя демонёнками разговор, которых он встретил по пути сюда. Они что-то кричали про открытие горы Тунлу и про то, что сейчас начнётся. Демонята катались по земле в приступе острой боли, и только благодаря этому не заметили Цинсюаня, который, едва не столкнувшись с ними, как можно скорее шмыгнул в лес. Цинсюань видит перед собой человека — демона — забывшегося долгим, тревожным сном… — Не знал, что на демонах настолько губительно сказывается открытие горы Тунлу, — бормочет Цинсюань, опускаясь перед постелью на колени. Его рука замирает над лицом Хэ Сюаня. Цинсюань не позволяет себе прикоснуться к нему. Цинсюань не думает, не хочет думать о том, что этот человек убил его брата. Что Хэ Сюань оказался совсем не тем, за кого выдавал себя когда-то. Он понимает, что должен ненавидеть его за обман, раскаиваться в содеянном Ши Уду, но чувствует только опустошение. Кажется, что в ту роковую ночь часть его души умерла. Хэ Сюань вырвал её из Цинсюаня, точно так же, как отделил голову от тела Ши Уду. Ши Цинсюань чувствует себя мёртвым. Удивительно, ведь его тело всё ещё остается живым, может дышать и двигаться, но внутри не ощущается ничего, кроме безобразной пустоты, которая не поддаётся никаким описаниям. Возможно, поэтому Цинсюаню удаётся оставаться в более-менее спокойном состоянии. Хотя звучит это ужасно, на самом деле. Ужасно Цинсюань себя и чувствует. Шок после пережитого. Закольцевавшийся кошмар, к которому произошло привыкание. Цинсюань опирается руками на постель и зарывается лицом в ладони, глядя на Хэ Сюаня. Он никогда не врал себе насчёт всего, что касалось Мин И. Просто по каким-то причинам не позволял себе перейти границу дозволенного. Наверное, знал, что его отвергнут. Догадывался, что его чувства не будут взаимны. Но в целом… Со своим положением лучшего друга Цинсюань смирился, причём достаточно давно. Поэтому он уже долгое время совершенно не переживал, что его постоянно отталкивали и возводили стены перед ним. Приспособился, привык, научился не обращать внимания на такие мелочи. Мелочи. Убедил себя, что на самом деле для Мин И он имеет гораздо большее значение, чем тот показывает. Свято верил, что если бы Мин И Хэ Сюань действительно хотел оттолкнуть его, то сделал бы это, не пожалев сил. Однако Ши Цинсюаню всегда будто давали возможность обойти непрошибаемую стену между ними. Специально делали в ней лазейки, куда можно было проскользнуть или пролезть. Какой же легкомысленный самообман. Ши Цинсюаню нестерпимо хочется коснуться волос Хэ Сюаня, но он на секунду замирает — можно ли? Позволено ли? Было ли позволено хоть когда-нибудь? Хэ Сюань открывает глаза и шепчет пересохшими губами: — Ты? — Я не причиню тебе вреда, — начинает тараторить Цинсюань, отшатываясь. — Я просто… просто пришёл. Хэ Сюань отворачивается от него и хрипит: — Пошёл прочь. Ши Цинсюань качает головой: — Ты не добил меня тогда. Стало быть, зачем-то я тебе всё ещё нужен. Хэ Сюань ничего не отвечает — его веки тяжело смыкаются, грудь мерно вздымается и опадает, он снова забывается беспокойным сном. Цинсюань всё-таки решается дотронуться до его лица, убирает спутавшиеся пряди со лба и цокает языком — Мин И Хэ Сюаню совсем паршиво. За то время, что Цинсюань прожил на улице, он немного поднаторел в медицине: ему в этом помогли приютившие его бездомные — выживать как-то надо было. Цинсюань схватывал основы искусства врачевания на лету, благо, какая-никакая база у него имелась. Но вот что делать с захворавшим демоном, он не имел ни малейшего понятия. — Успокойся, — бормочет Цинсюань еле слышно, пытаясь успокоить самого себя. — Господин Хэ исцелится, он не может… Не может не. Ведь правда? — Соберись, — говорит себе Цинсюань. — Соберись. Сейчас нельзя паниковать. Надо… Надо сделать хоть что-нибудь. Казалось бы, найди останки брата да беги, и дело с концом, но Цинсюань не может оставить Хэ Сюаня в таком плачевном состоянии. Господин Хэ умер в тюрьме из-за него. Вся его семья умерла из-за него. Цинсюань качает головой: у него, второго сына семьи Ши, больше нет ни денег, ни былой славы и величия. Даже его имя теперь запятнано кровью четырёх совершенно невиновных человек. — Пяти, — шепчет Цинсюань. — Пяти человек. Цинсюань ещё раз смотрит на кровать — Хэ Сюань кажется ему родным и близким, самым родным и близким за последние столетия. Это кощунственно, но даже к брату Цинсюань не относился так. Он любил Ши Уду, всем сердцем любил, но в какой-то момент — и Цинсюань никогда бы не смог сказать, когда именно это случилось, — всё его естество оказалось словно заточено под жизнь Мин И. «Хэ Сюаня, — исправляет себя Цинсюань. — Его зовут Хэ Сюань». Он встаёт на ноги и тихо выходит из спальни Черновода. Сердце снова начинает заполошно биться, но Цинсюань приказывает себе — иди. Иди и сделай хоть что-нибудь. Он бредёт по коридору, находит знакомую дверь и толкает её. Не сразу, но ему удаётся справиться с ней — тяжелые створки распахиваются, и Цинсюань замирает на пороге. Это та самая комната, где он провёл несколько дней после той роковой ночи. Она навевает воспоминания, жуткие, страшные, отдающие металлическим, зловонным запахом. Цинсюань встряхивает головой, прогоняя такие неуместные сейчас мысли. Перед молитвенным залом ему было до смерти страшно, но теперь он ощущает только некий дискомфорт. Надо просто перебороть себя. Чтобы идти дальше. Чтобы сделать хоть один достойный поступок. Когда Хэ Сюань очнётся, ему потребуется восстановить силы. Нужна будет еда. Мелькает мысль попросить помощи у Собирателя Цветов под кровавым дождём, но Цинсюань останавливает себя. Он ещё раз вспоминает подслушанный между демонами разговор и думает, что сейчас любому демону худо. Особенное время для них. Никто не стал исключением. Ни Собиратель Цветов под Кровавым Дождём, ни Чёрная Вода Погибель Кораблей. Значит, выход остаётся только один — Небеса. Цинсюань достаёт из кармана амулет, которым не пользовался ни разу, и складывает руки в молитвенном жесте. Он отказался от любой помощи Небес, но Пэй Мин всучил ему проклятый амулет и заверил, что, когда Цинсюаню потребуется помощь — он откликнется. Цинсюань возводит молитвы Пэй Мину, и тот отвечает сразу. — Генерал Пэй, — начинает Цинсюань, но его тут же перебивают: — С тобой всё в порядке? Голос Пэй Мина кажется чем-то сродни чуду, явлению из другой, уже позабытой жизни. — Со мной всё хорошо, — спешит заверить его Цинсюань и сразу переходит к делу: — Генерал Пэй, я сейчас нахожусь в обители Чёрных вод… — Ты из ума выжил?! — рявкает Пэй Мин. — Какого гуля ты забыл в Чёрных водах? — Пришёл за останками брата, — равнодушно отвечает Цинсюань, стараясь, скрыть дрожь в голосе. Он не хочет просить о помощи и не не горит желанием её принимать, но речь сейчас идёт не только о нём. — Мне нужна ваша помощь, — продолжает Цинсюань. — Я не знаю, где находятся останки брата, и… — Ну так найди их, пока Черновод не пришёл в себя! — восклицает Пэй Мин. Цинсюань перебивает его, совершенно не удивлённый тем, что Пэй Мин всё знает: — Это невежливо, в конце концов! Не благородно. Генерал Пэй, я не опущусь до подобной низости, и если вы отказываете в моей просьбе, то я попрошу кого-нибудь другого, вот и всё. В сети духовного общения воцаряется тишина, а потом Пэй Мин сдаётся: — Чего ты хочешь? — Мне нужна еда. — Еда? — Мне же надо что-то есть. — Тебе? — И не только мне, вы правы. Чем раньше господин Хэ придёт в себя, тем раньше я узнаю, где находятся… — Цинсюань осекается. Грудь сдавливает чудовищной, немыслимой болью. Взяв себя в руки, Цинсюань продолжает: — Где находятся останки моего брата. Пэй Мин снова молчит, Цинсюань переводит дух. — Ладно, — наконец вздыхает Пэй Мин. — Будет тебе еда. Ещё что-нибудь? — Может быть дров и кухонной утвари. Я пока не осматривал дворец, но не думаю, что господин Хэ держал здесь запасы хоть какой-нибудь еды. Дворец выглядит пустым. — Ты называешь его господином? — Я считаю, что молодой талантливый учёный заслуживает того, чтобы к нему относились с подобающим случаю уважением. А Вы как считаете, генерал Пэй? Пэй Мин возмущённо сопит. Цинсюань терпеливо ждёт. — Я не смогу доставить тебе еду лично, — наконец произносит Пэй Мин. — На Небесах происходит что-то странное, и мне нужно быть здесь. Но я обязательно придумаю что-нибудь. Возможно, тебе придётся встретить сопровождающего. — У меня есть лодка, — с готовностью вызывается Цинсюань. — Я могу добраться до ближайшего селения, и… — Нет, — сразу отрезает Пэй Мин. — Сам ты никуда не поплывёшь. В общем, жди, мне надо подумать. К вечеру всё будет у тебя. Цинсюань чувствует себя совершенно опустошённо после разговора. Он выходит из дворца, спускается к берегу и потерянно садится на песок. Нога болит, рука — тоже, и, к своему сожалению, Цинсюань понимает, что это всего лишь начало. А, может, и не начало вовсе. Может, он заслужил. Ещё легко отделался. Очень легко. Жалкая, бесполезная, совершенно ненужная жизнь. На кой она ему? Задумавшись, Цинсюань вздрагивает, когда к нему подплывает костяная рыба и требовательно тыкается лбом в руку. Ему кажется, что это та же рыба, которая провожала его на берегу — он узнаёт её по сколу около глазницы. Цинсюань нерешительно гладит рыбу по носу — та застывает, глядя на него зияющими провалами. — К вашему хозяину скоро прибудет еда, — говорит он ей. — Поможете мне встретить того, кто её привезёт? Рыба ничего не говорит в ответ, даже не шевелится. Однако Цинсюань замечает, как та едва заметно качает головой в знак согласия. А, может, ему это чудится вовсе — он ни в чём уже не уверен. Он сидит на берегу ещё какое-то время, не позволяя себе провалиться в нестройный хоровод нерадостных мыслей, которые вопреки его желанию закручиваются в голове подобно спирали. Он чувствует себя лишним, но в то же время… А где ещё ему быть, если не здесь? Где сейчас вообще его место? В столице, среди бедняков и попрошаек? Цинсюань ощущает, что ему там не место, и дело вовсе не в их статусе и положении. Он просто… Просто чувствует так, ладно? Как будто это временное. Не убежище, а просто… Просто какая-то нора, где он может перевести дух. Ему не плохо там, нет. Просто… Цинсюань вдыхает полной грудью, втягивая солёный воздух, и замечает на горизонте костяных рыб. Впервые за долгое время он ощущает, что так правильно. Непонятно только — почему, ведь Чёрные Воды окроплены кровью его брата. Однако Цинсюань смотрит вдаль на костяных рыб и ловит себя на мысли, что хочет провести здесь если не всю жизнь, то хотя бы очень долгое время. К сожалению, такой роскоши у него нет и едва ли когда-нибудь будет. Это не его владения, Цинсюань здесь — всего лишь гость, пока хозяин этих мест не придёт в себя и не окрепнет. Цинсюань тяжело вздыхает и встаёт на ноги, ощущая внутри какую-то непонятную ему самому тоску. Возможно, он сожалеет об ошибках, которые уже не исправить. А, быть может, о том, что не задержится здесь дольше, чем того требуют обстоятельства. Хотя ему, безусловно, очень бы этого хотелось. Его несколько беспокоят слова Пэй Мина о происходящих странностях в Небесных чертогах. Но, положа руку на сердце, гораздо больше Цинсюаня беспокоит состояние Хэ Сюаня. Оно всегда его беспокоило. Цинсюань давно воспринимал волнение за него как нечто само собой разумеющееся. Как и свои чувства к нему, впрочем. Есть и есть, что же теперь. Мир не схлопнется от этого. Наверное, даже хорошо, что Мин И Хэ Сюань ничего не знал и ни о чём не догадывался. До того рокового дня. Цинсюань возвращается во дворец. В ожидании еды он начинает искать кладовую. Или столовую. Или кухню. Да хоть что-нибудь, где можно разместить продукты или, если повезёт, готовые блюда. Цинсюань почему-то уверен, что ближе к вечеру Хэ Сюань проснётся, и хочет быть к этому готов. Хотя бы просто приготовить ему немного еды, если не сможет позаботиться о нём по-другому. Цинсюань не то чтобы великий повар, особенно сейчас, со сломанной-то рукой, однако жизнь на улицах его чему-то да научила. И пусть таланты его весьма скромные, ничем больше он всё равно не располагает. Искомое помещение всё же находится, и Цинсюань принимается за уборку. Приходится натаскать воды — и это чертовски тяжело для калеки, но Цинсюань не жалуется, полностью сосредоточившись на процессе. Он отмывает полки от грязи и пыли, придирчиво осматривает место для очага и натирает посуду, которая, к удивлению, во дворце Черновода всё же находится. Когда с уборкой практически закончено, Цинсюань бросает взгляд в окно и видит на горизонте костяных рыб, которые толкают что-то перед собой. Он в спешке заканчивает протирать стол и со всех ног бежит к выходу, позабыв свой посох где-то в углу. Но за посохом приходится вернуться — больную ногу невыносимо сводит от боли, — и Цинсюань, костеря себя за медлительность, всё же выходит из кухни навстречу продовольствию. Когда он добирается до берега, то видит, как костяные рыбы толкают перед собой гробы. Гробы, гули их задери. Гробы! Целых пять штук. — Ого, — присвистывает Цинсюань. — Это очень щедро. Рыбы подталкивают гробы на берег и замирают. Цинсюань кивает им в знак благодарности, но они не уплывают — продолжают безотрывно смотреть на него, не двигаясь с места. Одна, та самая, со сколотой глазницей, стоит ближе всех остальных. Цинсюань неловко ей улыбается и подходит ближе к гробам. Он пытается с помощью трости открыть один из них, чтобы посмотреть, что там внутри и дотащить содержимое до дворца, но оступается, теряя равновесие. Раздаются клацающие щелчки, Цинсюань уже готовится упасть, но ему не дают. С двух сторон его подхватывают рыбы, придерживая его шершавыми костями. — Спасибо, — шепчет им Цинсюань, неуклюже поднимаясь на ноги. — Дальше я… Дальше я сам. Рыбы придвигают к нему гробы ещё ближе, и Цинсюань открывает их легко, почти не прикладывая силы. Это странно. Цинсюань заглядывает внутрь и видит там разные котлы, горшки и кувшины. Он пытается взять один из котлов с едой и с удивлением обнаруживает, что тот легче листа бумаги. А потом до Цинсюаня доходит. Генерал Пэй и здесь о нём позаботился. Магия. Конечно же, Пэй Мин знал об его увечьях и действительно сделал всё от него зависящее, чтобы Цинсюань лишний раз не напрягался. Так вот почему гробов было пять. Пэй Мин выслал с запасом. Остаток вечера у Цинсюаня уходит на то, чтобы подогреть еду и разложить продукты. Он искренне надеется, что те не испортятся. Хотя… Возможно, Пэй Мин предусмотрел и это, заколдовав еду, чтобы та не испортилась. В любом случае, Цинсюань узнает об этом завтра утром. Уже ближе к ночи, когда Цинсюань заходит в покои Черновода, он замечает, что Хэ Сюань как будто даже не шелохнулся. Он, как и раньше, лежит, раскинувшись на кровати, его волосы чёрной волной устилают простыни, а сам Хэ Сюань выглядит бледнее, чем днём. Цинсюань нерешительно ставит поднос с едой на прикроватную тумбу и собирается уходить, когда слышит позади хриплое: — Всё ещё здесь? Цинсюань оборачивается. Хэ Сюань смотрит на него из-под опущенных ресниц, его глаза то и дело закрываются, но он открывает их вновь. — Вам надо поесть, господин Хэ, — не отвечает на его вопрос Цинсюань и взглядом указывает на прикроватную тумбу. Хэ Сюань не шевелится. Вместо этого он сипит: — Подойди. И Цинсюань не смеет ослушаться. Он с трудом передвигает ставшие внезапно ватными ноги и неловко застывает у постели Хэ Сюаня. А потом происходит неожиданное. Хэ Сюань притягивает его к себе — едва ли отдавая себе отчёт в том, что делает — и не выпускает Цинсюаня из рук до утра.

День второй

Утром Цинсюань открывает глаза, чувствуя себя впервые за долгое время выспавшимся. Он пытается встать, но Хэ Сюань держит его крепко. — Господин Хэ, — зовёт его Цинсюань. — Господин Хэ, отпустите меня, пожалуйста. Хэ Сюань никак не реагирует, и Цинсюань пробует ещё раз. — Мин… — начинает он и запинается. Рука, удерживающая его рядом, на короткое мгновение сжимается, и Цинсюань срочно пытается исправить положение: — Хэ-сюн. Пожалуйста, отпусти меня. Мне надо… Его отпускают практически сразу. — … по нужде, — заканчивает Цинсюань замогильным голосом и встаёт на ноги. Удивительно, но он не чувствует боли в сломанной руке и ноге. Как будто ночью Хэ Сюань неосознанно вливал в него духовные силы, позволяющие исцелиться. Цинсюань собирает тарелки, оставшиеся от вчерашнего ужина, и семенит на кухню. Он с осторожностью нюхает и осматривает еду. Она действительно не испортилась за ночь, и Цинсюань хмыкает, понимая, что Пэй Мин её всё же заколдовал. Цинсюань складывает тарелки на поднос и относит их в комнату Хэ Сюаня, думая, что тот проснётся ближе к обеду. В голове также мелькает мысль о том, что Хэ Сюаню, наверное, было неприятно рядом с ним спать. Надо бы искупаться, да хоть в ближайшем озере, потому что это никуда не годится. Цинсюань заходит в комнату Черновода и замирает на пороге, загипнотизированный ледяным взглядом янтарных глаз. — Я принёс вам поесть, господин Хэ, — отчитывается Цинсюань, подходя к нему ближе и ставя на прикроватную тумбу поднос с едой. Хэ Сюань даже не поворачивается к еде, продолжая взглядом высверливать в Цинсюане дыру. — Господин Хэ, — начинает Цинсюань нерешительно, — вам надо поесть. — Где ты взял еду? — хрипит Хэ Сюань, не отрывая от него пристального взгляда. — Не волнуйтесь об этом, там ещё много осталось, — увиливает Цинсюань от темы, благоразумно рассудив, что не стоит лишний раз упоминать Пэй Мина. Вообще, наверное, ничего не стоит упоминать, связанного с их прошлой жизнью. Хэ Сюань молча ставит поднос прямо на кровать, придвигает его к себе, а потом внезапно спрашивает: — Что с ногой? Цинсюань давится воздухом, закашливается и не сразу находится с ответом. Отдышавшись, он сипит: — Это долгая история, господин Хэ. Вы поешьте, а я пока что… Взгляд Цинсюаня мечется по комнате, мысли начинают путаться. Нет нет нет нетнетенетнетенет, нельзя, не сейчас Никогда больше — Давайте я пока что заплету вам волосы? Неудобно, наверное… Спать. Так. — заканчивает Цинсюань севшим голосом. Хэ Сюань ничего не отвечает, но приступает к трапезе, поворачиваясь к нему спиной. Цинсюань воспринимает это как своеобразное приглашение и бегло осматривает комнату. Взглядом находит туалетный столик в дальнем углу, идёт туда, в очередной раз удивляясь тому, что нога не болит. Вообще. И застывает как вкопанный. Все вещи… Каждая безделушка, подаренная им когда-либо, лежит в куче на этом столе. Расчёски, гребни, заколки, множество шпилек, инкрустированных дорогими камнями. Цинсюань был уверен, что Хэ Сюань выбросил это всё в море ещё давным-давно. Но он… Не давая себе времени погрузиться в размышления, Цинсюань берёт расчёску, которая когда-то давно очень ему понравилась из-за жёсткого ворса — как раз такого, чтобы можно было расчесать густые волосы Мин И, — достаёт несколько золотых лент и возвращается. Хэ Сюань уже расправился с едой. Он всё так же сидит спиной к нему, но стоит Цинсюаню подойти ближе, как Хэ Сюань бросает взгляд через плечо, заставляя его нервно сглотнуть. Цинсюань садится рядом и начинает перебирать его волосы, разделяя на пряди. Он бережно их расчёсывает — снизу вверх, боясь доставить малейшее неудобство. Раньше Мин-И всегда ворчал, стоило Цинсюаню пристать к нему со всякими подобными… предложениями, но, тем не менее, приводить свою голову в порядок давал. Цинсюань часто смеялся в такие моменты и говорил, что Мин-сюн — настоящая бука, которому на самом деле всё это нравится, но он стесняется показывать свои искренние чувства. Мин И в ответ начинал ворчать вдвое сильнее, но, тем не менее, Цинсюань замечал, как тот прикрывает глаза, стоит пальцами коснуться кожи его головы. Вот и сейчас Хэ Сюань снова прикрыл глаза под таким знакомым, родным жестом. Больно. — Зачем ты здесь? — внезапно спрашивает Хэ Сюань, и Цинсюань, собирающий его волосы в тугую косу, замирает. — У меня больше никого не осталось, — говорит он тихо. — Где ещё мне быть? И говорит совсем не то, что следовало бы, но то, что действительно хочется сказать. То, что чувствует. — Я оставил тебя в столице, — цедит Хэ Сюань, и у Цинсюаня болезненно сдавливает сердце. Нетнетнетнетнетнетнет, только не сейчас, нет нет нет нет нетнетнетнетнетне Он приказывает себе сосредоточиться и перекидывает одну прядь через другую. — Мне нужно с вами поговорить, господин Хэ, но думаю, это может подождать, пока вы не восстановитесь. Хэ Сюань ничего не отвечает. Его начинает кренить набок, и Цинсюань торопится побыстрее закончить. Он на скорую руку вплетает в волосы ленту, фиксируя её на косе, тем не менее, крепко, и встаёт на ноги, чтобы уйти. — А с рукой?... — отрывисто спрашивает Хэ Сюань, проваливаясь в сон. Цинсюань на самом деле рад, что ему не пришлось отвечать на этот вопрос. Он бы… Он бы просто не смог. Он собирает грязную посуду и уходит, тихонько притворив дверь в комнату Хэ Сюаня. Сегодня ему даже не нужен посох, чтобы ходить, поэтому Цинсюань оставляет его в углу кухни и благополучно про него забывает, погружённый в свои дела. Он не хочет своевольничать во дворце Черновода, но ведь ему нужно чем-то заняться, верно? Цинсюань бродит по многочисленным комнатам, но зайти решается далеко не во все — только в те, где двери распахнуты настежь. В одной из таких комнат он находит сундуки с одеждой и теряет счёт времени, перебирая роскошные дорогие наряды. Какие-то из них он выбирал для Мин И лично. Воспоминания настигают Цинсюаня, и он, едва сдерживая горячий ком, подкатывающий к горлу, спешит сложить все вещи назад и уйти из этой комнаты, чтобы окончательно не расклеиться. Каким же он был наивным дураком всё это время! Доверчивым и глупым придурком, который не мог понять и увидеть очевидное. Впрочем, едва ли его можно винить. Сердцу ведь не прикажешь, верно? Цинсюань обещает себе больше никогда не заходить в эту комнату, не возвращаться сюда ни в коем случае. Он продолжает бесцельно шататься по дворцу, пока внезапно даже для себя не обнаруживает огромную библиотеку. В эту комнату Цинсюань заходит с огромным трепетом. Он, наверное, как никто другой знает, как много книги могут рассказать об их владельце. Цинсюань благоговейно касается пальцами корешков книг, беззвучно шевелит губами, вчитываясь в названия. Одна из них привлекает его внимание особенно сильно. Он берёт её с полки и читает: «Трактат о золотом ядре», авторства Вэнь Цин. Книга выглядит так, будто её неоднократно перечитывали, и Цинсюань ещё раз обводит взглядом помещение. На полках хранится много книг по истории, ещё больше — про демонов и божества, но под медицинские книги и справочники выделено отдельное почётное место в центре зала. Цинсюань бросает задумчивый взгляд в окно и видит берег моря и силуэты костяных рыб, а потом ойкает. Уже, наверное, обед, Хэ Сюань скоро придёт в себя, а Цинсюань столько времени потратил впустую! Бережно взяв в руки трактат девы Вэнь, Цинсюань спешит на кухню. Он разогревает еду, ставит всё на поднос и торопится в комнату Хэ Сюаня. Тот, впрочем, лежит в той же позе, в какой Цинсюань оставил его утром. Цинсюань оставляет еду около кровати и идёт к выходу из дворца. Стоит ему показаться на берегу, как к нему сразу подплывает та самая костяная рыба, которая помогала ему вчера. Цинсюань гладит её по гладкому черепу, а потом тихо спрашивает: — Как тебя зовут? У вас же есть имена? Рыба, замерев, смотрит на него в упор, и Цинсюань легко ей улыбается. — Я не хочу… Не хочу думать и вспоминать всякое. Боюсь, что впаду в уныние и тогда не смогу быть полезен вашему хозяину. И своё дело не закончу тоже, — добавляет он тихо. Краем глаза Цинсюань замечает, что к ним подплыла ещё одна рыба, чуть поменьше предыдущей. — Привет? — говорит он ей и протягивает руку. Рыба замирает около своего собрата, и Цинсюань смеётся. — Стесняешься, понимаю, — он садится на песок и продолжает: — Я принёс книгу. Почитать. Надеюсь, господин Хэ не будет против. Составите мне компанию? Рыба побольше подплывает ближе и кладёт голову ему на колени. Цинсюань смотрит на это как зачарованный, не в силах шелохнуться. Вторая рыба остаётся на почтительном расстоянии. Цинсюань прочищает горло: — Ну что же. Я мало что понимаю в медицине, но господин Хэ, очевидно, очень любил это произведение. Хочется узнать его получше, хотя бы так. Начнём? Он не знает, сколько времени проводит так, на берегу, читая рыбам вслух. Морской ветер играет с его волосами, солнце приятно согревает, а рыбы оказываются замечательными слушателями. К тому моменту, когда Цинсюань понимает, что надо идти, он замечает, что вторая рыба подплыла значительно ближе, а ещё она улыбается. Рыба, лежащая у него на коленях, словно чувствует его настроение и с негромкими щелчками начинает заползать обратно в море. Вторая сразу же подплывает к ней, и Цинсюань находит это до безобразного милым — будто младшая сестра жмётся к сестре постарше. Или младший брат жмётся к старшей сестре. Или… Так. Стоп. — Спасибо вам за компанию, — вежливо говорит он, поднимаясь на ноги и отряхиваясь от песка. — Наверное, я сегодня вернусь, но вечером. Почитать, правда, не получится, но можем просто посидеть, да? Помолчать. Или поговорить, — мысли Цинсюаня снова начинают путаться. — В общем, мне нужно сходить к вашему хозяину и уладить кое-какие дела. Я вернусь, обещаю. Большая рыба подплывает к нему и требовательно вскидывает голову. Цинсюань, смеясь, гладит её по лбу и тихо шепчет: — Спасибо. Он сам толком не понимает, за что благодарит. Наверное, за радушие и гостеприимство. За всё. Цинсюань возвращается во дворец и первым делом заходит в комнату Хэ Сюаня. Видит пустой поднос и расстраивается, что, наверное, слишком много времени провёл на берегу и не успел принести ему новую порцию. Остаток дня Цинсюань хлопочет на кухне и относит еду Хэ Сюаню, стараясь не попадаться лишний раз ему на глаза. Но всё равно Цинсюань ловит себя на мысли, что бывает в его покоях слишком часто. Заходит заменить Хэ Сюаню простынь, которой тот накрывается. Перевернуть подушки другой, не влажной стороной. Потом заменить их вовсе. Забрать грязную посуду. Принести свежую еду. Проверить, как сидит лента в волосах, не растрепались ли заплетённые волосы. Принести Хэ Сюаню воды. Это кажется идиотским, но почему-то Цинсюань уверен — Хэ Сюаню больше всего нужна вода. В конце дня, во время последнего визита он слышит хриплое: — Где ты… Днём… На удивление, Цинсюань сразу понимает, о чём идёт речь, и отвечает: — Я нашёл библиотеку. Читал. Надеюсь, вы не против. Хэ Сюань отставляет тарелку и требовательно взмахивает рукой. Цинсюань понимающе начинает собирать посуду. — Могу почитать вам, если хотите, — негромко замечает он. Хэ Сюань ложится, не говоря ни «да», ни «нет». Цинсюань понимает всё по-своему, однако книгу он оставил в своей комнате, пока носился вечером по дворцу. Поэтому начинает по памяти пересказывать прочитанное. Хэ Сюань удивлённо распахивает глаза, когда Цинсюань только начинает говорить, но вскоре снова засыпает. — Я приду завтра с книгой, — бормочет Цинсюань извиняющимся тоном. — Я возьму специальную, чтобы читать её только вам, и не допускать неточностей. Простите, господин Хэ, что я так мало запомнил. Я исправлю всё завтра. Он накрывает Хэ Сюаня простынёй и не может сдержаться — убирает спутавшиеся, вылезшие из косы, пряди со лба. Потом резко отдёргивает руку, понимая, что вложил в это прикосновение намного больше, чем того требовали обстоятельства. Волосы надо будет завтра переплести. — Спокойной ночи, господин Хэ, — говорит Цинсюань и выходит, закрывая за собой дверь. Завтра ему надо помыться, решает Цинсюань. Да хоть в озере искупаться, хоть в море. Обязательно. Сегодня у него на это просто нет сил. Цинсюань засыпает, искренне надеясь на то, что кошмары не будут его мучить. Чуда не происходит. Несколько раз Цинсюань просыпается среди ночи в слезах, надсадно кашляя и хрипя. И бесконечно зовя на помощь.

День третий

Цинсюань просыпается на следующий день и чувствует себя совершенно разбитым. Нога и рука нещадно болят, совсем как раньше. Всю ночь Цинсюаню снились кошмары, вязкие и липкие, которые засасывали его в пучину и не желали отпускать. Цинсюань не помнит, что именно ему снилось, но совершенно точно знает, что проснулся от собственного крика. Это был первый звук, который он услышал этим утром. Цинсюань снова приносит Хэ Сюаню еду, опираясь на свой посох, который добрую половину утра искал по всему дворцу, только потом вспомнив, что оставил его в кухне. Цинсюань будто угадывает нужный момент — стоит ему поставить поднос около кровати, Хэ Сюань мгновенно просыпается. Он садится, облокачиваясь спиной на подушки, и хрипит: — Где… Ты был ночью? — Спал в комнате. Ну той, где вы… Где я жил в прошлый раз, в общем. Хэ Сюань кивает, но скользит нечитаемым взглядом по посоху, на который Цинсюань опирается, еле держа себя на ногах. Хэ Сюань не выглядит настолько измотанным, как накануне, но и здоровым не выглядит тоже. Он съедает раза в полтора больше, чем вчера, и снова чуть не засыпает сидя. Цинсюань едва успевает переплести ему волосы, как тот откидывается на постель и сразу же забывается беспокойным сном. Веки Хэ Сюаня тяжело смыкаются, Цинсюань качает головой. — Выздоравливайте, господин Хэ. Я принесу побольше еды в следующий раз. Цинсюань не знает, что ещё может сделать, поэтому собирает грязную посуду и уходит в кухню, чтобы начать уборку и поесть самому. Голод настигает его внезапно, Цинсюань осознаёт, что не ел со вчерашнего дня. Он наспех греет себе суп, но не может заставить себя сделать и глотка — кусок не лезет в горло. Тем не менее Цинсюань понимает, что ему понадобятся силы, много сил, поэтому заставляет себя съесть всё. Он моет посуду, убирается в кухне. На удивление, это занимает не так много времени, и к Хэ Сюаню он приходит ближе к обеду. Но тот не просыпается, поэтому Цинсюань оставляет на тумбе очередные подносы с едой и спешит на берег к рыбам. Он берёт с собой книгу и в этот раз, однако, внезапно для себя самого, вместо чтения начинает говорить. Говорить о том, что терзает его душу, что разрывало и продолжает разрывать её на части все эти месяцы. Плотину спокойствия Цинсюаня прорывает, просто сметает с корнем. В этот раз к Цинсюаню приплыло гораздо больше рыб, словно они все собрались со всей окрестности. Целый косяк, и все разные: маленькие, большие и средних размеров. Держатся они, правда, в стороне, но Цинсюань замечает двух, которые подплывают к нему ближе всех. Это те самые, которые были с ним на берегу вчера. Цинсюань машет им рукой, и две рыбы сразу оказываются рядом, подставляют свои черепа под пальцы, а одна — самая большая, — и вовсе сразу выползает к нему на берег. Цинсюань в этот раз садится близко к воде, опускает туда ноги, сразу привлекая внимание — к нему подплывает стайка мелких костяных рыбёшек, которые начинают крутиться рядом. Наружу вырывается всё самое святое и сокровенное, то, что томилось в недрах измученного сознания слишком долго, не находя выхода. Цинсюань думает, что со стороны это выглядит жалко, ведь он исповедуется костяным рыбам — магическим существам, созданным с одной единственной целью — охранять чертоги Чёрных Вод, но Цинсюаню плевать. Более того, он уверен, что эти рыбы не бездушные создания, они разумны, способны думать и, наверное, сопереживать. По крайней мере, в беде они его не оставляют до сих пор. Цинсюань рассеянно смотрит на руки, чувствуя себя откровенно паршиво и подавлено. Новая костяная подруга будто чувствует его настроение: ложится вокруг Цинсюаня дугой, словно хочет из себя сделать защитный круг для него. Рыба кладёт голову ему на колени и вопросительно (как Цинсюаню кажется) смотрит. Он вздыхает: — Я столько лет себя обманывал, думая, что хотя бы как друг что-то для него значу. Рыба подныривает ему под руку, словно кот, который выпрашивает ласку. Цинсюань гладит её по тёплому черепу и смотрит перед собой. Подруга костяной рыбы держится рядом, но уже не выглядит такой настороженной, как накануне. К Цинсюаню, тем не менее, близко не подплывает. Маленькие рыбёшки гурьбой шумят рядом: тут и там раздаются звонкие щелчки костей. — Знаете, я всегда говорил ему, что мы — лучшие друзья. И самое грустное, что я сам в это верил. Искренне верил, я действительно считал его самым близким другом. Самым близким человеком. И думал, что сам для него значу не меньше. Просто он, ну, — Цинсюань взмахивает рукой, поднимая рукой столб брызг, — ну вы же знаете его характер, да? Рыбы молча на него смотрят, но Цинсюаню кажется, что они прекрасно понимают, о чём он говорит. — Он, знаете, он всегда был нелюдимым. И замкнутым. Из него порой и слова-то не вытянешь, куда уж там о разговорах про какие-то чувства и привязанности. Разговоры разговаривать всегда мне нужно было. Ну я и разговаривал. И смотрел на него, знаете… Я никогда в жизни ни на кого так не смотрел. Он был самым особенным для меня. Даже… Цинсюаню действительно тяжело это произносить, но ведь когда-нибудь нужно ведь признавать очевидное, верно? Хотя бы перед собой. — … даже на брата я так не смотрел, — заканчивает Цинсюань тихо. — А в моей жизни никогда не было никого важнее брата. Пока не появился Мин… Господин Хэ. Я всегда был уверен, что за этим непроницаемым выражением лица бьётся очень страстное и чувствительное сердце. Что он просто не хочет показывать его миру, потому что мир… — Цинсюань осекается. Руку простреливает фантомной болью, Цинсюань инстинктивно прижимает её к груди. Рыба поднимает на него вопросительный взгляд, но Цинсюань качает головой. — Пройдёт, — отмахивается он. — О чём я? Ах, да. Мир полон плохих людей, по-настоящему плохих. Но я никогда не думал, что господин Хэ к ним относится, никогда. Напротив, я всегда считал, и до сих пор считаю, что у него очень справедливое сердце. Я не считаю его воплощением зла, даже после того, что… Голос Цинсюаня дрожит, он в очередной раз запинается. — Он всё сделал правильно, он имел на это право, — продолжает Цинсюань. — Не могу сказать, что на его месте я поступил бы так же, но я понимаю его. Не понимаю только, зачем он оставил меня в живых, — Цинсюань усмехается. — Наверное, посчитал, что моя смерть не будет справедливой. Кажется, даже море затихло, внимая его исповеди. Цинсюань поднимает голову и щурится от ярких солнечных лучей. Удивительно, ведь обычно солнце совсем не светит в этих краях. — Но я сейчас о том, что… Знаете, я буквально был им очарован. Не с первой встречи, конечно, — Цинсюань улыбается, вспоминая те, давно минувшие дни. — С третьей. Он всегда… Привлекал меня, будоражил. Его всегда, знаете, хотелось узнать поближе, пробиться через эту броню отчуждения, которую он носит постоянно. Хотелось… Хотелось узнать, что там, за этой холодной маской. Хотелось прикоснуться к его душе, узнать его настоящего. Мне он казался самым прекрасным и потрясающим человеком. Вызывал искренний, неподдельный интерес, понимаете? Даже несмотря на его, в общем-то, тихий и с первого взгляда не примечательный характер. Но это же не так! — восклицает Цинсюань, снова размахивая руками; рыбы завороженно наблюдают за ним. — Он очень… У него, на самом деле, так много эмоций всегда отражается на лице. Если знать, как смотреть. Куда смотреть. Если знать, где искать. Цинсюань замолкает, и море, и, кажется, весь мир, молчит вместе с ним. — Только вот… Я сам себе всё придумал. Близость, доверие. Дружбу. Ослеплённый своей потребностью узнать этого человека, ослеплённый потребностью в этом человеке. Я, наверное, просто надоедливый и несносный. Наверное, таким он меня и видел всё это время. Так, стало быть, и есть. Но я… Я верил, что между нами что-то большее. Что мы близки, по-настоящему близки. Может быть, не так близки, как мне бы этого хотелось, но хотя бы как друзья. Друзья… Цинсюань замечает, что слёзы катятся по его лицу только тогда, когда видит расходящиеся мелкие круги на воде. Рыбки около него замирают, а потом толпой подплывают к нему, пытаются выползти на берег, но большая рыба громко щёлкает челюстью, и они остаются на месте. — Глупый дурак, поверивший в собственные фантазии, далёкие от реальности. Дурак, ослеплённый надеждой и верой в лучшее — вот кто я. А господин Хэ… Господин Хэ всё ещё самый интересный, самый благородный и справедливый человек из всех, кого я знаю. Самый нужный и важный для меня человек. Цинсюань вытирает рукавом лицо, шмыгает носом и говорит еле слышно, почти шепчет: — Я так скучал о нём все эти месяцы. Мне так его не хватало. А теперь я рядом, он рядом, кажется, руку протяни, но нас разделяет пропасть. Настоящая пропасть. Если бы я знал. Если бы я только знал с самого начала, как всё обстоит на самом деле… Я бы никогда не позволил подобному случиться. Я не знаю, как, но я бы обязательно всё на свете отдал, жизни бы не пожалел — к чему мне она, эта бесполезная жизнь? — лишь бы господин Хэ был если не счастлив, то хотя бы нашёл покой для своей истерзанной души. Он замолкает. Подруга большой рыбы всё же выползает на берег и с негромкими щелчками тоже укладывает своё тело вокруг Цинсюаня дугой. Рыбы шевелятся, сужая кольцо из своих тел, будто хотят успокоить, защитить. И тут Цинсюаня прорывает. Он зарывается руками в волосы и беззвучно плачет, позволяя нахлынувшей внезапно истерике взять своё. Море будто вторит ему: начинает волноваться, горизонт затягивают тучи, а рыбы оказываются всё ближе. Их кости — тёплые, нагретые на солнце, и Цинсюань будто оказывается отрезанный от всего мира за костяной стеной, которая согревает его, дарит успокоение и ощущение, что он не один, что кто-то всё же есть рядом. Что хоть кому-нибудь есть до него дело в этом проклятом и прогнившем мире. Встряхнув головой, Цинсюань начинает шевелиться. Рыбы отпускают его, а сам Цинсюань снимает ханьфу, оставаясь в одном исподнем, и прыгает в море, не давая себе времени передумать. Удивительно, но в воде ему становится легче. Вся стая рыб тут же окружает его. Они подталкивают его, ластятся, и Цинсюань на какое-то время забывает о своей скорби и смеётся при виде этих диковинных животных совсем так же, как раньше: звонко и заливисто. Вечером он приходит к Хэ Сюаню, держа в руках книгу с описанием подвигов героев древности. Он оставляет её на кровати, а сам ждёт, когда Хэ Сюань закончит ужин. Тот расправляется с едой быстро и поднимает на него взгляд — холодный, требовательный. Цинсюань начинает читать, Хэ Сюань не перебивает, слушает, внимательно на него глядя. Спустя какое-то время Цинсюань переворачивает очередную страницу, и до него доносится шорох простыней. Он поднимает глаза и видит, что Хэ Сюань снова уснул. Цинсюань оставляет в книге закладку, захлопывает её, кладёт на тумбу, а сам снова начинает собирать посуду. Перед тем, как уйти, он слышит фразу, отрывисто брошенную ему в спину: — Спишь здесь. Хэ Сюань проваливается в сон, а Цинсюань уходит, понимая, что оказался в весьма неловком положении. Он, конечно, плескался с рыбами в море и не мог упрекнуть себя в нечистоплотности, но здесь… Вдруг господину Хэ будет с ним неприятно? Немного подумав, Цинсюань решает, что ему надо растопить баню. К тому же, думает он, когда Хэ Сюань окончательно придёт в себя, ему тоже нужно будет… Нужно будет сходить в баню, в общем, поэтому не будет лишним разобраться, как тут всё устроено. Он нашёл банную комнату раньше, ещё во второй день своего пребывания здесь, но сейчас заходит в неё в первый раз, совершенно не понимая, что тут надо делать. Тем не менее Цинсюань быстро разбирается, что к чему. Несмотря на боль в руке и ноге, с банными процедурами он управляется быстро, а потом спешит в кухню. Держа в руках очередной поднос с едой и ковыляя до комнаты Хэ Сюаня, он всё ещё не понимает толком, зачем демону потребовалось, чтобы с ним спал человек. Зачем господину Хэ он, Цинсюань, в конце концов. Ставя подносы на прикроватную тумбу, Цинсюань всё сильнее ощущает, как его охватывает смятение, ведь именно он виноват в том, что… Цинсюань не успевает додумать свою мысль до конца, потому что его за запястье хватают когтистые пальцы и с силой тянут на себя. Цинсюань падает на постель, прямиком на Хэ Сюаня, и начинает возиться, бормоча извинения. Он боится, что Хэ Сюань будет недоволен, что у Ши Цинсюаня мокрая голова — волосы не успели высохнуть после бани, но тот ничего не говорит. Ждёт, пока Цинсюань устроится, а потом прижимает его к себе со спины. Цинсюань не слышит, как тот дышит, но каким-то образом чувствует, что Хэ Сюань уснул. Цинсюань плачет до утра, заходясь в беззвучных рыданиях, понимая, что ничего в жизни не желал никогда так сильно, как того, чтобы это мгновение продолжалось бесконечно. И чтобы Ши Уду был жив. В какой-то момент Цинсюань начинает икать от слёз, а его организм, вымотанный и уставший за последние дни, мгновенно засыпает, не выдержав такого сильного нервного напряжения.

День четвёртый

На удивление утром Цинсюань просыпается отдохнувшим и выспавшимся, хотя готовился к тому, что будет совершенно разбит. Рука вновь с ногой не беспокоят его, и Цинсюань хмурится. Он чувствует, что Хэ Сюань крепко прижимает его к себе, совсем как в первый день. Цинсюань поворачивает голову, видит, что посуда с едой пустая, и хмурится ещё больше. Значит, Хэ Сюань просыпался, но не выгнал его. Почему? — Господин Хэ… — начинает Цинсюань. Рука, удерживающая его поперёк груди, шевелится и отпускает. Сам Хэ Сюань переворачивается на другой бок. Цинсюань садится на постели присматриваясь. Вчера он положил ему больше еды, и теперь замечает, что Хэ Сюань съел её всю. Что же, к нему начинает возвращаться аппетит, это хороший знак. И, судя по всему, он теперь начал чаще просыпаться. Это тоже очень хорошо. День у Цинсюаня проходит по отработанной схеме: он убирается во дворце, ходит на берег к рыбам, в этот раз, правда, без незапланированных истерик, просто читает им вслух, наслаждаясь тем, что, кажется, и в этом месте умудрился найти друзей. Его радует, что вторая рыба теперь не сторонится его, а, напротив, подплывает вместе с подругой так же вольно и требовательно выпрашивает ласку. Цинсюань смеётся, замечая эти перемены, забегает к рыбам в море и плещется с ними, позволяя себе такие минуты искреннего счастья. Вечером он снова приходит к Хэ Сюаню и продолжает читать ему с того места, где остановился вчера. Хэ Сюань ужинает, а Цинсюань, глядя на него, не может сдержаться. В этот раз он даже не спрашивает разрешения — берёт с прикроватной тумбы расчёску и показывает её Хэ Сюаню. Тот понимающе кивает, цепляет пальцами чашку с едой и поворачивается к нему спиной. Цинсюань заплетает ему косу и всё же не выдерживает: — А чем вы их кормите? Хэ Сюань отрывисто говорит: «Им не за чем» и отставляет тарелку. Цинсюань заканчивает завязывать ленту и собирается с духом. — Господин Хэ. Он не знает, как правильно озвучить мучающий его вопрос, и теперь пытается подобрать слова. Хэ Сюань смотрит на него, выразительно выгнув одну бровь. Потом усмехается, будто понимает, в чём дело, и говорит: — Сегодня тоже. Сердце Цинсюаня пропускает один удар, он тушуется: — Но ведь… — Спишь здесь, — отрезает Хэ Сюань, ставит последнюю тарелку на поднос и отставляет его на тумбу. — Я только посуду отнесу, — бормочет Цинсюань, пытаясь подняться на ноги. Хэ Сюань поворачивает к нему голову и смотрит прямо в глаза. Цинсюаня будто пригвождает на месте от этого властного взгляда, он понимает, что не сможет сейчас пошевелиться, даже если очень захочет. — Она без тебя до завтра не умрёт. Хэ Сюань практически шипит, и Цинсюань против воли передёргивает плечами. — Мне надо принести вам еды, если вы ночью опять проснётесь, — пробует он ещё раз. — Чувствуете себя лучше? Хэ Сюань неопределённо пожимает плечами, но не заваливается на бок сразу, как во все предыдущие дни, стоит им поговорить. Он продолжает сидеть на постели, и Цинсюань чувствует, как его спину буравят тяжёлым взглядом, пока он суетится с посудой, а затем уходит. Когда он возвращается, предварительно снова посетив банную комнату, Хэ Сюань уже спит. Цинсюань юркает под простынь и позволяет себе маленькую слабость — прижимается лбом к плечу Хэ Сюаня и тяжело выдыхает. В эту ночь он снова засыпает чуть ли не сразу.

День пятый

Утром после завтрака Цинсюань помогает Хэ Сюаню добраться до зеркала и думает о том, что тот действительно идёт на поправку. Он стал больше есть и чаще бодрствовать, но, несмотря на это, постель Хэ Сюаню покидать всё ещё сложно. Цинсюань радуется так, будто хандра отпустила его самого, и от этой мысли не может перестать улыбаться. Оказавшись около зеркала, Хэ Сюань презрительно кривит губы. А потом хватает первую попавшуюся расчёску и начинает буквально выдирать ей себе волосы. — Господин Хэ, господин Хэ! — всплескивает руками Цинсюань. — Не надо так! Хэ Сюань бросает на него через зеркало злобный взгляд, но Цинсюань не обращает на это внимания. Он подлетает к Хэ Сюаню и вырывает расчёску у него из рук. На секунду их пальцы соприкасаются, Цинсюань прикрывает глаза и выдыхает. — Давайте я, — говорит он. — У вас такие красивые волосы, не нужно с ними так. Хэ Сюань фыркает, но расчёску, тем не менее, у него не забирает. Цинсюань принимается за дело, аккуратно разделяя спутавшиеся пряди и бережно исправляя то, что Хэ Сюань уже успел сотворить со своей головой. — Вечером можно попробовать сходить в банную комнату, — осторожно говорит Цинсюань, опасаясь нового взрыва. — Я как раз успею перестелить вам постель. Хэ Сюань кивает и тяжело встаёт. Цинсюань не успевает заплести ему косу, как в предыдущие дни, поэтому нерешительно остаётся возле зеркала. Хэ Сюань двумя руками поднимает свои волосы и ложится на постель, разметав их по подушке. Над головой Хэ Сюаня теперь будто настоящая чёрная волна — пушистая и блестящая, которая манит и гипнотизирует своей бездонной красотой. Вздохнув и насильно заставив себя отвести глаза, Цинсюань снова собирает посуду и уходит из комнаты, оставив Хэ Сюаня одного. Он чувствует, что в их взаимоотношениях что-то изменилось, но никак не может понять, что именно. Казалось бы, после той роковой ночи изменилось всё, но это как будто не совсем соответствует нынешней действительности. Вроде бы оно и так, а вроде и не совсем. Может ли в жизни быть несколько поворотных моментов, разбивающих её на «до» и «после», а не только один? Цинсюань думает об этом, моя посуду с утра. Признаться честно, Цинсюань уже и в себе запутался окончательно. Весь клубок эмоций, который он отчаянно сдерживает внутри, грозится вот-вот вырваться наружу чем-то непредвиденным и катастрофичным. Цинсюань понимает, что его ночные истерики, та истерика на берегу, да и всё в целом — лишь затишье перед бурей. Но перед какой именно бурей? Самое ужасное заключается в том, что Цинсюань не знает. Он ничего не знает больше. Он ни в чём не уверен сейчас. Привычный распорядок дня спасает его, не даёт погрузиться на самое дно чувств и самых потаённых страхов. Сегодня он заканчивает читать рыбам трактат девы Вэнь, и это несколько расстраивает его. Мысли девы Вэнь кажутся ему занимательными, но едва ли осуществимыми в том мире, в котором они живут. Хотя, судя по всему, дева Вэнь живёт в совершенно другом мире, другой стране и правила и порядки там отличаются от местных. Наверное, она очень красива, её высоко уважают и ценят в обществе за нестандартный ум и прекрасную работу. Цинсюаню интересно, есть ли у неё семья. Какая она? Цинсюань фыркает, понимая, что с гораздо большей охотой почитал бы про жизнь загадочной Вэнь Цин. Хотя и ход её мыслей он находит достаточно занимательным и интересным. Интересно, что Хэ Сюань думает по этому поводу? Почему его так зацепила в своё время именно эта книга? Вечером Цинсюань растапливает баню и помогает Хэ Сюаню дойти из его покоев до банной комнаты. Сам он предусмотрительно кладёт на лавку полотенце и сменную одежду. Ради этого ему пришлось зайти днём в ту комнату, куда он поклялся себе больше никогда не заходить. Там же он нашёл и свежее постельное бельё. Цинсюань уходит, давая Хэ Сюаню необходимое уединение, а сам начинает перестилать постель. Его не беспокоят сломанная рука и нога, и Цинсюань в очередной раз задумывается: может ли это быть связано с тем, что Хэ Сюань лечит его во сне? Наверное, не просто так у Хэ Сюаня выделено такое почётное место для книг по целительству в библиотеке. Но зачем это Хэ Сюаню? Он не должен ничего делать для Цинсюаня. Хэ Сюань, наверное, и вовсе его ненавидит. Но в его поведении всегда были некоторые противоречия, поэтому Цинсюань теряется в догадках, не решаясь спросить напрямую. Любые вопросы, касающиеся именно их отношений, Цинсюань находит ненужными и неуместными. После ужина Цинсюань возвращается и замечает, что Хэ Сюань до сих пор не спит. Будто ждёт его появления. Цинсюань скидывает верхние одежды, оставаясь только в нательной рубахе и заползает на кровать. Хэ Сюань немного сдвигается, давая ему больше пространства, а Цинсюань от этого жеста испытывает какой-то непонятный трепет внутри. — Господин Хэ, — начинает Цинсюань, перевернувшись на спину и глядя в потолок. — Почему вы настаиваете, чтобы я спал с вами? — Так быстрее, — раздаётся хриплый голос сбоку, и сердце Цинсюаня пропускает удар. — Вы быстрее восстанавливаетесь? — на всякий случай уточняет Цинсюань, опасаясь, что всё понял неправильно. — Да, — отвечает Хэ Сюань сразу, а Цинсюань чувствует, что ему становится чертовски сложно дышать. Ещё и сердце начинает стучать в груди как сумасшедшее. Цинсюань несколько раз открывает и закрывает рот, пытаясь сказать хоть что-то, но ощущает себя рыбой, выброшенной на берег, которая не в состоянии ничего сделать. — Почему? — сипит он в итоге, но ответа на вопрос не следует. Хэ Сюань укладывается на постели и поворачивается к нему спиной. Цинсюань долго крутится, обуреваемый кучей различных чувств и эмоций, но никак не может найти удобную позу для сна и хотя бы какое-нибудь равновесие внутри. Он очень волнуется, когда Хэ Сюань рядом, и может только догадываться об истинной причине этих волнений, ведь их, на самом-то деле невообразимое количество. И совершенно непонятно, которая является настоящей и первоочерёдной. Цинсюань засыпает только тогда, когда холодная рука прижимает его к себе, а Хэ Сюань шепчет на ухо: «Спи».

День шестой

Когда Цинсюань утром открывает глаза, Хэ Сюань уже сидит перед зеркалом и сам расчёсывает себе волосы. Цинсюань подрывается на постели и вскакивает на ноги тут же, но застывает, когда Хэ Сюань поворачивает к нему голову. Его глаза сощурены, а на лице застыло непроницаемое выражение. Нет привычного злого недовольства, но и ничего другого нет. Вообще. Ничего. Цинсюань теряется, не знает, что ему говорить и как себя вести. — Что же вы меня не разбудили? — обескураженно спрашивает он, опускаясь обратно на постель. — Я принёс поесть, — вместо ответа бросает Хэ Сюань и отворачивается. Цинсюань ойкает и переводит взгляд. Действительно, на прикроватной тумбе стоит поднос, и там обычные, человеческие порции, а не те гигантские чашки, в которые Цинсюань обычно накладывает еду для Хэ Сюаня. И чай. Свежий чай, заваренный, очевидно, не так давно. Цинсюань, не зная, как нужно себя вести, растерянно произносит: — А вы сами? — Уже, — прилетает незамедлительный ответ. — Сил на большее пока нет. — Спасибо, — искренне благодарит Цинсюань и принимается за еду. Он старается управиться быстро, хоть ему всё же оказывается довольно сложно съесть всё, что Хэ Сюань ему принёс. Цинсюань в принципе ест не очень много, но сейчас действительно боится обидеть хозяина, у которого так долго задержался в гостях, что сметает с тарелок всё до последней крошки. Отчитавшись Хэ Сюаню, что он сейчас разберётся с посудой и вернётся, Цинсюань спешит в кухню. Почему-то ему кажется важным сообщить, обозначить, где он будет, чем будет заниматься. Кажется важным вернуться. Он не воспринимает проявление доброты от Хэ Сюаня в штыки, но оно, определённо, приводит его в замешательство, потому что… Потому что в первую очередь в собственных глазах Цинсюань не заслуживает такого отношения и обращения. От господина Хэ особенно. Цинсюань не то чтобы его боится, но не понимает логику его поступков совершенно. И именно поэтому ему теперь очень, очень не по себе. Когда-то он мог с уверенностью сказать, что знает Мин И как свои пять пальцев и понимает его прекрасно. Но это всё оказалось иллюзией, самовнушением. Поэтому сейчас он был ни в чём не уверен. Когда он возвращается, Хэ Сюань сидит на постели, подогнув под себя ноги. При виде Цинсюаня он вскидывает голову и спрашивает: — Где ты постоянно пропадаешь днём? Цинсюань сразу тушуется. — Хожу на берег, читаю, думаю о всяком. — Бесит, — припечатывает Хэ Сюань, а Цинсюань поражённо распахивает глаза. — Вас бесит, что я хожу по вашим владениям? — уточняет он. По лицу Хэ Сюаня пробегает тень, и Цинсюань не успевает понять, что именно это значит. Поэтому он пробует извиниться и загладить свой промах: — Но я не знаю, чем ещё заняться, господин Хэ, я просто… — Что ты где-то там. Не здесь, — перебивает его Хэ Сюань. Цинсюань потрясённо замолкает, совершенно сбитый с толку. — А как вам хочется, господин Хэ? — наконец спрашивает он. — Чтобы ты был рядом. Чтобы я знал, где ты и чем ты занят. — Я могу просто сидеть в своей комнате и не делать ничего неосмотрительного, мне не хотелось нагло пользоваться вашим гостеприимством, простите меня, — начинает бормотать Цинсюань, а Хэ Сюань раздражённо взмахивает рукой. — Я не про это. — Я совсем вас не понимаю, — расстроенно шепчет Цинсюань и опускает взгляд в пол. Хэ Сюань встаёт с кровати и выходит из комнаты, раздражённо хлопнув дверью. Цинсюань отмирает и бежит за ним следом, объятый диким коктейлем из страха, что всё сказал и сделал неправильно, и чувством вины — за то, что обидел Хэ Сюаня своим неподобающим поведением и непроходимой глупостью. К его удивлению, Хэ Сюань не ушёл далеко — Цинсюань находит его в коридоре. Хэ Сюань задумчиво смотрит в окно на безграничную гладь моря, зачёсывая лезущие ему в лицо волосы. Цинсюань какое-то время любуется на длинные пальцы, мелькающие в иссиня-чёрных волосах, на красивый точёный профиль, но потом отмирает. — У вас прекрасные рыбы, — говорит он негромко. Хэ Сюань поворачивается на звук его голоса. Цинсюань не решается подойти ближе, всё ещё коря себя за то, что расстроил его, но Хэ Сюань первым нарушает возникшее неловкое молчание: — Они тебе нравятся? — Они красивые, — сразу отзывается Цинсюань. — И очень умные. На этом моменте Хэ Сюань фыркает, а Цинсюань взмахивает руками: — Нет, правда, господин Хэ! Мы с ними много разговариваем. Очень много. Они всё понимают, они… Они просто потрясающие, господин Хэ. Ласковые такие, — сбивчиво заканчивает Цинсюань. Хэ Сюань криво усмехается, снова поворачивается к окну и произносит: — Значит, ты им тоже нравишься. Не вопрос, констатация факта. Цинсюань не знает, что ещё можно сказать, и разворачивается, чтобы уйти. Он не успевает и глазом моргнуть, как Хэ Сюань оказывается впереди него и скрещивает руки на груди. — Куда? — Хочу пойти на берег к рыбам, почитать, — запинаясь, отвечает Цинсюань и давится воздухом, когда слышит следующую фразу: — Мне почитай. — Господин Хэ, — начинает Цинсюань нерешительно, но его перебивают: — Пошли. Хэ Сюань смыкает пальцы у него на запястье, и Цинсюань покорно плетётся за ним. Они приходят в библиотеку, Хэ Сюань делает рукой жест — выбирай, мол. Цинсюань крутит головой, а потом спрашивает: — А какие книги ваши любимые? Хэ Сюань сощуривает глаза и поворачивается к книжным полкам. Скользит взглядом по корешкам, ненадолго замирает у некоторых сборников, потом переходит к другому стеллажу. Там он проводит пальцем по ряду книг и, наконец, когтём выдёргивает одну из них. Относит её Цинсюаню, который нерешительно топчется на месте и говорит: — Почитай мне эту. Цинсюань бережно держит в руках древний талмуд с мифами о божествах и видит, как его руки начинают мелко подрагивать. Хэ Сюань в это время садится в одно из кресел и кивком головы указывает Цинсюаню на соседнее. Тот на негнущихся ногах пересекает библиотеку, садится рядом с Хэ Сюанем и кладёт книгу на колени. — Господин Хэ, я… — Мне нравится твой голос, — внезапно произносит Хэ Сюань. — Всегда нравился. Почитай мне, пока я не усну, а потом делай что хочешь. Цинсюань кивает и открывает книгу дрожащими пальцами. Как назло, первая же история оказывается легендой о прекрасной Повелительнице Ветра. Слёзы начинают жечь ему глаза, и Цинсюань призывает на помощь всю свою выдержку и самообладание. — Давным-давно, когда люди ещё мало смыслили в пантеоне Небес, на свете жила прекрасная Повелительница Ветров, — сбивчивым голосом начинает читать Цинсюань и всё же прерывается, запрокидывая голову наверх, чтобы не дать непрошенным слезам испортить древние страницы. Он жмурится, смаргивая совершенно неуместное сейчас проявление чувств, и замирает. Хэ Сюань уже спит. Цинсюань встаёт, откладывает книгу на столик и ненадолго выходит из библиотеки. Он идёт в комнату с одеяниями, чтобы из многочисленных сундуков достать то, что подарил Хэ Сюаню однажды. Прижимая к себе накидку из легчайшего чёрного шёлка, Цинсюань не может сдержать восхищённый вздох. Материал полупрозрачный, практически не чувствуется на коже, расшитый серебряным узором в виде рыб. Цинсюань не знает, почему тогда его взгляд упал именно на эту накидку, но ему показалось, что Мин И нужна именно такая. Цвет очень ему шёл, и единственное, что Цинсюаня смутило в тот день — узор. Рыбки казались ему очаровательнейшими, но Цинсюань предпочёл бы что-то другое: побеги деревьев, например или листья, или просто незатейливый рисунок. Но накидка была одна и именно с рыбками, а материал настолько сильно ему приглянулся, что Цинсюань купил, не раздумывая. Сейчас, бережно укрывая Хэ Сюаня этой накидкой, Цинсюань не может сдержать улыбку. В итоге накидка подошла ему идеально, тут Цинсюань оказался прав. Хэ Сюань шевелится, накидка немного сползает и обнажает длинную белую ладонь. Цинсюань взволнованно втягивает носом воздух. А потом всё же решается — накрывает руку Хэ Сюаня своей и закрывает глаза. Он чувствует холод его кожи под своими пальцами и просто умирает от множества чувств, разрывающих его прямо сейчас на части. В тот момент, когда Цинсюань хочет убрать руку, он ощущает аккуратное прикосновение к своей коже. Опускает глаза вниз и видит, что Хэ Сюань большим пальцем оглаживает тыльную сторону его ладони. Цинсюань оседает на колени, не в силах сдвинуться с места. Прикосновения Хэ Сюаня холодные, но вместе с тем бережные. Мысли Цинсюаня мечутся как перепуганные птицы в клетке. Он не понимает, что происходит, просто не может понять, но ему хочется, чтобы это мгновение продолжалось бесконечно. Но встать всё же приходится. Скоро обед, и Хэ Сюаню нужно будет поесть, когда проснётся. Цинсюань с сожалением отпускает его руку и поднимается на ноги. Он идёт в кухню и цокает языком — еда, присланная Пэй Мином, подходит к концу. Учитывая, что у Хэ Сюаня возрос аппетит, остатков хватит максимум до завтра. Решив подумать об этом потом, Цинсюань начинает уборку и ставит еду греться. К рыбам он решает сегодня не ходить, ему хочется провести этот день с Хэ Сюанем. Так кажется нужным, правильным, важным. Тем не менее, отнеся подносы с едой в библиотеку — вопиющее нарушение, ну а что же поделать, — Цинсюань всё-таки идёт на берег. Рыбы, увидев его, сразу подплывают, радостно стрекоча. Цинсюань качает головой, приветственно погладив своих новых друзей по голове. — Простите, — говорит он. — Я сегодня ненадолго. Вашему хозяину легче, и мне кажется, будет правильным провести день с ним. Рыбы его понимают — плещут в лицо водой, и Цинсюань смеётся. — Я приду завтра, — обещает он. — Обязательно приду. Он возвращается во дворец, идёт в библиотеку и видит, что Хэ Сюань просыпался — все тарелки пустые, но сейчас Хэ Сюань снова спит, завернувшись в накидку. Цинсюань собирает грязную посуду, моет её, берёт немного еды на перекусить и снова возвращается к Хэ Сюаню. Преодолевая внутреннюю дрожь, он берёт книгу, открывает её на том месте, где остановился недавно, и продолжает читать. Так они и проводят день. Хэ Сюань время от времени просыпается, стягивает с подноса какую-нибудь лепёшку или булочку, ест и засыпает обратно. Вечером, когда Хэ Сюань просыпается в очередной раз, он спрашивает: — Ты весь день здесь? Цинсюань кивает, закрывая книгу. Сегодня они прочитали её всю. Хэ Сюань тяжело поднимается, складывает накидку и оставляет её в кресле. Цинсюань сидит, сложив руки на коленях, и растирает кожу на запястьях. Пару часов назад ему начало казаться, что на них появились следы от цепей, и теперь Цинсюань силится прогнать настойчивый морок. Следы то появляются, то исчезают. Во время чтения удавалось не обращать на это внимания, но теперь они будто стали чётче и проступили ярче. На его ладони опускаются холодные пальцы, и Хэ Сюань говорит ровным голосом: — Перестань. Цинсюань послушно оставляет запястья в покое, старательно игнорируя то, что от прикосновений Хэ Сюаня с ним творится что-то невероятное. Будто мир собирается в единое целое и обретает краски. Он поднимает голову и встречается с цепким взглядом янтарных глаз. — Пойдём спать, — говорит Хэ Сюань, отпускает его и направляется к выходу. — Ты ел сегодня? Цинсюань кивает и семенит следом за ним. — Господин Хэ, вам надо поесть, — говорит он Хэ Сюаню в спину, тот лишь передёргивает плечами. — Не хочу, — отрезает он и сразу меняет тему: — К рыбам ходил сегодня? — Ненадолго, — честно говорит Цинсюань, когда они заходят в спальню. Хэ Сюань садится на постель и собирает руками волосы, перекидывая их через плечо. Цинсюань моментально подходит к нему, по пути захватывая расчёску с прикроватной тумбочки. Хэ Сюань поворачивается к нему спиной, Цинсюань начинает распутывать чёрные пряди и слышит: — Они могут обидеться. Любят внимание. Сходи к ним завтра. — Мы с ними так и договорились, — отзывается Цинсюань, сосредоточенно переплетая волосы с лентой. — Хорошо, — произносит Хэ Сюань тихо. Цинсюань заканчивает завязывать ленту, а Хэ Сюань сразу ложится. Он сдвигается в сторону, освобождая для Цинсюаня место, но тот ложиться не торопится: — Господин Хэ, я всё же принесу еду и вернусь. На всякий случай. Вы же не против? — уточняет Цинсюань напоследок, но ответа не следует. Хэ Сюань уже спит. Цинсюань не может сдержать улыбки, понимая, что сейчас Хэ Сюань выглядит намного лучше. Он больше не похож на больного человека, забывшегося лихорадочным сном, скорее, на человека, который очень сильно устал и теперь просто отдыхает. Закончив со своими бытовыми делами, Цинсюань ложится рядом с Хэ Сюанем и позволяет себе ещё одну непозволительную слабость. Всё равно он и так слишком много позволил себе сегодня, какой теперь смысл сдерживаться. Он прижимается лбом к плечу Хэ Сюаня, совсем как несколько дней назад, и тяжело выдыхает. И вздрагивает, когда чувствует движение рядом, а после — что Хэ Сюань прижимает его к себе одной рукой, а пальцами зарывается в волосы, когтями слегка царапая кожу головы. Цинсюань начинает дрожать, и, когда это происходит, Хэ Сюань начинает гладить его по голове, и говорит тихо: — Засыпай. Дрожь отпускает Цинсюаня, глаза сами собой закрываются. Он сам не понимает, как это происходит, но каждое прикосновение Хэ Сюаня действует на него словно целительный бальзам на израненную душу. Цинсюань послушно засыпает.

День седьмой

Утром Цинсюань просыпается раньше Хэ Сюаня. Он даже радуется этому — как ни крути, вчера было достаточно неловко, хоть Цинсюаню и приятна его забота. Но это ощущалось им как-то неправильно, как-то… Не настораживающе, нет, но шло максимально вразрез с привычной картиной мира. Господин Хэ не должен заботиться о Ши Цинсюане, это Ши Цинсюань должен заботиться о нём. Цинсюань думает об этом, когда раскладывает пищу по тарелкам, и тяжело вздыхает — еды действительно хватит только на сегодняшний день. По-хорошему, можно попросить помощи у Пэй Мина уже сегодня, но Цинсюань не хочет — он уже просил об услуге, и к тому же генерал Пэй сейчас наверняка занят более важными делами. Цинсюань не хочет быть обузой кому бы то ни было, но ещё меньше он хочет быть в должниках. К тому же Хэ Сюань в достаточной степени пришёл в себя и пропитание он себе добудет точно. А что до Цинсюаня, то… Ему нужно закончить дело, ради которого он пришёл сюда, и исчезнуть из жизни Хэ Сюаня, прекратить ему докучать. В голове начинает прокручиваться калейдоскоп последних двух дней: прикосновения Хэ Сюаня, то, что он настаивает на совместном сне в одной кровати, его фраза: «Мне нравится твой голос». Цинсюань отмахивается от этого всего: Хэ Сюань сам сказал ему, что, когда он рядом, его восстановление проходит быстрее. И заботится о нём тоже исключительно поэтому. В этом всё дело, да. Только в этом и ни в чём больше. Однажды Цинсюань уже поверил в то, чего не было на самом деле, больше он такой ошибки не совершит. Он нужен Хэ Сюаню исключительно для восстановления сил, ни больше, ни меньше. В конце всего этого безумия он попросит у господина Хэ останки Ши Уду, и, если господин Хэ будет милостив, то… — Цинсюань, ты меня слышишь? Цинсюань вздрагивает и чуть не роняет поднос из рук. — Простите, господин Хэ, я задумался, — отвечает Цинсюань, ставя поднос на тумбу. — О чём? — Простите, господин Хэ. Я… Я не хочу об этом. Цинсюань уверен, что Хэ Сюань не станет выпытывать у него ответ на свой вопрос. Так и происходит, но следующая фраза Хэ Сюаня огорошивает его не меньше всех вместе взятых странностей за последние два дня: — Ты сам-то ешь? — Я? — тупо переспрашивает Цинсюань. Ноздри Хэ Сюаня раздуваются, выражая недовольство, и Цинсюань старается исправить положение: — Да, конечно, господин Хэ. Но я в принципе мало ем, если помните. Сейчас так вообще раз, может два в день, и то через силу. Мне не хочется, — заканчивает Цинсюань тихо. Хэ Сюань долго смотрит на него оценивающим взглядом. — Сегодня ел? — наконец спрашивает он. Цинсюань кивает. Хэ Сюань завтракает, они сидят в тишине. Когда он заканчивает, Цинсюань поднимается на ноги, чтобы собрать грязную посуду, но Хэ Сюань опережает его: — Стой. Цинсюань замирает прямо так, держа в руках грязную чашку и не донеся её до подноса и беспомощно на него смотрит. Хэ Сюань величественно поднимается, встаёт рядом с ним, забирает из негнущихся пальцев чашку и практически шепчет ему в самое ухо: — Я помогу. У Цинсюаня будто разряд молнии пробегает вдоль позвоночника от этого тихого голоса. Он прерывисто дышит и разжимает пальцы. Хэ Сюань забирает поднос и выходит из комнаты. Цинсюань не знает, сколько проходит времени, прежде чем ему удаётся взять себя в руки. Он отмирает и начинает лихорадочно бегать глазами по комнате. Потом срывается с места и быстрым шагом идёт в сторону кухни, но на ходу буквально врезается в Хэ Сюаня. Цинсюань вскрикивает, Хэ Сюань ловит его за запястья и удерживает на месте. — Посуда вымыта, — оповещает Хэ Сюань и отпускает его руки. Цинсюань кивает и стоит на месте как вкопанный, наблюдая, как Хэ Сюань идёт дальше. Сердце пытается пробить грудную клетку насквозь, когда он видит, в какую именно комнату Хэ Сюань зашёл только что. К горлу подкатывает тошнота, ему становится дурно, и Цинсюань бросается к выходу из дворца. Он бежит на берег, совершенно не разбирая дороги, мечтая как можно скорее оказаться в безопасности, оказаться в тепле, оказаться хоть где-нибудь, где кому-то есть до него дело. Рыбы, обрадованные его появлению, приплывают практически сразу, но сразу же начинают бесноваться, словно почувствовав его состояние. Цинсюань ничего не говорит. Он залетает в воду, прямо так, в одежде, и тянет к костяным головам руки, надеясь получить хоть немного тепла. Большая рыба сразу оказывается рядом, обвивает его своим телом, сжимая в кольцо, и прижимается своим огромным лбом к его лбу. Цинсюань всхлипывает и вцепляется в неё скрюченными пальцами, размазывая по костяному черепу сопли, слёзы и, кажется, даже слюни. Ему в какой-то момент становится даже неловко от этого, но рыба стискивает его сильнее, и Цинсюань снова захлёбывается воем, приговаривая: — Я не могу, я не могу, я просто не могу, это слишком для меня, это чересчур, я такой слабый, такой слабый, такой слабый и глупый, я не могу, это слишком. Это больно, так больно, так страшно, я не могу, я просто не могу! Он ощущает щекочущее прикосновение к ногам и опускает взгляд. Он видит, что около него суетятся маленькие костяные рыбки, некоторые из них даже выпрыгивают из воды, а потом падают обратно, поднимая после себя небольшой фонтанчик из брызг. Цинсюаня перемыкает так же резко, как ударило в истерику: при виде этой картины и таких маленьких забавных созданий он начинает смеяться. Он хохочет громко, в голос, до хрипа и понимает, что большая рыба больше не держит его крепко, скорее, просто плывёт рядом. Цинсюань, не сдерживая своих чувств, обнимает её вокруг костей. У него получается плохо, обхвата его рук просто не хватает, но он действительно пытается. Рыба замирает на минуту, а потом обнимает его в ответ, обвивая своим туловищем. К ней присоединяется вторая — её подруга — и Цинсюань в этом костяном кольце запрокидывает голову, снова смеясь. Он понимает, что прямо сейчас и плачет, и смеётся одновременно. И не может, просто не может остановиться. Наверное, сейчас он больше всего похож на безумца, но Цинсюаню откровенно плевать. Он чувствует, как тугой узел, скручивающийся в груди последние дни, начинает ослабевать. Пусть и, скорее всего, на короткое время. Пусть и мимолётно, но давление, чудовищное давление, которое происходит внутри его головы и царапает холодными когтями грудную клетку, развеивается. — Цинсюань? — раздаётся за спиной удивлённый голос. Цинсюань пытается обернуться, но не может: костяные рыбы вырастают вокруг него стеной, единой, живой, целостной, будто пытаются собой заслонить его от их хозяина. Их кости возмущённо трещат, Цинсюань от удивления не может выдавить из себя ни звука. — Вы серьёзно? — хмыкает Хэ Сюань. Рыбы отвечают ему нарастающим треском, Хэ Сюань усмехается. — А вы действительно подружились, — негромко замечает он, заходя в воду. Рыбы группируются вокруг Цинсюаня плотнее, он пытается взмахнуть руками: — Да что же вы, в самом деле! Господин Хэ меня не обидит! Он — мой друг! Последняя фраза вырывается у Цинсюаня неосознанно, он прикусывает губу, но сказанного не воротишь. Брови Хэ Сюаня ползут вверх, Цинсюань пытается не обращать внимания на свою оплошность и начинает успокаивать рыб, поглаживая их по выступающим костям: — Всё будет хорошо, не волнуйтесь! Господин Хэ не причинит мне зла. Рыбы, возмущённо прострекотав что-то напоследок, схлынывают так же внезапно, как заключили Цинсюаня в импровизированную стену. — Ты уверен? — раздаётся рядом голос Хэ Сюаня. Цинсюань нервно сглатывает. Наверное, так выглядит Черновод, настоящий Черновод в своей стихии. Небо заволакивает тучами, Цинсюань слышит раскаты грома и чувствует порывы злого, холодного ветра. Чёрные волосы развеваются, глаза горят золотом янтаря, и всем своим видом Хэ Сюань сейчас внушает настоящий ужас. — У… уверен, — отвечает Цинсюань и вскидывает голову, смотря Хэ Сюаню прямо в глаза. Взгляд Черновода прожигает его насквозь. Цинсюань смотрит в упор и облизывает губы, находя Хэ Сюаня, такого Хэ Сюаня невероятно волнующим. Красивым. Будто он стал, наконец, собой, сбросил все маски и предстал перед ним в истинном обличии. И этот истинный облик… Цинсюань бы никогда не подумал, что Мин И, его Мин И может быть таким. И Цинсюань не может устоять. Под пристальным взглядом золотых, янтарных глаз он, словно загипнотизированный, тянется к Хэ Сюаню. И ещё. И ещё. Раздаётся раскат грома, вокруг бушует чёрная стихия, но Цинсюань даже не вздрагивает. Он смотрит на Хэ Сюаня так, будто впервые видит. Будто тот владеет всеми сокровищами мира, будто он сам является самым важным и драгоценным сокровищем. «Вот он — руку протяни, но кажется, что нас разделяет пропасть». И Цинсюань протягивает руку. Он тянется к своему божеству, ослеплённый его первозданной красотой, покорённый его страстным, бешеным нравом и очарованный силой и мощью. Цинсюань кладёт ладонь Черноводу на щёку, проводит большим пальцем по скуле. Хэ Сюань прикрывает глаза, отворачивается. Цинсюань замирает с опущенной рукой. Шторм прекращается, ветер затихает. Вечером Хэ Сюань дарит ему одеяние, так сильно похожее на его предыдущее. Легчайший дорогой белый шёлк, расшитый зелёными узорами. Цинсюань перебирает пальцами ткань и без остановки кусает губы, понимая, что молчит очень долго, и это невежливо. Но слова застревают в горле, будто ему насыпали туда разбитого стекла, которое царапает стенки и не даёт выдавить ни одного внятного звука. — Тебе нравится? — спрашивает Хэ Сюань, а Цинсюань поднимает на него полные слёз глаза. — Спасибо, — шепчет он тихо. — Спасибо. На лице Хэ Сюаня опять мелькает эмоция, и Цинсюань опять не успевает понять — какая именно.

День восьмой

Когда Цинсюань открывает глаза утром на восьмой день, Хэ Сюаня рядом с ним нет, но стоит поднос с едой. Наверное, это последние блюда, что у них остались. Цинсюань долго не может заставить себя поесть и буравит бессмысленным взглядом стену. Пребывание Цинсюаня в чертогах Чёрных Вод тоже подходит к концу, и он знает, о чём будет просить Хэ Сюаня, когда тот вернётся. Сегодня Цинсюаню не хочется читать. Он моет посуду, потом без дела слоняется по дворцу, чувствуя накатывающую волнами тревогу и смятение. Чтобы хоть как-то успокоиться, он идёт к рыбам, но его внимание рассеянно, и сосредоточиться ни на чём не удаётся. День кажется монотонным и бесконечным. Тем не менее, когда он замечает на горизонте фигуру в чёрном, его сердце пропускает удар. Хэ Сюань идёт по водной глади, словно по самой обычной дороге, и держит в руках корзинку. Когда он подходит ближе, Цинсюань не может сдержать удивлённый вздох. — Вы принесли ещё еды? — Тебе ведь надо есть, — пожимает плечами Хэ Сюань, выходя на берег. Он идёт во дворец, игнорируя тот факт, чтобы рыбы снова окружили Цинсюаня, словно защищая его от своего хозяина. Уставший быть без дела и изведённый ожиданием Цинсюань бежит за ним следом и спрашивает: — Растопить вам баню? — Идёшь первый, — следует ответ, и Цинсюань удивляется второй раз за день. С подготовкой бани и омовением он справляется быстро, и, когда Хэ Сюань заходит в баню, от волнения не может найти места и безостановочно переминается с ноги на ногу. Всё его существо будто замерло над пропастью, вот-вот сорвётся вниз и расшибётся о скалы. Ветер разметает его кровавые останки, а море смоет следы его пребывания здесь. — Господин Хэ, — нерешительно зовёт через дверь Цинсюань, не в силах больше терпеть. Слышится всплеск воды, и потом на пороге появляется Хэ Сюань. Вода стекает с его чёрных волос, он на ходу запахивает халат и поднимает на Цинсюаня глаза. Говори, мол. — Я… — Цинсюань запинается, тупит взгляд в пол, а потом поднимает голову и решительно говорит: — Господин Хэ, кроме головы от тела гэгэ больше ведь ничего не осталось, да? Ему требуется всё его мужество и решимость, чтобы задать этот вопрос. И сейчас, когда господин Хэ более-менее пришёл в себя, Цинсюань думает, что момента лучше уже не настанет. — Так вот в чём было дело, — кивает головой Хэ Сюань. — Вот зачем ты пришёл сюда. Цинсюань не смеет отвести взгляд и произносит едва дрожащим голосом: — Изначально — да. Но потом я увидел вас, господин Хэ, и просто не мог… Я не мог вас оставить, — заканчивает Цинсюань твёрдо. — Почему? Холодный взгляд янтарных глаз пригвождает к полу. Цинсюань понимает, что не может нормально дышать, у него не получается сделать вдох при всём его желании. Сердце грохочет в груди, но он всё равно находит в себе силы легко улыбнуться и сказать: — Потому что вы — мой друг. Хэ Сюань сощуривает глаза и переспрашивает: — Друг? Цинсюань кивает, неловко переступая с ноги на ногу. Он всё ещё держит голову прямо, смотря на Хэ Сюаня в упор. Правда, после этого вопроса больше не улыбается. Хэ Сюань подходит к нему вплотную, сжимает пальцами скулы и притягивает к себе. Цинсюань смотрит ему в глаза и, кажется, тонет. Заживо оказывается под толщей воды и не хочет не может сбежать. «Как же сильно я тебя любил, — проносится у него в голове. — Как же сильно я люблю тебя до сих пор». Хэ Сюань кивает своим мыслям и отпускает его лицо. Он всё ещё стоит слишком близко, и Цинсюаня начинает бить нервная дрожь. Он не знает, как называется эта смесь эмоций и чувств. Боится ли он господина Хэ? Безусловно, да. Доверяет ли ему? Никому и никогда в жизни так не доверял. Цинсюаню хочется одновременно и рвануть со всех ног, и остаться рядом с Хэ Сюанем так долго, как тот позволит. — Тело отдал на растерзание рыбам, голову можешь забирать, мне она без надобности. Где искать, знаешь, — чеканит он ледяным тоном и скрывается в своих покоях. Цинсюань опускается на колени. Вот теперь его тело бьёт уже крупная дрожь, а слёзы без остановки катятся по щекам. //Его тянут в разные стороны, снова и снова, он не чувствует себя, не чувствует своего тела, ничего не чувствует. Он видит только брата напротив, слышит его безумный смех и умоляет умоляет умоляет Он хочет, чтобы кошмар закончился чтобы всё это завершилось пожалуйста хватит пожалуйста пожалуйста хватит хватит хва// — Возьми себя в руки, — тихо шепчет Цинсюань, опираясь дрожащими руками на пол. //— Всё равно стараешься выразить свою искренность, надеешься меня растрогать, надеешься, что я забуду об отмщении и сброшу груз ненависти?// — Это прошло, это закончилось, — повторяет себе Цинсюань. Он видит капли слёз на мраморном полу и повторяет речитативом: — Это закончилось, этого больше нет, возьми себя в руки, возьми себя в руки, возьми себя в руки, возьми в рукирукивозьмисебяврукивозьмбявозьмиукивомибяки д-д-да-давай же, давай! Он поднимается на ноги, опираясь ладонями о стены. Ему надо забрать голову брата, надо довести до ума первое второе дело, ради которого он вообще появился здесь. На трясущихся ногах Цинсюань заходит в молитвенный зал. Он избегал этого с самого своего появления здесь. Снова и снова приказывая себе успокоиться, он открывает двери. На удивление они поддаются легко, и Цинсюань заходит в помещение. Он передвигает ставшие ватными ноги слишком медленно, ему кажется, что проходит вечность, прежде чем он оказывается у алтаря. Четыре урны с прахом. Голова его брата, сохранённая заклинанием, смотрящая на него мёртвыми, пустыми глазами. Мороз гуляет по коже, Цинсюань, взвыв, падает на колени. Он бьёт четыре поклона в знак уважения погибшим по его милости людям, а сам не может, просто не может заткнуться: — Простите, простите меня, пожалуйста, простите меня, пожалуйста, простите, простите простите простите простите простите… Рыдания жгут ему грудь без остановки, Цинсюань буквально захлёбывается воем и слезами, стоя на коленях у единственного напоминания о том, какую жестокую цену придётся платить, играя с чужими жизнями и судьбами. В какой-то момент Цинсюань начинает слышать звук капающей крови, он видит её на своих руках, он чувствует, что запястья снова скованы, слышит безумный хохот брата и холодный голос Мин И Хэ Сюаня и воет: — Хватит, пожалуйста, хватит, пожалуйста! Простите меня, простите, простите, простите, ПОЖАЛУЙСТА ПРОСТИТЕ! Капающий звук нарастает, грохочет в ушах, отдаваясь унисоном в сердце, лёгкие, во всё тело. Кажется, что ритм его сердца подстраивается под этот мерный стук, затихая и замедляясь. Цинсюань прерывисто дышит и продолжает повторять охрипшим голосом: — Простите, простите меня, простите меня, пожалуйста, простите… Он видит, как его брату отрывают голову, слышит оглушающий хруст костей и дикий, нечеловеческий вопль, от которого кровь стынет в жилах. Его вопль, полный боли и отчаяния. Хлюпающий звук. Так плоть разрывается, высвобождая наружу красное и горячее. Весь зал залит кровью, и Цинсюань видит её на своих руках, чувствует её металлический запах и… — Ты не к тому обратился. Руку простреливает острая боль. Горло саднит так сильно, оно будто чешется изнутри. Цинсюань надсадно кашляет, долго, будто хочет все лёгкие выхаркать, а потом приступ проходит. Цинсюань прерывисто дышит и понимает, что в помещении находится только он. Полы — чёрные, мраморные, идеально чистые. В помещении холодно, но запаха крови нет. Да и крови нет. — Это прошло, — хрипит Цинсюань. — Это закончилось, всё уже закончилось. Он ещё раз отбивает четыре поклона павшей семье Хэ и заставляет себя посмотреть брату в глаза. Это тяжело. Нужно поднять голову от пола. Нужно встретиться взглядом с бывшим, когда-то самым дорогим человеком, на которого всегда хотелось равняться, который всегда был рядом, который оберегал, заботился, защищал, единственный оставшийся в живых родственник, гэгэ гэгэ гэгэгэгэгэгэгэгэгэ Ши Уду мёртв. Его мутные глаза смотрят Цинсюаню прямо в душу, а губы кривятся в кровожадной, дьявольской усмешке. — Прости, гэгэ, — произносит Цинсюань. Перед глазами всё плывёт. Подняться удаётся с огромным трудом, но в итоге Цинсюань встаёт на ноги и снимает с алтаря голову Ши Уду. Его руки дрожат, но он прижимает останки брата к себе, мимолётно целует его в лоб и ласково шепчет: — Я заберу тебя. Я заберу тебя домой. Он не знает, сколько времени провёл в зале памяти. Сейчас единственное, что для него имеет значение — голова брата, которую Цинсюань трепетно прижимает к себе. На прощание он ещё раз глубоко кланяется семье Хэ, а потом выходит. Всё вокруг кажется ненастоящим, всё вокруг кажется жутким кошмаром, но Цинсюань знает, что это не кошмар, что это — его жизнь, его настоящее и будущее. И остатки прошлого у него на руках. И ему так жаль, ему так жаль эту семью, ему так стыдно, что именно он стал причиной такой жуткой трагедии. Если бы он только мог, если бы он мог изменить хоть что-нибудь, хоть как-то повлиять на события, если бы… Может, тогда и господин Хэ бы вознёсся, может, тогда и гэгэ был бы жив, может быть… Что толку от Ши Цинсюаня с его жалкой жизнью? Она ничего не стоит. Её цена — четыре погребальные урны, оторванная голова его брата и лучший друг, который обернулся кровожадным монстром. Цинсюань всхлипывает, подходя к своей комнате. И тут же замирает, видя внутри Хэ Сюаня. Тот смотрит на него с нечитаемым выражением лица, а потом произносит: — Поставь голову брата на комод и подойди ко мне. Цинсюань не двигается с места, глядя на Хэ Сюаня широко раскрытыми глазами. Он выпотрошен внутри, и от холодного взгляда Хэ Сюаня его будто пригвождает к полу. — Ну же! — рявкает Хэ Сюань, и Цинсюань отмирает. Он семенящим шагом пересекает комнату, ставит голову Ши Уду на указанное Хэ Сюанем место, быстро касается ладонью холодной щеки и делает глубокий вдох. Потом оборачивается и вскрикивает — Хэ Сюань подошёл бесшумно, и теперь стоит прямо напротив него, просверливая взглядом дыру. Сердце грохочет в груди как сумасшедшее, Хэ Сюань смотрит на него, не мигая. — Ты боишься меня? — тихо спрашивает он, и Цинсюань мотает головой. — Я не… — он запинается. — Не боюсь, — заканчивает он едва слышно. — Лжец, — усмехается Хэ Сюань, подходя ближе. Цинсюань облизывает пересохшие губы и говорит срывающимся голосом: — Я… н-не… боюсь. Хэ Сюань подходит вплотную и кладёт ладонь ему на грудь, впиваясь когтями. Кровь стучит в ушах, сердце, кажется, просто разорвётся, но Цинсюань поднимает голову, встречает ледяной взгляд Хэ Сюаня и повторяет твёрдо: — Я не боюсь тебя, Хэ-сюн. Хэ Сюань сощуривает глаза и хищно втягивает носом воздух. В голове Цинсюаня безобразно пусто, будто Хэ Сюань взглядом вынул из него душу и присвоил себе. Пульс отдаётся где-то в глотке, и Ши Цинсюаню очень страшно. Он смотрит в глаза Хэ Сюаню и не позволяет, просто запрещает себе лишний раз даже моргнуть. — Ты помнишь свою просьбу в последнюю нашу встречу? — Поцелуй меня — Да, — отвечает Цинсюань, даже не думая. Он помнит. Конечно, он помнит. О таком нельзя забыть, такое он никогда не позволит себе забыть. Хэ Сюань кивает и сгребает когтями его одежду, притягивая к себе. А потом целует. Жадно, кусая за губы, вытягивая из лёгких остатки воздуха, а из головы — остатки здравого смысла. Цинсюаню всё ещё страшно, но вместе с тем… Как давно. Как давно я этого ждал. Как бы хотелось, чтобы всё было иначе. Не так. И ещё Цинсюань не может противиться желанию Хэ Сюаня. Он сам уже и не помнит, когда его потребности стали для Цинсюаня чем-то вроде неписаного закона. Так просто было и всё. //— Давай же, красотка, не сопротивляйся. Ты знаешь — будет хуже.// Руку снова простреливает от фантомной боли, и Цинсюань рвано выдыхает, разрывая поцелуй. Впрочем, Хэ Сюаня это не останавливает: он скользит губами вдоль уха, по шее и впивается зубами в кожу. — Ай! — вскрикивает Цинсюань, но Хэ Сюань не останавливается. Он смыкает зубы плотнее, а потом слизывает кровь. Место укуса горит, Цинсюань чувствует прикосновения к себе и задыхается. //Жадные руки, шарящие по его телу, чужие прикосновения, после которых хочется пластами срезать с себя кожу, ноющая боль от сломанных рёбер. На руку он уже не обращает внимания, она просто пульсирует в агонии. Наверное, это правда — если есть какой-то очаг боли, можно сделать новый, чтобы отвлечься от предыдущего. Цинсюань не замечает слёз, которые безостановочно катятся по его щекам. Как не замечает и того, что его всего трясёт без остановки.// Хэ Сюань проводит языком по ключице, Цинсюань прикрывает глаза. — Раздевайся, — хрипло говорит Хэ Сюань, отстраняясь. Цинсюань смотрит перед собой ничего не выражающим взглядом, опуская голову и прерывисто дыша. Хэ Сюань властно берёт его за подбородок и заставляет поднять голову. — Или мне помочь тебе? //Их трое, он один. Он ничего не сможет сделать, даже если очень захочет, они держат крепко. К тому же, Цинсюань уже пытался вырваться — ему в напутствие сломали руку, выкрутив её так сильно, что треснула кость.// Цинсюань смотрит в янтарные глаза напротив и открывает рот, чтобы хоть что-нибудь сказать, но не может выдавить из себя ни звука: его начинают душить рыдания, а тело заходится в треморе с новой силой. Хэ Сюань сощуривает глаза, отпускает его голову, а потом снова припадает губами к ключицам. Кожа у Хэ Сюаня холодная, но его прикосновения обжигают, и Цинсюань закрывает глаза, приказывая себе сосредоточиться на настоящем моменте. Током прошивает вдоль позвоночника от осознания того факта, что Хэ Сюань касается его ласково, невесомо даже: одной рукой он оттягивает ворот ханьфу, а другой оголяет его плечо и проводит по коже языком, а потом целует. Нежно, заботливо, невесомо. //Грязные, грязные руки, которые разрывают на нём одежду, которые трогают его, ощупывают, облизывают кожу, прикусывая, оставляя мокрый мерзкий след от слюны.// Хэ Сюань развязывает пояс и, взрыкнув, срывает с Цинсюаня ханьфу. Скользит языком по груди, целует, целует, целует, прикусывает соски, и Цинсюань сдавленно стонет. Хэ Сюань не делает ничего, чтобы причинить ему боль, но Ши Цинсюань чувствует себя просто отвратительно, ужасно, ему хочется без остановки плакать и выть, свернувшись в комок. //С него стягивают штаны, буквально срывают их и смотрят похотливым взглядом. — Неплохо, хмыкают где-то над ухом. Очень даже неплохо, что скажете, парни? Цинсюань воет.// Хэ Сюань толкает Цинсюаня на кровать и нависает над ним. Цинсюань тянет к нему руки, скрюченными пальцами вцепляется в ворот халата. Хэ Сюань понимает всё по-своему, он снова целует Цинсюаня, продолжая шарить руками по его телу, и Цинсюань стонет, зарывшись пальцами в чёрные густые волосы. //— Не зажимайся, дорогуша, будет больнее. Больно. Больно больно больно больно больно больно. Задница взрывается от острой, жгучей боли, Цинсюань орёт в голос, срывая горло. Он давится собственным криком, откашливается, а потом ему в лицо тыкают членом. Хэ Сюань снимает с него штаны с исподним, разводит ноги в стороны и целует внутреннюю сторону бедра, несильно впиваясь в нежную кожу пальцами. Из-под опущенных ресниц Цинсюань видит, что Хэ Сюань даже немного изменил облик — теперь у него обычные, человеческие пальцы без тех длинных когтей, которые были всё это время. Хэ Сюань смотрит прямо ему в глаза, и Цинсюань не может отвести взгляд. Он чувствует его прикосновения, чувствует его губы, чувствует, как кожа начинает гореть, потому что в какой-то момент Хэ Сюань сильно сжимает его ноги, оставляя отметины от ногтей. Он смотрит в глаза напротив и не может, просто не может понять, что же он там видит. — Давай, дорогуша, ты знаешь, что делать. Цинсюань ничего не видит перед собой, он слышит хриплое дыхание, чувствует запах перегара и ощущает, как к горлу начинает подкатывать тошнота. Он открывает рот, чтобы вдохнуть драгоценный воздух, и именно в этот момент ему в рот засовывают член. Он хрипит, давится, и чувствует, как тот, что сейчас нависает над ним, начинает вбиваться в его задницу, наращивая темп. Больно больно больно больно больно БОЛЬНО В ушах стоят его собственные крики, пока двое ублюдков пристраиваются к нему сзади. Цинсюаню больно, так больно, будто по телу проезжается повозка без остановки, превращая внутренности и перемолотый фарш.// — По… поцелуй меня, — хрипит Цинсюань. Хэ Сюань ещё раз целует ему бедро и перетекает к Цинсюаню ближе. Цинсюань не даёт себе времени передумать — он сам притягивает Хэ Сюаня к себе и скользит языком ему в рот. Они сталкиваются зубами, и, наверное, со стороны это выглядит очень грязно, но так необходимо сейчас. Он прикусывает Хэ Сюаню губу и отстраняется, только сейчас понимая, что он сделал и с кем. И видит это. Потемневший от желания взгляд, раздувающиеся ноздри и хищное выражение лица. Совсем как у… Совсем… //— Кто следующий, парни? — гогочут над ухом, а Цинсюань молчит, растеряв все силы и не в состоянии повлиять ни на что. Его переворачивают, вжимают лицом в землю и тянут за ягодицы вверх, выставляя на всеобщее обозрение. Ветер холодит кожу, но Цинсюаню это не особо помогает: внутрь него будто залили густого бульона, который сейчас вытекает из задницы, засыхая. Рядом слышится одобрительное присвистывание.// Хэ Сюань рычит и проводит ногтями по груди Цинсюаня, оставляя красные полосы. Цинсюань кричит, выгибаясь, подставляясь навстречу этим жадным рукам, этим властным прикосновениям. Хэ Сюань опускается ниже, не прекращая его целовать, а потом обхватывает губами его член, и Цинсюаня подбрасывает на постели. Контраст ошеломляет. Хэ Сюань касается его властно, по-собственнически, но вместе с тем бережно, заботливо, будто боится причинить вред. Он оставляет на нём свои метки, но не делает так, чтобы Цинсюаню было больно и плохо. Слюна затекает ему в задницу, и Цинсюань морщится, комкая простыни. Хэ Сюань держит его одной рукой, не давая увернуться, а другой скользит по стволу, размазывая слюну и смазку, раз за разом вбирая его член, пальцами играя с мошонкой. Цинсюань стонет в голос, совершенно потерявшись в своих ощущениях. Тело напряжено, в паху всё вибрирует, и от каждого движения Хэ Сюаня его подбрасывает на постели. Хэ Сюань в очередной раз вбирает его член до основания, и Цинсюань не выдерживает. Он кончает, воя в голос и раздирая пальцами простыню. Перед глазами стоят цветные пятна, всё внутри клокочет. Цинсюань чувствует прикосновение к своему проходу, и потом реальность будто взрывается. Он кричит, крепко зажмурив глаза до фейерверков под веками, но понимает, что ему не больно. Это всё ещё не член, Хэ Сюань просто ввёл ему палец и, может, не один, смазав их в его семени и слюне. Морок перед глазами спадает, и Цинсюань поворачивает голову, пытаясь отдышаться. И в ту же минуту кровь стынет в жилах от ужаса. На него смотрят мёртвые, пустые глаза его брата. Смотрят на то, как Цинсюань только что кончил в руках человека, оторвавшего Ши Уду голову. В горле встаёт ком, и Цинсюань смаргивает нахлынувшие на глаза слёзы. — Вот как, — глухо произносит Хэ Сюань, встречаясь с ним глазами. Он всё ещё не вынул из него пальцы. Цинсюаню становится жутко от того, что он видит, как лицо Хэ Сюаня снова становится непроницаемым, безэмоциональным, холодным. После этого Цинсюань чувствует, как Хэ Сюань задевает что-то внутри, и его сознание снова начинает путаться. Цинсюань стонет и закрывает глаза, начиная терять сознание. — Смотри на меня! — рявкают у него над ухом. Хэ Сюань бьёт его по лицу, правая половина сразу начинает гореть, а Цинсюань распахивает глаза сразу же, подчиняясь приказу. — Разворачивайся, — ледяным тоном говорит Хэ Сюань, вынимая пальцы. Нет нет нет нет нет нет пожалуйста нет пожалуйста только не это только не снова только не ты нет нет нет нет нет нет Цинсюань пытается, действительно пытается, и спустя какое-то время ему всё же удаётся перевернуться на бок, но на этом силы заканчиваются. Он хватает ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и просто не может себя заставить сделать больше ни-че-го. Ледяные руки хватают его, разворачивают лицом в постель и вздёргивают задницей вверх. В Цинсюаня входят сразу же, на полную длину. Пусть смазка сомнительная, но тем не менее, Цинсюаню не больно. «Возможно, господин Хэ вытягивает мою боль», — вихрем проносится у Цинсюаня в голове. Он силится собрать воедино трясущиеся конечности, но у него не получается: руки и ноги разъезжаются на простынях, тело его не слушается. Хэ Сюань выходит из него и практически сразу опять вставляет член на всю длину, проезжаясь им по простате. Цинсюань воет и падает на кровать, даже не пытаясь сдерживать хлынувшие из глаз слёзы. Сверху доносится недовольный рык, а потом Цинсюаня резко поднимают за плечо, крепко прижимая к себе и не прекращая толкаться в его тело. Рука Хэ Сюаня смещается к его горлу и смыкается на нём. — Ну что же ты, — шепчет Хэ Сюань. — Ты ведь этого хотел, верно? Он сильно подаётся бёдрами вперёд, и Цинсюань всхлипывает. — Или ты так сильно расстроен тем, что твой драгоценный гэгэ всё видит? Видит, как ты только что кончил в руках человека, которыми он его убил? В этот раз Хэ Сюань делает несколько толчков, и Цинсаюнь стонет в голос. — Он ведь хотел позаботиться о тебе, верно, хотел, чтобы ты был счастлив. Чтобы с тобой всё было хорошо. Тебе хорошо, Цинсюань? Хэ Сюань крепче смыкает руки у него на горле, практически перекрывая доступ кислорода, и начинает трахать его жёстче, быстрее. Цинсюань сипит, чувствуя, как горячие слёзы начинают с новой силой катиться по его щекам. — Он, наверное, с ума от злости сходил все эти годы, от ревности, — продолжает Хэ Сюань, обдавая горячим дыханием его ухо. — Но одного изменить так и не смог. Темп становится рваным, размашистым, воздуха прекращает хватать. Цинсюань цепляется скрюченными пальцами за руку Хэ Сюаня, пытаясь ослабить его хватку, а тот выдыхает на ухо: — Он — там, а я — здесь. И я рядом с тобой, Ши Цинсюань. Я рядом. Он — нет. Хэ Сюань отпускает его горло, Цинсюань падает на кровать, чувствуя, как Хэ Сюань продолжает вбиваться в него. Он хватает ртом кислород, Хэ Сюань делает особо глубокий толчок, и у Цинсюаня перед глазами рассыпаются искры. А память подкидывает воспоминание, как несколько месяцев назад после того, как Хэ Сюань оставил его на входе в имперскую столицу, его поймали трое выпивших ублюдков, перепутав с девушкой. Они точно так же вжали его лицом в землю, нещадно разрывая ему всё, что было между ног. В ту роковую ночь Цинсюань не дожил до конца экзекуции. Мир обволокла спасительная темнота, и он потерял сознание. Надеясь больше никогда не проснуться. — Хэ-сюн, — воет Ши Цинсюань, содрогаясь всем телом. И тут он слышит стон. Гортанный, вибрирующий, такой, от которого ноги бы подкосились, будь Цинсюань в состоянии стоять на ногах. Звук зверский, животный даже, но вызывающий внутри невообразимый трепет. В следующую секунду Цинсюань чувствует, как Хэ Сюань выплёскивается в него. На какое-то время повисает тишина, в которой слышно только хриплое дыхание Хэ Сюаня и его собственные всхлипы. Осознание того, что произошло только что, нахлынывает внезапно, и Цинсюань будто заново переживает ужас той ночи. Особенно теперь, глядя в глаза своему мёртвому брату. — Вот и цена твоих чувств, о которых ты мне говорил в тот раз, — раздаётся в тишине холодный голос Хэ Сюаня, возвращая его в реальность. — Чтобы к утру ни тебя, ни твоего брата здесь не было. И только сейчас Цинсюань понимает, что всё это время просто рыдал не прекращая, глядя на оторванную голову. Он видит, как Хэ Сюань встаёт и накидывает на себя халат, собираясь уходить. — Хэ-сюн, — громко зовёт Цинсюань. — Хэ-сюн, всё не так, всё не так, я объясню, я всё объясню! — Здесь нечего объяснять, — Хэ Сюань оборачивается в пороге и смеривает его презрительным взглядом. — Убирайся. Он уходит, а Цинсюань орёт ему в спину нечеловеческим голосом, срывая и без того сорванное горло: — Хэ-сюн! ХЭ-СЮН!

***

— Ну… вот мы и здесь, дагэ. Я знаю, ты очень любил это место когда-то. Здесь ты провёл годы самосовершенствования, помнишь? Я не стал подниматься в сам монастырь, мне это сейчас тяжело даётся, дагэ. Тяжело… — Цинсюань прерывается. — Но речь не обо мне, верно? Извини, я опять слишком много болтаю. Просто знал бы ты, что творилось на Небесах всё это время! Уму непостижимо, а в двух словах и не расскажешь, но я попробую. После… — глубокий вдох. — Я ведь пришёл к господину Хэ за твоими останками, знаешь? Как раз, когда вся эта заваруха началась, а я даже ни сном, ни духом, представляешь? И ещё и помощи просил у генерала Пэя, вот ведь дурак! Но я опять отвлекаюсь. В общем, Его Высочество наследный принц и Собиратель Цветов под Кровавым Дождём каким-то непостижимым образом выяснили, что Небесный Владыка в прошлом был принцем одного государства, которое страшная беда превратила в пепел. Он пытался спасти своих людей, но цена за это оказалась безумно дорога. Все погибли, а сам Небесный Владыка вырезал все Небеса и взял на службу новых Богов, которые ничего не знали об этой чудовищной истории. Так мы и жили, братик, представляешь? В огромной паутине лжи. Цинсюань замолкает. Проходит некоторое время, прежде, чем он начинает говорить снова: — В итоге Его Высочество наследный принц с Собирателем Цветов победили Небесного Владыку, но какой ценой… Я был там, знаешь. Помогал им поддерживать заклинание, держал защитный круг. Хотел спасти как можно больше людей и не допустить ещё больше смертей и разрушений. На наш век уже хватило, если честно. Я не совсем бесполезный, дагэ, у меня получилось! Хоть что-то я ещё умею… Ну, мне немного помог господин Хэ, как я сейчас это понимаю. Вернул мне веер и толику магических сил. Только веер как будто странный какой-то… Нет-нет, я понимаю, что господин Хэ восстанавливал его практически с нуля, и он уже не будет прежним. Но я про в целом. Что-то не так, не могу объяснить, что. Может, надумываю, конечно. А, я забыл рассказать, как жил после… — Цинсюань всхлипывает. — После… Голос Цинсюаня срывается, пока он пытается подавить рвущиеся наружу всхлипы. — Да что же это такое! — возмущённо восклицает Цинсюань. — Прости, дагэ, мне тяжело взять себя в руки. Наверное, про это я расскажу тебе в другой раз. Теперь будет место, где я смогу к тебе приходить. Я расскажу тебе в следующий раз, как жил после той… — Цинсюань ещё раз всхлипывает и продолжает срывающимся голосом: — той ночи. Я принёс тебе вино, которое ты любишь и немного ритуальных денег. Мне, знаешь, порой очень жаль, что от тебя ничего не осталось больше. Ничего, даже веера. У меня от тебя ничего больше нет, и мне тебе тоже нечего больше дать. Мне просто хотелось бы, чтобы ты был рядом. Хоть как-нибудь. Но я буду рядом с тобой теперь, верно? Я буду приходить к тебе так часто, как только смогу. Ты больше не будешь один, гэгэ, прости, что я так поздно, прости, что я совсем бесполезный, что я опоздал, что с тобой всё это случилось из-за меня, прости-прости-прости! Цинсюань не плачет уже, а рыдает, просто воет в голос. — Я скучаю, я так скучаю! Мне не хватает тебя, так сильно не хватает… Я хотел бы сделать ещё что-нибудь, но не знаю, что. Надеюсь, тебе тут понравится. Я обязательно расскажу тебе про себя в следующий раз, но сейчас… Прости, дагэ. Прости меня за то, что всё вышло так. Прости, что я тебя подвёл и ничего не смог сделать. Прости.

***

— Ваше Высочество наследный принц! — Ваше Превосходительство Повелитель Ветров! Не ожидал вас здесь увидеть, что вас привело? Как вы? — Я, ну… Я недавно похоронил останки брата. — Мне очень жаль, — произносит Се Лянь тихо, но Цинсюань перебивает его: — Не стоит. Не стоит. Всё в порядке. — Может, вы голодны? Я как раз заканчиваю готовить свою похлёбку Тысячи Печалей Побеждающих Тоску, можем пообедать и поговорить. — Ох, спасибо, Ваше Высочество, но я не очень голоден, — начинает тараторить Цинсюань. — Что же, тогда давайте просто зайдём внутрь? Всё же на улице жарко, в тени намного лучше. — Тут вы правы, Ваше Высочество, конечно, давайте зайдём, — вежливо соглашается Цинсюань, а потом продолжает: — Когда я похоронил брата, а потом вернулся домой, на утро обнаружил около своей постели странный горшочек. Вы можете взглянуть? У меня есть некоторые догадки, но нет духовных сил, чтобы их проверить. — А как же ваш веер? — внезапно спрашивает Се Лянь. — А что мой веер? — От него тоже исходит сильная энергия духовных сил. — Хм, — Цинсюань задумчиво молчит. — Вы думаете? Мне казалось, что с ним что-то не так, но я никак не мог понять, что. — Можно? — Нет, погодите! — протестует Цинсюань. — Мне нужно, чтобы вы сперва взглянули на это, — он шуршит одеждой, а потом слышится потрясённый вздох Се Ляня. — Что скажете? — Откуда это у вас? — спустя некоторое время спрашивает Се Лянь. — Говорю же, обнаружил на утро после похорон брата. Ваше Высочество, — голос Цинсюаня становится донельзя серьёзным, — скажите, ведь это не то, что я думаю? — Это… — Се Лянь кажется растерянным. — Это похоже на золотое ядро, — наконец заключает он. — Кто-то сохранил золотое ядро с помощью магии. Оно практически не тронуто, и в нём очень могущественная сила. Воцаряется тишина. Цинсюань нарушает молчание первым: — Скажите, можно ли определить, кому оно принадлежало? Се Лянь молчит. Цинсюань не сдаётся, он просто не может сдаться: — Ваше Высочество, скажите мне, пожалуйста, что это не… — его голос начинает дрожать. — Что это не… Что не… — Сила, исходящая от этого золотого ядра, похожа на силу Повелителя Воды, — слышно, как Цинсюань загнанно дышит. — Мне жаль, — добавляет Се Лянь тихо. А потом Цинсюань начинает смеяться. Звонко, истерично, его голос набирает громкость с каждой секундой: — Знаете, Ваше Высочество, это ведь было так странно. Ещё с веера началось, мне всё время казалось, что он рядом. Что он наблюдает за мной из тени, следует везде, куда бы я ни шёл. Что он постоянно здесь. И самое забавное, что угораздило же меня на могиле брата посетовать, что от гэгэ ничего не осталось. — Ваше Превосходительство, — начинает Се Лянь осторожно, но Цинсюань не даёт ему вставить ни слова: — Нет-нет, всё в порядке, Ваше Высочество. Просто вот такой я несуразный человек, ничего до ума довести не могу, вечно у меня всё как попало. Не могу увидеть истинную картину вещей сразу, вечно упускаю из виду очевидные детали. — Ваше Превосходительство, — повторяет Се Лянь более настойчиво, однако Цинсюань резко меняет тему: — Веер. — Веер? — непонимающе переспрашивает Се Лянь. — Вы сказали, что от веера исходит духовная сила. — Верно, я так сказал. — Может, я и не совсем сумасшедший, — бормочет Цинсюань, а потом восклицает: — Ваше Высочество, взгляните и скажите мне честно, как есть. Слышится шелест одежды, потом характерный звук, когда веер раскрывают, а потом воцаряется молчание. — Очень… — Се Лянь закашливается. — Очень сильная демоническая Ци. И, мне кажется, я уже видел однажды нечто похожее. — Где же? — Видите этот знак? Он еле заметный, и его нельзя обнаружить, будучи простым смертным. Сейчас я помогаю вам, и поэтому его контуры такие чёткие. Сань Лан однажды рассказывал мне про предметы с подобными символами и энергией. Ещё бы он тебе не рассказал. — И… Ваше Высочество, что это значит? — Я не уверен, — продолжает Се Лянь свою мысль, — но… Скажите, Ваше Превосходительство, что вы знаете о прахе демонов? — Чтобы уничтожить демона, нужно уничтожить прах, — с ходу отвечает Цинсюань, даже не задумываясь. — Но какое отношение это имеет к… О, Боже! Господин Хэ решил покончить жизнь самоубийством? — Не думаю, что дело в этом, Ваше Превосходительство, — аккуратно замечает Се Лянь, но ему не дают вставить ни слова: — О, Пресвятые Небеса, я не хотел этого, я не хотел! Я сейчас же вернусь в Чёрные Воды и всё исправлю! О, нет, уже нечего исправлять, ведь если господин Хэ уничтожил свой прах, то… — Он не развеял свой прах, Ваше Превосходительство, — прерывает его Се Лянь. — Он… — Что же вы такое говорите? Иначе зачем?.. — Он инкрустировал ваш веер собственным прахом. — Что?! — восклицает Цинсюань, совсем не контролируя себя. — Он буквально вручил свою жизнь в ваши руки. — Но как? — Видите этот узор на веере и планках? Видите, как чернила светятся сейчас? — Это не чернила, — севшим голосом говорит Цинсюань. — Это не чернила. Он отдал мне золотое ядро брата и… И… Голос Цинсюаня взволнованно дрожит, Се Лянь начинает суетиться: — Ваше Превосходительство! Ваше Превосходительство! — Я не могу. Я не могу поверить. Это… Он… — Ваше Превосходительство, успокойтесь. Понимаю, ситуация нестандартная, но… — Он — самый благородный из всех людей, которых я знаю. Он… Он… — Ваше Превосходительство, вы слишком сильно сжимаете веер. — Я не могу поверить. Я не могу поверить после всего, что случилось, после всего, что я сделал, он просто… — Ваше Превосходительство, осторожнее! Цинсюань ойкает, слышится шорох, а потом раздаётся размеренный голос Се Ляня: — Ваше Превосходительство, давайте успокоимся. — Да, надо успокоиться, — соглашается Цинсюань, шмыгая носом. — Я поддался эмоциям, простите. — Всё в порядке, Ваше Превосходительство. Однако, что вы намерены делать? — Делать? — тупо переспрашивает Цинсюань. — Веер у вас в руках — невероятно ценный артефакт, и золотое ядро… — Я не позволю никому и никогда к нему прикоснуться, пока буду жив. Я буду беречь его и защищать так, как не защищал никого и никогда. Я стану сильным и сделаю хоть что-то в своей жизни правильно. Так, как должно было быть. — Ваше Превосходительство? — Я всегда… Всегда выбирал брата, и поэтому единственный раз, когда я выбрал его, господин Хэ мне не поверил. Мне… мне нужно стать сильным, Ваше Высочество, верно? Ведь сейчас я ни на что не годен и не способен. Мы с братом должны господину Хэ многое. Я думаю, что пришло время отдавать свой долг. Раз господин Хэ отдал мне самое дорогое, что у него есть, я жизни не пожалею на то, чтобы это защитить. — Цинсюань ненадолго замолкает, а потом спрашивает: — Ваше Высочество, скажите, пожалуйста, вы что-нибудь знаете о деве Вэнь Цин из дальних земель? — Вэнь Цин Золотые руки? — Вы знаете её? — Лично нет, но Сань Лан когда-то помог человеку из тех земель, а этот юноша знал деву Вэнь прежде. — Вы поможете мне, Ваше Высочество? — Найти деву Вэнь? Думаю, это меньшее, что я могу для Вас сделать.

***

— Сумасшедшие, ищут старейшину Илина. Да ещё и эту шавку из клана Вэнь. Толпа всегда будет недовольно гудеть, что ты ни делай и как себя ни веди. Тем не менее даже сквозь назойливый гул может пробиться голос — звонкий, уверенный, вселяющий веру и надежду. Услышав его, можно представить, как человек улыбается, хитро щурясь уголками глаз: — Зачем вам Вэнь Цин? — Нам нужна её помощь, — отвечает Се Лянь. — Мне нужна её помощь, — исправляет его Цинсюань, не дрогнув ни в одном звуке. — Судя по всему, вы пришли издалека, — продолжает спрашивающий. — И ищите изгоев из клана Вэнь здесь, в самом центре владений старейшины Илина? — В таком случае, я желаю поговорить со старейшиной Илина, — внезапно говорит Се Лянь. — От лица человека в красных одеждах. Воцаряется тишина, а потом внезапный собеседник усмехается: — Вы знаете Хуа Чэна? — Очень близко, — незамедлительно отвечает Се Лянь и продолжает: — Помнит ли господин Вэй, кто научил его тому, что он знает и умеет сейчас? Их собеседник усмехается второй раз, а потом говорит серьёзным голосом: — Поверьте мне, я помню прекрасно. Но не вижу своего учителя рядом с вами сейчас, юный господин. — Этот человек, он… вернётся нескоро, — голос Се Ляня дрожит, когда он произносит эти слова, но следующая фраза звучит более твёрдо: — Господин Вэй, помогите нам найти деву Вэнь, мы не останемся в долгу, и… — Как вас зовут? — перебивает его господин Вэй. — Моя фамилия Се, имя Лянь. Я родом из государства Сяньлэ, но не думаю, что вы о таком слышали. — Его Высочество наследный принц Сяньлэ? — Да, это я, — отвечает Се Лянь растерянно. Ненадолго повисает тишина, а потом господин Вэй произносит: — Ваше Высочество, следуйте за мной.

***

— Чего тебе? — раздаётся женский голос. Несмотря на грубый вопрос и тон, голос девушки звучит по-настоящему приятно. Так, как и должен звучать голос почтенной девы из почтенного клана. — Вэнь Цин, у нас гости, — игриво начинает господин Вэй, но его перебивают: — Какое мне дело до твоих гостей? Не видишь — у меня много работы! — Но они пришли к тебе. — Ко мне? — ошарашенно переспрашивает Вэнь Цин. — Доброго дня, дева из клана Вэнь! — Давно меня так не называли, — бормочет Вэнь Цин. — И зачем же вы пришли? — продолжает она настороженно. — Вы можете пересадить золотое ядро? — в лоб спрашивает Цинсюань, не беспокоясь о правилах приличия. Раздаётся смешок господина Вэя: — Я же говорил, Вэнь Цин. Эти странники из далёких земель пришли по твою душу. Твоя слава тебя опережает.

***

— Вам подлить, Ваше Превосходительство? — Господин Вэй, просил же не называть меня так! — вымученно стонет Цинсюань. Ответом ему служит лёгкий смех, и следом раздаётся характерный звук, с которым наливают вино. — А вы умеете уговаривать! — восклицает Цинсюань Вэй Ин снова усмехается и произносит: — Вэнь Цин хорошо потрудилась. — Вы правы, господин Вэй, — сразу откликается Цинюсань. — Она вылечила мне руку и ногу уже несколько месяцев назад, и с тех пор они больше меня не беспокоят. Да и есть в ваших других словах доля истины — учиться боевому мастерству мне было бы сложно, оставаясь калекой. — Тем не менее, ты во многом преуспел за эти месяцы, — одобрительно говорит Вэй Ин. — Жаль только, что с магией у тебя управляться получается сложнее. — Брат всегда был очень сильным. Ожидаемо, что на то, чтобы освоиться в управлении его силой и мощью, у меня уйдёт намного больше времени. — Как ты, Цинсюань? Нравится тебе в Илине? — внезапно меняет тему Вэй Ин. Его голос, в котором сквозят нотки веселья, тем не менее, звучит взволнованно. Будто господину Вэю действительно важно услышать честный ответ на свой вопрос. — Знаете, господин Вэй… — Меня зовут Вэй Ин, хватит этих формальностей! Ты, в конце концов, даже старше меня! — Да, конечно, господин Вэй Ин. — Ты неисправим, — притворно вздыхает Вэй Ин. — Как и все мы временами, — флегматично замечает Цинсюань, а потом продолжает: — За последний год в моей жизни столько всего произошло. Но теперь, знаете, мне по-настоящему спокойно. Я не могу сказать, что хорошо, но спокойно точно. По крайней мере, сейчас я знаю, ради чего живу. — И ради чего же? — Чтобы защитить самое дорогое, что было в моей жизни. Раньше бы я сказал, что живу ради того, чтобы искупить грехи, но нет, это слишком трусливо как-то. Неискренне. — И что же в твоей жизни самое дорогое? — Вы когда-нибудь любили, господин Вэй? Вопреки ожиданиям, Вэй Ин не отшучивается, как делает это обычно, а отвечает серьёзно, и его голос звучит глухо: — Да. — Сильно? — Жизнь отдал за этого человека. И отдал бы ещё раз, если бы так было нужно. Жаль, что он порой ведёт себя как непроходимый придурок, — заканчивает Вэй Ин свою мысль. — Значит, вы понимаете, о чём я говорю, — голос Цинсюаня становится задумчивым. — Знаете, из-за меня мой любимый человек страдал всю жизнь. Из-за меня погибла вся его семья, а его существование превратилось в кромешную тьму. Там, конечно, ещё и мой брат приложил руку, но в сухом остатке всё это случилось из-за меня. Я не могу обвинять его в желании отомстить. Я вообще ни в чём не могу его винить, никогда не мог. И последний раз, когда мы виделись, я пришёл к нему ради брата, да, это правда, но… Увидев, в каком состоянии находится этот человек, мой любимый человек, я просто не смог уйти. Он, знаете, он просто чудовищен в гневе. Но мне не было страшно. Точнее, не так. Мне не было страшно за себя, я боялся, что не смогу спасти его. Что делаю недостаточно. Что… Что ничем не смогу ему помочь. — Помог? — заинтересованно спрашивает Вэй Ин. — Помог. Но всё равно у меня ничего не вышло как надо, я опять всё испортил. Наверное, проклятие на мне такое — портить всё. Он рассердился и выгнал меня. Правильно сделал, я считаю. Всё равно без меня ему лучше, чем со мной. Цинсюань смеётся. Впрочем, как-то невесело. — Почему ты так считаешь? — А как иначе? — усмехается Цинсюань. — Он ненавидел меня и брата. Брата, конечно, всё же больше, ведь это брат сделал так, что этот человек страдал. Из-за меня, конечно, брат всегда меня защищал и любил очень сильно. Но ради моего счастья жертвовать счастьем пяти людей всё же было чудовищно. — Что случилось с твоим братом? — Человек, которого я люблю, убил его. На моих глазах. — Видимо, твой человек тоже непроходимый придурок, — бормочет Вэй Ин. Это я-то придурок?! — Господин Вэй! — громко возмущается Цинсюань. — Не надо так говорить! Тем более, о человеке, который мне дорог! — Молчу-молчу! — смеётся Вэй Ин, а Цинсюань вздыхает. — И, на самом деле, я понимаю его. Его можно понять. — А что было потом? — судя по звукам, Вэй Ин подливает им ещё вина. — Меня он оставил в столице. Вылечил после той… — Цинсюань запинается. — После событий той ночи. Дал одежду. А потом оставил у входа в столицу. Понимаете, господин Вэй, он ведь мог и меня тогда убить. Имел на это полное право. Но не стал. Пожалел, наверное. Посчитал, что я не знал ничего о делах брата, и поэтому сводить счёты именно со мной лично не нужно. Он, знаете, справедливый, господин Вэй, всегда по совести поступает. Но если хотите знать моё мнение — я виноват не меньше брата, и надо было меня тоже убить. Так всем было бы проще, — вздыхает Цинсюань. — Вот это благородство! — восклицает Вэй Ин, а Цинсюань молчит. Молчание затягивается, Цинсюань несколько раз вздыхает, а потом всё же начинает говорить: — Знаете, господин Вэй, у меня ведь внешность… В общем, я не урод точно. Но тогда. В ту ночь… Он запинается, а потом продолжает глухо: — Их было трое. Они насиловали меня втроём, руку сломали тогда же. После этого я не выдержал, попытался покончить с собой в нашем с братом храме. Казалось, что нет другого выхода, что это — конец. Что хуже уже не будет, и выносить всё это просто не было сил. Верёвка лопнула, а я сломал себе ногу. Видите, господин Вэй, я настолько неудачник, что даже руки на себя наложить не могу. Слышится звон сосуда, разбившегося на осколки. Капли вина, стуча, стекают на пол. Весь мир будто накрывает алая пелена, а Цинсюань смеётся. Вэй Ин говорит тихо, но решительно: — Как они выглядели? Далеко до твоей столицы? — Господин Вэй, что вы задумали? — Цинсюань, это!.. — Это не то, о чём стоит жалеть, — безапелляционно отметает Цинсюань, а потом продолжает: — Знаете, я ведь малодушный человек, как оказалось. Предпочёл самый лёгкий выход, вместо того, чтобы жить с последствиями своих решений и выборов. Знаете, я ведь всегда выбирал брата, не его. Не человека, которого любил. А должен был выбрать его хоть раз, хотя бы в самый последний раз… Но перед глазами стояла та ночь, и я… Я расстроил его, опять. Разозлил. Я не хотел этого. Вдох-выдох. Надо успокоиться. Надо взять себя в руки. Надо… — Я бы всё на свете отдал, чтобы вернуться в тот день. Чтобы отреагировать иначе, сказать другие слова. Чтобы доказать ему, что я выбираю его, действительно выбираю его. Что люблю и что он — самое важное в моей жизни. Но я не умею властвовать над временем, и предыдущие ошибки никак уже не исправить, а прошлое не вернуть. — Ты отзываешься о нём так тепло. Даже после всего, что он сделал, ты всё равно любишь его? Он ведь!.. — Он не сделал со мной ничего плохого. Он был добр, по-настоящему, ласков. Он ведь не знал, ничего не знал, а я не рассказывал. Что бы изменилось, если бы я рассказал? — Всё, — тихо произносит Хэ Сюань, глядя пустым взглядом в стену перед собой и отчаянно пытаясь успокоить разбушевавшуюся ярость внутри. — Это бы изменило всё. — Знаете, господин Вэй. Он ведь потом отдал мне самое дорогое для своей жизни. И я поклялся это защитить любой ценой. Так я и оказался в Илине. И, понимаете. Мне всё равно больше некуда идти. Ярость всё ещё окрашивает окружающую действительность красным. Хэ Сюань впервые в жизни сожалеет о том, что сделал когда-то. Да только сделанного уже не воротишь, и изменить ничего нельзя. Мир разбивается вдребезги.