Вдребезги

Утром, когда Хэ Сюань готовит завтрак, двойник приносит вести о том, что Хуа Чэн отказался говорить про Илин, лишь загадочно намекнул, что предпринял какие-то меры. Прекрасно понимая, что из упёршегося Хуа Чэна невозможно вытянуть ни слова, Хэ Сюань закипает от злости и чуть не разбивает очередную тарелку. Чувствуя, что бешенство захватывает его всё больше, он возвращается в спальню и долго смотрит на спящего Цинсюаня. При взгляде на него всё раздражение улетучивается и Хэ Сюань, тяжело вздохнув, возвращается в кухню. Несмотря на то, что Цинсюань в последнее время мало говорит, Хэ Сюань всё же замечает, что тот ест его еду с удовольствием, пусть и сначала ел очень мало. А потому ему хочется продолжать радовать Цинсюаня даже в такой мелочи. И, конечно, это всегда приятно — когда вложенные усилия оценивают по достоинству. И в чём-чём, а в неблагодарности Цинсюаня никогда нельзя было упрекнуть. — Доброе утро, Хэ-сюн, — говорит сонный Цинсюань, появляясь в пороге. Хэ Сюань бросает на него взгляд. Уже третий день он лицезреет эту картину, и каждый раз не может перестать любоваться. Ши Цинсюань и тогда, в Небесной столице, был очень красивым, но сейчас его образ стал другим. К тому же, Хэ Сюань всё ещё как наяву чувствует острый конец веера, который упирается ему в шею, и то, насколько молниеносно Цинсюань среагировал ночью, не может не восхищать. — Здравствуй, — тихо произносит Хэ Сюань. Цинсюань смотрит на него в упор и нервно облизывает губы. Хэ Сюань вопросительно поднимает брови, и Цинсюань произносит тихо: — Хэ-сюн, прости меня. Хэ Сюань непонимающе на него смотрит, и Цинсюань поясняет: — За то, что ночью чуть не проткнул тебя веером. Он подходит к Цинсюаню вплотную, аккуратно берёт его за руку, целует тыльную сторону ладони и произносит: — Этими руками можешь делать со мной всё, что захочешь. Хэ Сюань отпускает руку Цинсюаня, щёки которого начинают тут же краснеть. — К тому же, — говорит Хэ Сюань, ставя на стол тарелки с едой, — я прекрасно понимаю, что ты через многое прошёл, и тебе нужно немало времени, чтобы восстановиться. Цинсюань откровенно смущается. Он мельтешит, усаживаясь на своё место, а потом внезапно выдаёт: — Спасибо тебе за заботу, Хэ-сюн, но мне как-то неловко, что ты каждый день так стараешься ради меня. — Мне не сложно, — пожимает Хэ Сюань плечами. — Тебе надо есть и набираться сил. Сегодня можем отправиться в Илин, может, узнаем что-то новое. Глаза Цинсюаня радостно загораются, он понимающе кивает. Едят они в тишине, в этот раз Цинсюань справляется даже быстрее Хэ Сюаня, воодушевлённый предстоящей поездкой. Хэ Сюаню кусок в горло не лезет, он боится. Как минимум, дать Цинсюаню ложную надежду, которой не суждено сбыться. Как максимум — в очередной раз столкнуть его с болезненной правдой. Если даже Хуа Чэн не сказал ничего толкового, значит, дело совсем плохо и выживших действительно нет. После завтрака Цинсюань сразу бежит в спальню, а Хэ Сюань убирается в кухне. На сборы не уходит много времени, и ближе к обеду они идут в один из залов дворца, где Хэ Сюань чертит знак сжатия тысячи ли, и переносятся в Илин. В окрестностях Илина они никого, ожидаемо, не находят. Тут и там видны следы чудовищной бойни. Хэ Сюаню становится тошно. Слишком много ни в чём не повинных жизней. Слишком много бессмысленных жертв. Он проклинает себя, что о надвигающейся трагедии узнал слишком поздно, точнее, что не придал должного значения сгущающимся тучам и не думал, что это произойдёт настолько внезапно. Цинсюань то и дело шмыгает носом, ходя по окроплённым кровью землям, он не может сдержать слёз. Хэ Сюань сочувствует ему всей душой, но не представляет, что можно сделать и как можно помочь. — Пошли… куда-нибудь, Хэ-сюн. Если и осталось хоть что-нибудь, что помогло бы нам помочь, то мы здесь этого не найдём точно. Расспросы в деревне неподалёку не дают никаких результатов, и Цинсюань выглядит совершенно раздавленным. Хэ Сюань замечает ресторан и предлагает ему сходить туда. Они занимают отдалённый столик и делают заказ, вот только когда им приносят еду, Цинсюань практически ничего не ест, только наливает себе вино. Хэ Сюань хочет забрать себе его душевную боль, но, к сожалению, такими силами не обладает, а потому ему остаётся только молча смотреть, чувствуя всё сильнее разрастающуюся горечь внутри. Наверное, это самое жестокое, что только может быть в жизни — наблюдать, как мучается твой самый дорогой человек, будучи не в силах ничего сделать. — У твоей семьи ведь тоже был ресторанчик, верно? — внезапно спрашивает Цинсюань, задумчиво глядя на блюда около себя, а потом спохватывается: — Прости, если я говорю лишнее. — Всё в порядке, — заверяет его Хэ Сюань. — Да, у нас был небольшой ресторан, который после смерти родителей достался мне. — Расскажи мне, пожалуйста, Хэ-сюн, какой она была? Твоя семья. Хэ Сюань понимает, что Цинсюаню сейчас надо отвлечься, чтобы не думать о случившемся с людьми, которые стали семьёй для него. Которые заменили Ши Уду. Которого Хэ Сюань убил своими собственными руками. — Мать часто ворчала на отца, — начинает рассказывать он, — она была главой семьи. Знаешь, она была очень красивая, и сестра, Сяомин, пошла в неё. На этих словах Цинсюань кидает на него красноречивый взгляд, и Хэ Сюань смущается. — Но характер у неё был боевой, — продолжает Хэ Сюань, — и властный. Отцу это нравилось, он любил жену до беспамятства и старался сделать всё, чтобы она была по-настоящему счастливой. Она отвечала ему взаимностью, была его поддержкой и опорой. Ресторан они решили открыть вместе — отец очень любил готовить, а мать больше любила общаться с гостями. Для них это был именно семейный бизнес, они рано приучили нас с сестрой к труду, и нам тоже это нравилось. — Ты очень тепло о них отзываешься, — замечает Цинсюань, отпивая вино. Хэ Сюань вспоминает, как мать смеялась в кухне, когда Сяомин перевернула на себя муку. Вспоминает добрую улыбку отца и то, с какой любовью он всегда смотрел на свою пару и детей. — Они во всём были для меня примером. Отец любил подшучивать над матерью и довольно улыбался, когда она начинала хохотать над очередной его проделкой. — А Сяомин? — Она была полной противоположностью мне. Её любили всей семьёй, а потому баловали. В детстве она была дико капризной: не хотела есть, что предлагали, не хотела носить одежду, которую мать для неё шила. Но потом стала старше, поумнела, наверное, и тоже начала помогать родителям. Сяомин быстро находила себе друзей. В нашем районе не все семьи были благополучными. Некоторых детей били, в соседних домах постоянно пьянствовали, и, наверное, общаясь с ними, Сяомин быстро поняла, как ей повезло, и что свою семью надо любить и заботиться о близких. Такой она в итоге и осталась — смелой, воспитанной на улицах, ведь больше всего она общалась именно с мальчишками, и невероятно доброй и отзывчивой. Повисает пауза, Цинсюань придвигает к Хэ Сюаню вино, и тот, не задумываясь, выпивает. На самом деле, он думал, что рассказывать Цинсюаню про своих родных будет сложно, но оказалось, что нет. Он знает — Цинсюань спрашивает не из праздного любопытства, а потому что ему действительно важно узнать и понять. В какой-то степени это способ стать ближе, и Хэ Сюань готов и сам хочет ему это дать. Помочь узнать себя, понять лучше. Он хочет рассказать, о чём Цинсюань долгие годы спрашивал, но получал только односложные ответы. Сейчас Хэ Сюань хочет ему открыться, ему самому это необходимо. — А каким был ты, Хэ-сюн? Вот тогда, когда у тебя всё было… — Цинсюань запинается, но всё равно договаривает, — хорошо. — Не таким замкнутым, как сейчас, — хмыкает Хэ Сюань. — До общительности и дружелюбия Сяомин мне, конечно, было далеко, но хорошие отношения у меня складывались со многими людьми. Большую часть времени я проводил с семьёй, поэтому друзей как таковых у меня не было. Мне вполне хватало Мяо-эр, она была моим единственным другом, а большего мне было и не нужно. — Твоя невеста? — тихо спрашивает Цинсюань, и Хэ Сюань кивает. — Она была… — Хэ Сюань замолкает, пытаясь подобрать правильные слова. — Мы с ней подружились ещё в детстве, она была неотъемлемой частью моей жизни. Сам посуди, — вздыхает он, — я знал её практически столько же, сколько себя помню. Она всегда была рядом, помогала мне ещё в детстве на родительской кухне, говорила, что у меня острый ум, что мне надо учиться и… — Была твоей поддержкой и опорой, — замечает Цинсюань. Хэ Сюань соглашается с ним. — Когда мы стали постарше, она поддерживала меня во всём, ладила с моими родителями и помогала переживать неудачи. Она была очень смелой, но оставалась при этом девушкой — утончённой и хрупкой. На неё заглядывались многие парни, но среди всех она выбрала меня и была уверена в своём выборе до самого конца. Хэ Сюань замолкает, вспоминая ласковые и добрые глаза Мяо-эр, её хрупкую фигуру и звонкий смех. — Ей не нужны были дорогие украшения и наряды, она всегда говорила, что самая главная ценность — то, что мы есть друг у друга, что ничего нет важнее семьи. По лицу Цинсюаня пробегает странная эмоция, и Хэ Сюань понимает, что сказал лишнего, но следующий вопрос Цинсюаня звучит очень неожиданно: — Как ты сделал ей предложение, Хэ-сюн? Хэ Сюань задумывается, вспоминая. Вопреки ожиданиям, внутри ничего не ёкает при упоминании Мяо-эр. Наверное, прошло достаточно времени, чтобы он отгоревал своё. Хэ Сюаню порой кажется, что отгоревал своё он очень давно, а всё последующее было лишь актом эгоистичного возмездия, не более. Не что-то, что он делал во благо семьи, а именно эгоистичный порыв, призванный заглушить чувство вины, которое сжирало его изнутри долгие годы. — У меня не было тогда много денег, — начинает он. — Но удалось скопить некоторую сумму, и я купил ей очень красивый гребень, украшенный драгоценными камнями. Это был не самый дорогой подарок, но её семья всегда хорошо ко мне относилась, они словно с самого начала знали, чем закончится наша с Мяо-эр дружба. Я очень волновался, когда отец пошёл к её родителям с первым письмом, боялся отказа. К тому же, к Мяо-эр тогда уже сватались несколько состоятельных женихов, и каждому она отказывала. — Ждала тебя, — понимающе произносит Цинсюань, и Хэ Сюань подтверждает его мысли: — Именно. Когда отец вернулся с положительным ответом, я почувствовал себя самым счастливым человеком на всём свете. Тогда я собирался сдавать экзамены в первый раз, и на тот момент всё складывалось удачно. — А что было потом? — заинтересованно спрашивает Цинсюань. Хэ Сюань усмехается. — Она не хотела соблюдать все церемонии, находила их необязательными и придерживалась только затем, чтобы уважить родителей, и её, и моих. Мы пошли гулять, я подарил ей букет, который собирал в полях специально для неё. Большего не мог предложить, и чувствовал себя ничтожеством. Но её глаза сияли так ярко в тот момент, и она приняла букет с такой благодарностью и радостью, что все мои опасения развеялись. Сказала тогда, что любит меня таким, какой я есть, и ей не важен ни мой статус, ни моё состояние, даже внешность имеет для неё второстепенное значение. Она любила именно меня, как человека, как личность, и гордилась нашей историей, её радовало, что мы всю жизнь вместе, и что вместе будем и дальше. — Прекрасная девушка, — тихо замечает Цинсюань. — Вызывает уважение и восхищение. Хэ Сюань не сразу находится с ответом. Сейчас, вспоминая образ своей дорогой невесты и неосознанно сравнивая её с Цинсюанем, Хэ Сюань понимает, что сравнивать их нельзя. Два человека, покорившие его сердце, были не разными, нет, но другими. Это как сравнивать небо и море — бесполезное занятие. И там и там есть своё очарование. На некоторое время повисает молчание, Цинсюань становится очень задумчивым, он кладёт руки на стол и грустно смотрит в одну точку, ковыряя кожу около ногтей. Хэ Сюань предчувствует неладное, но не успевает ничего сказать или сделать, когда Цинсюань произносит: — Прости меня, Хэ-сюн. Из-за меня ты лишился всего, что делало твою жизнь счастливой, из-за меня твоя семья и невеста… Хэ Сюань даже не думает, когда накрывает руки Цинсюаня своими. Он аккуратно сжимает его ладони и просит: — Цинсюань, посмотри на меня. Цинсюань поднимает на него глаза, в которых плещется очень много боли и вины. Его руки сразу напрягаются, Хэ Сюань ласково оглаживает пальцем тыльную сторону ладони и начинает говорить: — Я не считаю, что в случившемся есть твоя вина. — Но ведь! — перебивает его Цинсюань, но Хэ Сюань предупреждающе сжимает его руку: — Дай мне закончить. Цинсюань опускает взгляд и Хэ Сюань, собравшись с духом, продолжает говорить: — В случившемся со мной виноват другой человек, — он специально не называет имени Ши Уду, чтобы не ранить Цинсюаня, ведь и так ясно, о ком идёт речь: — но даже его я могу понять. Он пытался защитить своего родного брата, защитить свою семью, уберечь от бед и проблем. Его можно винить только в способе, который он выбрал для этой цели, но не в самой цели, понимаешь? Цинсюань кивает, Хэ Сюань бережно поднимает его голову за подбородок. Во взгляде Цинсюаня море непролитых слёз, и Хэ Сюань пытается подобрать именно те слова, которые уже много месяцев просились наружу, не находя выхода: — Я никогда не прощу его за то, что он сделал, это невозможно, но, повторюсь, я могу его понять. И, знаешь, в какой-то степени я ему благодарен. Рот Цинсюаня округляется причудливой буквой «о», Хэ Сюань поясняет свою мысль: — Если бы не всё случившееся, я бы никогда не познакомился с Повелителем Ветров. У меня никогда бы не появилось такого прекрасного друга и настолько близкого человека. — Близкого человека? — потеряно переспрашивает Цинсюань, поднимая голову. Хэ Сюань вместо ответа убирает Цинсюаню прядь за ухо, проведя кончиком пальца по скуле. Цинсюань хватает ртом воздух и отворачивается, его уши начинают еле заметно краснеть. — И, на самом деле, это я очень виноват перед тобой, Цинсюань. — Цинсюань на этих словах в изумлении поворачивает к Хэ Сюаню голову, и тот запинается, но, собрав своё мужество в кулак, продолжает говорить: — Мне надо было поговорить с тобой, Цинсюань, рассказать тебе всё. Я не знаю, чью сторону ты бы принял, но жалею о том, что никогда не узнаю. Жалею о том, что из-за своих страхов и недоверия заставил тебя пройти через это всё. Прости меня, — заканчивает Хэ Сюань тихо. — Мне действительно очень жаль, что ты так сильно пострадал из-за меня. Я никогда не хотел по-настоящему тебе навредить. Но навредил, испугавшись, что ты от меня отвернёшься, узнав всю правду. Цинсюань ахает и вырывается из его хватки, закрыв лицо руками, а Хэ Сюаню в очередной раз кажется, что он всё испортил. Но он совершенно точно не жалеет о сказанном, ведь в каждое своё слово он вложил душу, позволил себе открыться по-настоящему и быть честным. Потому что Цинсюань заслуживал этого. Потому что Хэ Сюань сам этого хотел. Сейчас, если бы выпала такая возможность, Хэ Сюань бы поступил иначе. Он бы нашёл в себе силы и смелость, невзирая на обиду и ненависть, поговорить с Цинсюанем. Потому что Хэ Сюань знает — Цинсюань бы обязательно его понял и помог решить ситуацию иначе. Может быть, у него бы получилось принести в душу Хэ Сюаня тот самый покой, который Хэ Сюань испытывает сейчас, имея возможность на него смотреть, находиться рядом. Цена, которую пришлось заплатить за это ощущение счастья чудовищна, и Хэ Сюань понимает это. Поэтому он не злится на Цинсюаня за такие откровенные вопросы, а напротив, теперь может с ним говорить. А, может, если бы не пришлось заплатить такую чудовищную цену, Хэ Сюань и вовсе бы не ценил то, что имеет сейчас, как знать. Сложилось как сложилось. Жаль, что так. Но, наверное, так было нужно. — Хэ-сюн, — прерывает тишину Цинсюань, его голос дрожит. — Спасибо. Цинсюань запрокидывает голову, сжимая пальцами переносицу, а Хэ Сюань замечает две высохшие дорожки у него на щеках. Он качает головой и встаёт из-за стола, давая Цинсюаню руку. Тот открывает глаза, моргает пару раз и позволяет Хэ Сюаню себя увести. Всю дорогу до Чёрных Вод Цинсюань молчит, но когда они оказываются недалеко от дворца, он останавливается и тянет Хэ Сюаня за локоть, вынуждая его остановиться тоже. Хэ Сюань недоумённо оборачивается, Цинсюань взмахивает рукой и прикрывает глаза. Хэ Сюань терпеливо ждёт, и спустя мгновение Цинсюань тяжело выдыхает и начинает говорить: — У меня другое мнение, Хэ-сюн, — Хэ Сюань хочет высказаться в ответ, но Цинсюань требовательно вскидывает руку, побуждая его молчать, и Хэ Сюань подчиняется, — но я знаю, что ты говоришь искренне, и твои слова очень много для меня значат. Хэ Сюань осторожно кивает, поднимая на Цинсюаня внимательный взгляд. Без ставшей уже привычной ладони Цинсюаня в его руке становится неуютно и холодно. — Единственное, чего я не могу понять, — Цинсюань вскидывается и пристально на него смотрит, Хэ Сюань выдыхает сквозь стиснутые зубы, потому что от такого цепкого взгляда Цинсюаня ему становится не по себе, — как ты сейчас ко мне относишься, Хэ-сюн? Зачем я на самом деле тебе нужен? Хэ Сюань усмехается и подходит к нему ближе. Цинсюань скрещивает руки на груди и смотрит на него с вызовом, закусив нижнюю губу, а Хэ Сюань уже оказывается слишком близко и кладёт ладонь ему на сердце. Совсем как сделал это тогда, почти два года назад. Только в тот день сердце Цинсюаня заполошно билось от страха, а теперь — от волнения другого толка, и это не может Хэ Сюаня не радовать. Он чувствует удары сердца под своей ладонью и отвечает твёрдо, глядя Цинсюаню прямо в глаза: — Потому что ты мой единственный близкий человек, которого я не хочу больше терять. Глаза Цинсюаня широко распахиваются, но он качает головой и произносит: — Я не смогу заменить тебе её, Хэ-сюн. Я другой человек, который, к тому же, принёс тебе в жизнь больше вреда, чем чего-то хорошего. — Как и я тебе, — парирует Хэ Сюань. — И да, я тоже сейчас другой, не тот человек, которым был когда-то. И мне не нужна замена. Мне нужен тот, кто был со мной рядом последние четыре сотни лет и кто не отказался от меня, несмотря ни на что и вопреки всему. Кто знает меня настоящего и принимает таким, стремится понять, защитить и сделать мою жизнь лучше. Кто когда-то давно стал мне лучшим другом, а потом и намного большим. Такой ответ тебя устроит, Повелитель Ветров? В такую правду ты веришь? Порывистый ветер треплет кроны деревьев, но Цинсюань продолжает молчать. Хэ Сюань убирает руку и замечает негромко: — Если тебе этого мало, то подумай вот над чем, Цинсюань. Вспомни моё состояние, когда ты только пришёл сюда два года назад и посмотри на меня сейчас. — Хэ Сюань роняет на Цинсюаня последнюю истину, которую больше не может носить в себе: — Ты — моя причина жить дальше, и я не знаю, что в этом мире может иметь большее значение. Молчание Цинсюаня режет по оголённым нервам, и Хэ Сюань поворачивается на месте, справедливо рассудив, что сказал сегодня достаточно. Но не успевает он пройти и пары шагов, как его за руку хватает Цинсюань, и Хэ Сюань снова замирает. — Прости меня, Хэ-сюн, — раздаётся голос Цинсюаня рядом. — Мне не следовало этого говорить, я был неправ, поддался эмоциям. Хэ Сюань ничего не отвечает, он молча берёт Цинсюаня под руку и они доходят, наконец, до дворца. По дороге в спальню Цинсюань застывает около входа в библиотеку. Он долго гипнотизирует взглядом комнату, а Хэ Сюань замечает, что Цинсюаня начинает мелко потряхивать и торопится увести его оттуда. Но Цинсюань не даётся. — Нет, — говорит он твёрдо. — Давай зайдём. Хэ Сюань хмурит брови, а Цинсюань начинает пояснять: — Помнишь, в прошлый раз я читал тебе книги? — Да, — отвечает Хэ Сюань осторожно. — Сегодня твой черёд, — резюмирует Цинсюань, решительно заходя внутрь. Он сразу устремляется к стеллажу в центре, и Хэ Сюань догадывается, какую книгу Цинсюань выберет. Так и происходит — Цинсюань бережно снимает с полки трактат о золотом ядре авторства Вэнь Цин, вручает его Хэ Сюаню и садится в кресло. Хэ Сюань какое-то время крутит книгу в руках и всё же садится в кресло рядом с Цинсюанем, раскрывая её на первой странице. Хэ Сюань читает ему трактат о золотом ядре, а Цинсюань всё это время смотрит перед собой стеклянными глазами. В этот раз он не плачет, но всё то время, что они находятся в библиотеке, даже не меняет позы. Только руки его сильно дрожат, а глаза сверкают тем самым опасным блеском, который Хэ Сюань видел накануне. Цинсюань вцепляется в свой веер до побелевших костяшек, и Хэ Сюань решает, что на сегодня уже хватит. — Пойдём спать, — говорит он тихо. Цинсюань заторможенно кивает, и они идут в спальню. Цинсюань, словно в трансе, ложится в постель и сворачивается в комок. Хэ Сюань ложится рядом, и в этот момент Цинсюань разворачивается и требовательно утыкается лбом ему в плечо. Хэ Сюань откидывает руку, и Цинсюань прижимается к нему всем телом. Засыпает Хэ Сюань практически сразу, прижимая Цинсюаня к себе и ловя себя на мысли, что больше никогда не выпустит его из рук, чего бы ему это ни стоило.

***

Хуа Чэн заходит в Чёрные Воды как в свои владения, и это откровенно злит. Его появление вынуждает Хэ Сюаня отвлечься от того, чем он занимался последние несколько часов, что приводит его в настоящее бешенство. — Тебе здесь не рады, — бросает Хэ Сюань, скрещивая руки на груди и гневно раздувая ноздри. Сегодня в Илине Цинсюаню восстановили руку и ногу, и целительнице Вэнь Цин почти удалось его разговорить, чтобы узнать, откуда у него эти увечья. Ещё немного, и Хэ Сюань, наконец, узнал бы правду, но Хуа Чэн в очередной раз вмешался очень не вовремя и всё испортил! — Гэгэ рассказал мне крайне любопытную информацию, — начинает Хуа Чэн, вальяжно раскинувшись в кресле, и Хэ Сюаню требуется очень много усилий, чтобы держать себя в руках и не вгрызться нахалу в шею клыками. — Не сомневаюсь, тебе от твоего гэгэ вся информация любопытная, — язвительно тянет он, отворачиваясь. Однако следующие слова, прилетевшие Хэ Сюаню в спину, заставляют его резко развернуться обратно. — Ты отдал ему свой прах, — говорит Хуа Чэн тихо. — И правда надеялся, что он никогда не узнает? Хэ Сюань закатывает глаза. — Откуда ему знать. В нём сил-то не осталось ни капли, — пожимает он плечами, всем своим видом демонстрируя, что не хочет продолжать этот разговор. Но Хуа Чэн не собирается сдаваться, и в этот момент Хэ Сюань ненавидит его упёртость и привычку совать нос не в свои дела особенно сильно. — Я задам тебе ровно один вопрос, — говорит Хуа Чэн. — И ты ответишь на него честно. Ради чего всё это было? Ты добился того, чего хотел? — Нет, — отвечает Хэ Сюань, даже не думая. — Нет, всё стало ещё хуже. Хуа Чэн прекрасно знает, на какое больное место следует давить, и даже не думает останавливаться: — Так может ты вернёшь его? Он нужен тебе. Кому попало свой прах не вручают, особенно ты. Вкрадчивый голос Хуа Чэн проникает в самое сердце, и Хэ Сюаню хочется взвыть от того, насколько он оказывается прав, но признаваться в этом самому Хуа Чэну он решительно не хочет. — Он сам ушёл, — огрызается Хэ Сюань. — Сам не захотел оставаться со мной, причём здесь я? — Я не знаю, что ты с ним сделал, — медленно начинает Хуа Чэн, опасно сверкая глазом, — но гэгэ видел его после. Поверь мне, если ты хотел его убить, ты своего добился. И ты прекрасно знаешь, что я прав, иначе не вручил бы ему проклятый веер. Это Хэ Сюань-то его убил? Хуа Чэн вообще понимает, что он сейчас несёт? Хэ Сюань набирает в грудь воздуха, чтобы язвительно возразить, но давится непроизнесёнными словами, ведь Хуа Чэн говорит то, в чём Хэ Сюань отчаянно боится признаться даже самому себе. — Тебя чувство вины гложет, Черновод, — произнеся его прозвище, Хуа Чэн усмехается. — Хотя бы себе перестань врать. — Я себе не вру! — рявкает Хэ Сюань, но тут же замолкает, видя, как сыто скалится Хуа Чэн от его несдержанности. — И ты только что сам себя выдал, — подводит итог Хуа Чэн, а Хэ Сюань обессиленно сжимает пальцами переносицу, признавая поражение. Повисает молчание. Хуа Чэн тоже молчит, но Хэ Сюань буквально кожей чувствует внимательный, изучающий его взгляд. — Твой ученик сможет ему помочь? — наконец спрашивает Хэ Сюань тихо, смотря на Хуа Чэна в упор. Хуа Чэн в ответ на это лишь пожимает плечами и встаёт на ноги, подходя к Хэ Сюаню ближе: — Свалил всё на Вэй Ина и хочешь отсидеться в тени? — скалится он Хэ Сюаню прямо в лицо, а потом отходит на шаг назад: — Тебе самому не противно? Ты человека на куски разобрал из-за своей трусости и эгоизма, а теперь ждёшь, что его другие люди сошьют воедино? Так решает проблемы великий Чёрная Вода Погибель Кораблей? У Хэ Сюаня дёргается в оскале верхняя губа, но Хуа Чэн, увидев это, только отмахивается: — Трусишь, Хэ Сюань? Боишься, что он тебя не примет? Хэ Сюаню всё же удаётся взять себя в руки, и он отвечает ровно, смеривая Хуа Чэна презрительным взглядом: — Он уже меня не принял. Чего мне бояться? Хуа Чэн смотрит на него, а потом качает головой: — Не пожалей. Когда до тебя дойдёт, чего ты хочешь на самом деле, уже может быть слишком поздно. После этого Хуа Чэн уходит, а Хэ Сюань обессиленно оседает на землю. Слова Хуа Чэна набатом стучат у него в голове, на душе становится горько и противно. От самого себя. От того, что сотворил нечто ужасное, и оказался жалким слабаком, который не в состоянии с достоинством принять правду и разобраться с последствиями своих же собственных поступков.