Свежие новости

      Игоревич берет в пальцы гранёный, отшлефованный стакан. Кто же знал, что иные, отрицательные и совсем холодные, мерзкие и склизкие мысли заполнят его голову в совсем не подходящий момент. Полотно заката уже давно еле видно за деревьями и полем за окном. Чарльз, в привычной себе манере засматривается на монотонно играющий телевизор, пытаясь так же одновременно вслушаться и в звуки исходящие со стороны короткого коридора, где в конце его находиться кухня и булькающий борщ на плете. Не проваронить бы.. думается, ещё немного и стакан полетит на ковёр из дрожащих и холодных рук. Но с глухим и, между тем, громким стуком он ставиться на стол. И только тогда на него обращается чужое внимание. В этот же момент программа в телевизоре сбивается на серый шум, разобрать через который что-то было достаточно сложным. Голос из колонок резал уши, но только тем, кто сидел достаточно близко. Но никто рядом с коробкой проводов сейчас не сидел. В этом доме никого кроме них двоих не было. Раньше, это было бы хорошо, но именно сейчас лишь сильнее удручало и вгоняло в тоску. Некогда пытающийся помочь человек, заставляет другого страдать сильнее. Но не по своей вине, а лишь потому, что Максим думает более глубоко и пессимистично. Это делает ситуацию лишь хуже и мерзотнее. Развеяться? Да какое развеяться..        Чарльз без лишних слов поднимается с места и уходит к телевизору, оставляя Максима за столом наедине. Будто он был один, ни с кем. Разгоняет свет мотылёк, пархающий у лампы и громко стучащийся о неё, следом отлетая, и вновь стукась о стекло, оставляя движущуюся тень от себя где-то на стене. Чем-то сейчас напоминал Игоревича. Совсем скоро доносится звук стука о телевизор, хочется упрекнуть за такое холатное обращение с устройством, но мужчина за столом продолжает молчать. Другого это явно напрягает и уже не видя в телевизоре такую важность, он берёт пульт и выкручивает звук на минимум, оставляя серый шум на фон. Взгляд цепляется за скатерть, уже не слабо потрёпанную за жизнь, но между тем, до сих пор нужную и в целом, до сих пор даже очень приятную. Пахнет пылью и одновременно чем-то свежим. И дальние нотки дополняет алый борщ. Во рту ощущаются привкус железа и мышцы в горле почему-то судорожно, болезненно сжимаются. Следует кашель. Отпустив голову вниз, на красный расписной ковёр. А когда взгляд поднимается, виднеется высокий человек, он хмурится, но не зло, стоит близко, настолько, что легко рассмотреть каждую точку на его лице, каждую морщину и царапину на очках. Между тем, что взгляд его не излучает ни малейшего зла, он всё равно заставляет Максима нервничать от взгляда. Признавать состояние не хотелось. Но ощущение было буд-то ещё немного и из серых глаз речкой польются слезы. Игоревич горячий, будто он олицетворяет тот кофе который они пили с утра под холодными лучами солнца. Или температуру в жаркое лето, где-нибудь в Турции. Глаза Максима хорошо выдают, даже без лишних взаимодействий. Красные. В них Чарльз долго не вглядывается. У него открывается рот, он хочет что-то сказать, но другой человек за столом, набравшись сил, говорит:        - ты не навязчивый.        Не навязчивый..        Человек напротив долго молчит, смущается, показывая то, что ход его мыслей всё же хорошо уловили. Точнее, даже не уловили, в последнее время он часто так говорил и извинялся за что-то. Но Максим искренне не понимал за что. Он знал, что тот старается для него, пытаясь сделать лишь лучше, но тоска неумолимо тянула его всё сильнее на дно. А вместе с тем и друга, стоящего прямо сейчас перед ним. Но, всё же, он не сильно поддавался этому, в отличие от Максима, который уже второй день почти не говорил, мало ел и много спал. Вроде бы, где-то вчера испугался своего отражения. Испугался собственных морщин, которые казались лишь более видными, неестественными и впалыми под светом лампы. Ещё Игоревич испугался синяков под глазами, которые казались ему сейчас лишь более тёмными и пугающими. Он пытался их смыть и очень много времени провёл над ведром с водой, пока его не успокоил Чарльз, объяснивший, что нужно нормально питаться, спать и прочее. Но к здоровому образу жизни Максим вернуться так и не смог. Поведя к психологу, ему бы сказали что-то вроде "да у вас тяжёлая депрессия" и уволокли бы его куда-нибудь в белую комнату. Но Чарльз уверен, что это не так. Это уже происходило, да и врачи психологи местные не все хорошо научены. Медицина хромает, и это искренняя правда, пусть и очень даже больная. Ведь как помочь, приходиться думать самому.        - прости, мне кажется я зря затеял это всё. Ты выглядишь ещё мрачнее, - говорит он и обращает значительное внимание крупному шраму на чужом теле, которое находится где-то в области живота, оставленный неким ублюдком пару лет назад. Тяжело работать на телевидении. Максим не смущается, находясь лишь в одних штанах, хотя, ранее предпочитал прикрывать грудную клетку с его выступающими рёбрами, не потому что он худой, а потому что старость и генетика на него так влияет. Журналист же, даже при всём своём желании, решил не поднимать тему прошлой ночи, но понял, что нечто подобное случится и сегодня, и для этого нужно подготовиться. Максим отводит взгляд. Неловко молчит и смотрит в сторону окна, вглядываясь в темноту ночи.        - ты не виноват, - говорит Игоревич и вздыхает. На что-то большее голова его сейчас не думала, но успокоить Чарльза хотелось. Не сказать, что это и впрямь сильно помогло, но между тем, человек на против отводит взгляд, и вздыхает, отходя обратно к телевизору.        - и не бей его. Пожалуйста.. антенну просто поправь, - всё же, в след говорит Максим, пока Чарльз извиняется. Всё затихает. Борщ на кухне уже давно готов, но никто не спешит поднимать его с плиты. Игоревич смотрит на гранёный стакан который он держал в руках пару минут назад или пол часа назад.. как-то не особо удавалось понять ход времени. Воды в нём почти не осталось, лишь пара капель отливали свет лапочки. Глаза до сих пор болезненно жгёт, но уже не так сильно. Спать не хочется. Время почти час ночи. Журналист совсем скоро убегает на кухню, наконец разобравшись с телевизором привезённым из дома и вспомнив про поставленный ранее на плиту борщ. Вчера в это время они спали, так чего же не спят сейчас? Атмосфера дачи влияет очень странно на сознание, как и осознание того, что ранее тут было как-то поживее. Может, и не особо сильно. Коты до сих пор приходят чтобы поластиться у ног и мурчат. По утрам их слышно хорошо, как и собак где-то в далеке, которые лаят между собой. Возвращаясь с кухни, Чарльз ставит тазик у кровати, всё же, окидывает взглядом Максима, тем самым, предлагая лечь спать. Игоревич безмолвно соглашается.        Ночью всё повторяется по кругу. Чарльз помнит забавный, по его мнению, факт: что ближе к ночи, да и ночью тоже, чувства человека усиливаются. Сейчас это, может быть, и сыграло злую шутку. Из-за пелены слёз на серых глазах что-то видеть крайне сложно. Максим не хотел давать волю эмоциям, но сейчас даже не жалел. Пусть и сидел над тазиком уже не мало времени, в то время пока Чарльз ходил из комнаты в комнату, проверяя чужой лоб и состояние со стороны. Не задыхается и на том прекрасно.. сколько же в этом почти что сорокалетнем мужчине тяжести чувств. Но сейчас не до жалости было, приходилось с этим что-то делать, а не просто сидеть рядом и успокаивать. Спать снова уже не хотелось. Но днём Игоревич ещё отоспаться, наверное, спать будет опять до обеда, а может и до вечера. Проснётся, поест, и через время опять завалиться спать. Всё опять повториться по новой. Опять тазик, рвота, слёзы. Напасть какая. И вот заставляет задуматься, а он точно спит вообще, или всю ночь думает. Потом принимать снова успокаивающее средство, или хоть какие-нибудь таблетки. Максим сейчас питается почти одним зелёным чаем, который был привезен около полугода назад из Карелии, имеет успокаивающее свойство, может, тем и спасает. От него не тошнит и не появляется зуд, может, успокаивающее свойство он тоже имеет. Что там у Максима с психикой вообще твориться? Рвота раньше у него была редкой, а сейчас чуть ли не каждый день, что они находятся на даче.        Игоревич убирает пряди волос с взмокшего лба, склоняется вниз ещё сильнее, холодными пальцами хватается за тазик лишь крепче. Его кидает то в холод, то в жар, он уже сам не понимает что твориться. Ничего не видит из-за слёз, не понимает и не может нормально обдумывать всё, потому что плохо. Пытается переключиться на что-то хорошее, и лучше ему всё равно не становится. Он дышит глубоко. Безконтролируемый ком двигается где-то в горле, мерзкий, горьковатый и кислый. К рвотным массам в тазик капают капли прозрачных слёз, а следом его выворачивает снова. Он почти ничего не ел, от чего ему явно больнее, что ему явно не на руку. Чарльз старается лишний раз его не тревожить, лишь поглядывает и надеется, что тому полегчало. Уходит на кухню совсем скоро, оставляя другого наедине, разогревает борщ и чай, заранее. И, возвращаясь, вновь встаёт рядом. Горло изнутри жгёт, будто горчицу проглотил. Внутри уже явно не осталось ничего, ощущается полное опустошение, как физическое, так и моральное. Судорожно вздыхая и выплевывая остатки то ли еды, то ли сгустки крови, Максим ставит дрожащие руки на пол, отползает в сторону и прямо так ложиться на ковёр, пачкая его в слезах. Уже совсем скоро подбегает журналист с платком в руках, аккуратно вытирает чужой рот и не сильно далеко отходя, чтобы платок отложить, совсем скоро поднимает Игоревича на ноги и усаживает на кровать. Остаётся лишь надеятся что всё это ночное действие не продолжится уже паникой. Максим сидит тихо, сьёжившись на месте и согнувшись, совсем без сил закрывает глаза и клюёт носом. Но явно не из-за сонности, просто слабость.        - Максим, - эхом раздаётся голос Чарльза, но взгляд другого на него даже не поднимается. Игоревич не шевелится, всё так и сидит на месте молча.        - Максим? Can you hear me? Я сейчас принесу тебе поесть. Ты.. совсем слабый, - говорит человек стоящий рядом с кроватью. И всё же, замечая как чужой взгляд наконец уставлен на него, более спокойно вздыхает. Он мягко гладит Максима по плечу, а совсем скоро и спешно удаляется из комнаты вместе с тазиком. Лампочка на потолке мерцает. Так тихо, что слышен стук своего сердца. Громкий, сильный и неприятный, как и послевкусие во рту. Кажется, теперь понятно от чего был привкус железа. Время идёт медленно, уже даже и не понятно, сколько Игоревич вообще ждёт. Он смотрит по сторонам, совсем скоро утирает слёзы с глаз, судорожно вздыхает и отпускает голову вниз. Вроде бы совсем скоро пытается подняться с места, но вновь падает на кровать. Решает просто ждать. На улице темно и туманно. Совсем скоро слышится совинное угуканье где-то за окном, выделяющееся из скрежета сверчков. В комнату проходит обратно Чарльз, с тарелкой супа. И оставляя её на тумбу, оглядывает Максима. Качает головой, но другой не очень понимает из-за чего. Уже совсем скоро приподнимает подушку, сажает Игоревича к стене и укрывает его ноги одеялом. Протягивает тарелку с борщём и чувствуя чужие ледяные пальцы, отзывается об этом:        - пальцы ледышки.. Недавно же горячим был, my dear.. - говорит он и садиться на край кровати, прислоняет ладонь к чужому лбу и убирает её, понимая, что чужой лоб холодный. Прослеживает за тем, как Максим есть начинает, немного неумело, будто почти впервые ложку в руках держа. Ложка чуть ли не выскальзывает из чужих рук, но Игоревич старается сжать её сильнее, достаточно жадно глотая борщ. Но не из-за голода, а из желания удалить неприятный кисло-горький привкус во рту. И всё же, совсем скоро становится заметно, что мужчина ест лишь похлёбку, в то время пока к мясу и овощам почти не прикоснется, особенно к мясу. Уже совсем скоро он бессильно отпускает тарелку с остатками борща на колени и облакачивается о подушку. За окном уже светлеет, и это не остаётся не замеченным. Чарльз, понимая, что доедать другой не будет, всё же, аккуратно берёт чужую тарелку из рук и уходит на кухню. Максим закрывает уставшие глаза и вновь не может удержать слёз. Но сам он уже не понимает от чего они льются из глаз. То ли прошлое даёт о себе знать, то ли это из-за беспомощности или напросто ужастного состояния. В комнату возвращаются с чашкой чая, но оставляют его на тумбу. Чужие тёплые ладони ложатся на холодные щёки, притягивают к себе и легко целуя в лоб, прижимают к грудной клетке. Без лишних слов, полегчало. Он не один. Он всё ещё не один.        Чужая рука касается головы, гладит и перебирает волосы, разделяет пряди волос и распутывает колтуны. Глаза открывать Игоревич не спешит, тяжело вздыхает и обнимает. Но так мягко, что, кажется, будто его руки почти ничего не весят. Он обнимает так осторожно, будто боится что человек рядом пропадёт и испарится, как и многие другие что встречались у него на пути. Но он всё ещё тут.        Не один.        Через время Чарльз напоминает про чай, говоря, что ещё немного и он остынет. Нехотя, отстраняясь, Максиму приходится его пить. Но вроде бы легчает. Тяжело было понять Максима смотря на него такого. Потеря это дело тяжёлое, но не каждый так серьёзно и близко к сердцу воспринимает утраты как он. Никто не мучается так сильно как он. Даже обойдясь без преувеличений, он всё равно тяжело реагирует. Очень тяжело и болезненно. Он говорил что это мешает ему нормально жить, он говорил, что вроде бы готов ко всему, он говорил что готов умереть. Игоревич много говорил, и говорил, и говорил.. он редко много говорит, но пару дней назад его было сложно заткнуть. Но и не хотелось. И не смотря на всю его готовность, она оказалась полноценной ложью, готовность оказалась не та и не к тому, к чему нужно было готовится. Это его и убило в тот день. Разломало на кусочки и разбило в дребезг. Простился. Первые пару дней молчал, и молчал, терпел и вроде бы даже хорошо выдерживал. А потом свалился в полное уныние, что-то дало сбой. Чарльз понимал что нужно что-то сделать, теперь они тут. Но сейчас он, может, думает, что делает что-то не так. Теряет какую-то надежду. Но раньше же это как-то помогало, так что сейчас не так? Ответ никто не даст и нужно думать самому. Совсем скоро убрав из рук пустую фарфоровую чашку, отставив её на тумбу, журналист оглядывает Максима, а следом и мягко гладя его по голове, всё же, укрывает одеялом получше. Сейчас только спать и остаётся. Максим хватается за чужую руку, так слабо-слабо, и пытается её сжать. С дрожанием, но это получается. Он тянет на себя, пытаясь вернуть мужчину к себе.        - Тебе ли не противно от меня? - тихо говорит он, и уставшими глазами, с уже привычними темными синяками, смотрит на друга. Чарльз какое-то время молчит в ступоре, пытается понять что другой имеет ввиду. В момент раздумья садиться обратно, рядом.        - не противно. С чего бы? - спрашивает Чарльз, в то время пока его руку на себя тянуть продолжают и тут он понимает что от него требуют и хотят. Он ложиться рядом. Устраивается где-то под слоем одеяла и смотрит Максиму в его серые глаза. Он выглядит как больной, но не болеет ничем. Как минимум на нем нет ни следа простуды или какого-либо вируса. Он не чихает и не кашляет. Единственное его температура очень смущает. И стук сердца, время от времени. И мысли его тоже смущают. Что в них творится? Какой шум? Ну уж точно не тот, который льётся из телевизора.        - не знаю.. - вздыхает Игоревич и совсем скоро пододвигается ближе к чужому телу, утыкается в плечо и горячо вздыхает. Опять температура скочнула. Мужчина вздыхает и кивает, с аккуратностью обнимает Максима и прижимает к себе. Не смотря на аккуратность, обнимает так, будто старается его защитить от кого-то, от того, кого ещё сам не придумал. Но будто от всего давящего на Максима мира. За что ж этому брюнету с серыми глазами такое наказание. Что же он совершил такого плохого что сейчас валяется тут будто не живой? Чарльз молчит, наблюдает за тем как чужие, тяжёлые веки закрываются. Сухие от слез глаза расслабляются и по всему видимому перестают болеть. В его руках наконец другой расслабляется. И Чарльз чувствовал за него такую ответственность, будто это человек всей его жизни, будто он сразу для него всё: друг, семья, любовь. Всё и сразу. Может, нечто такое и странно испытывать, но он испытывал. Он понимал что другой не ребёнок и смог бы, возможно, самостоятельно позаботиться о себе. Но порой для Максима это было чем-то сложным, без помощи в чем он не может обойтись. От того Чарльз сейчас здесь и рядом с ним почти всё своё время. И отпуск очень хорошо совпал с нужной датой. Хоть где-то и кому-то повезло. Смущало в этой ситуации лишь то, что Максиму легче вроде бы так и не становится. Игоревич спит, а Чарльз всё молча смотрит на него, совсем скоро поправляет тяжёлое одеяло на нём и вздыхает. Солнце уже почти поднялось, за окном слышна беготня котов и сверель птиц. Солнце из под тонких штор освещало комнату светло-оранжевым, с какими-то непонятными, красными узорами.        Чарльз зевает, аккуратно, пытаясь не потревожить, обнимает тело рядом с собою чуть крепче и закрывает сонные глаза. Снаружи дома что-то скрипит из-за порыва ветра, а после и всё снова затихает. Сейчас, после "бури" было как-то даже спокойно. С утра, скорее всего всё снова повторится, но об этом пока что лучше не думать. Да и может, такой вид терапии и впрямь работает, просто медленно, но очень даже верно. Нужно лишь потерпеть, подождать.. быть терпеливым. Терпение и только терпение.        Всегда есть удовольствие дышать свежим воздухом и встречать рассветы во дворе, или жарить шашлыки вечером. Или смотреть на небо, усеянное звёздами, считать сов. Гладить котов это отдельное удовольствие. Максим не очень любит котов, но всегда когда они приходят в попытке выпросить еду и ласки, никогда не отказывает. И гладить их может часами, пока руку не сведёт. А помнит ли он того зайца с белым пятном на боку, что прибегал по ночам и он вставал в ночь лишь ради него? Он, скорее всего умер, но огорчения от Максима не последовало. Он знал что так случиться. Сколько же на его глазах котов сменилось тоже, и очень грустно было когда уже привычный Барсик заменился Рыжиком и Лаво́й. А потом и они пропали, пришли новые, они тоже стали как родные. Но участь смерти их ждёт всегда. Чарльз не сторонник религии, но по просьбе Максима всегда кланиться перед церковью. Чарльза смущают иконы по дому, которые находятся не только на видных местах, но и даже там, где увидеть их было совсем неожиданно. Это такая странность? Максим говорил что он не сильно верующий, и вообще он не крещёный. Его родители посчитали это не нужным, наслушавшись всякого от родственников. Но Максим не раз шутил что ближе к пенсии точно креститься, а может он и не очень и шутил. Смотря на Максима всё же хочется верить что он доживёт. Психика у человека совсем не кудышная. А помниться каким он был при встрече? Уверенный, с задранным носом, казалось, будто у человека совсем не было проблем не считая каких-нибудь бытовых. Поесть с утра забыл, и это минимум. А если углубляться.. всё оказывалось наизнанку. Он поменялся, прямо на глазах сменился и похудел. А помниться как раньше всё время тянул Чарльза в спортзал и уверял, что это важно для здоровья. И где же это сейчас? Где этот спортзал? И институт, где они учились? Между тем, время всё равно было хорошее, пусть и вспоминая его становится как-то грустно. Может, Чарльз и зря так с ним. Но, а с другой стороны, где бы этот человек был сейчас, если бы не он? Даже интересно подумать.        Игоревич часто себя принижал, говорил, что никогда раньше не встречал людей интереснее юного журналиста. Завидовал ему, но только белой завистью. Сам он понимал что выделиться чем-то очень интересным не может. Скучен он, пусть может и добр. С ним долго никто не задерживался. А если кто-то и задерживался, покидал жизнь не по своей, и не по его вине. Так он и обречён остаться одиноким до конца, лишь Чарльз и он. А вообще, «тот, кто может быть один - самый сильный человек», и это про него. Может, он в каком-то плане и скучен, с не развитой фантазией, но он умён, очень способен. Его чувствительность порой работает не только против него. Скольким людям он помог, поняв, что им нужна помощь? Понятно, что Максим стремится быть интересным, но Чарльз считает его и так очень интересным. Самым интересным человеком в его жизни. И даже если кто-то рассказы пишет, кино снимает, много путешествует (даже больше чем они), рассказы Максима будет слушать всегда интереснее. Особенно те, которые начинаются "а я тебе не рассказывал как.." Ведь подростковая жизнь у него была очень шальная, и порой даже очень удивительная.        - не будет ли с моей стороны очень грубо, если я даже ни разу не приеду на его могилу? - спрашивает Максим, задумчиво смотря на яичницу в тарелке. Чарльз тяжело вздыхает и гладит того по плечу. Неожиданно, Игоревич проснулся с утра. Но он был задумчив. И сейчас понятно стало почему.        - не будет. Уверен, он всё поймет.        Максим грустно смеётся и наконец берёт уже немного подостывший кусочек яичницы на вилку, погружает тот в рот.        - если после смерти что-то вообще существует.