Тот-Кого-Нельзя-Осознать

Время текло быстро — или, если быть честным, оно просто перестало ощущаться как нечто отдельное, перестало быть линией, по которой можно было бы двигаться и превратилось в вязкую, бесформенную массу, внутри которой сознание то всплывало, то тонуло, не оставляя после себя чётких отметок, а лишь общее, размытое ощущение того, что «что-то происходило», и этого было много. Большую часть времени я спал. Не потому что хотел, а потому что иначе было нельзя. Тело требовало, сознание подчинялось. И в этом не было ни борьбы, ни выбора — только естественный, почти механический процесс, в котором я был скорее наблюдателем, чем участником, даже если чисто в теории мог в любой момент прервать этот цикл. И потому каждое пробуждение, даже самое короткое, ощущалось как событие, как разрыв в этой тягучей темноте. Первое осознанное пробуждение… было неприятным. Не болезненным, но достаточно резким, чтобы сознание, только-только начавшее формироваться в новой реальности, мгновенно вынырнуло из сна, не оставив себе времени на плавный переход. В меня тыкали чем-то холодным. Не живым, не мягким, если описывать развернуто, то выходило что-то по типу диска, металл ощущался на неокрепшей живой ткани достаточно болезненно и даже… отвратительно. Как если бы к коже, которая только начала привыкать к миру, приложили кусок льда, да ещё и начали двигать, надавливать, проверять, словно я был не живым существом, а предметом, который нужно осмотреть, оценить, зафиксировать, чтобы потом выгоднее продать. Сознание вспыхнуло. Я дёрнулся, насколько позволяла моя нынешняя оболочка и, собрав остатки воли, открыл глаза. На этот раз — чуть легче, хотя в данном случае это было слишком громким словом. Мир всё ещё был размытым, бесформенным, будто я смотрел через мутное стекло, покрытое влагой и грязью, или накрайняк заляпанное жирными руками, суть остается таже. Но кое-что изменилось. Появились контуры, пятна стали… чётче. Не ясными, но различимыми. Передо мной были большие белые пятна, они двигались, менялись, перекрывали друг друга. И среди них — прямо на моей груди — находился источник тех самых неприятных ощущений, он занимал достаточный объем моего взгляда и имел сероватый оттенок. Эта штука двигалась. Давила. Возвращалась на предыдущее место, повторно обжигая его холодом. Я замер, страх пришёл мгновенно. Не как мысль, а как инстинкт, потому что это было чуждо, непонятно и направленно прямо на меня. Я не мог отодвинуться, не мог защититься, не мог даже толком понять, что происходит. И потому единственное, что оставалось — это ждать. Белые пятна двигались. Пятно касалось меня снова и снова, изучая, а затем… Они ушли. Так же внезапно, как появились, оставив после себя ощущение холода, странную пустоту и неприятные ощущения. Я замер. Сознание, всё ещё слегка оглушённое пробуждением, медленно начало обрабатывать произошедшее. И только спустя некоторое время, когда паника отступила, уступив место логическому процессу, я пришёл к выводу, который показался мне… разумным, достаточно разумным чтобы взять его как основной. Врачи или кто-то вроде них. Люди в белых халатах, осмотр новорожденного. Я мысленно перебрал факты. Двадцатый век, Лондон. Пусть и не самое благополучное место, но всё же столица империи, сильнейшей страны своего времени и потому… должны быть записи, карточки, учёт. даже если это приют, даже если условия далеки от идеальных. Государство должно знать, кто родился, кто жив, кто станет частью системы и потому — осмотр, подтверждение рождения. Я не был уверен на сто процентов, но того что есть хватало, чтобы успокоить себя, потому что альтернатива… Была куда менее приятной, ведь была крайне высока вероятность, что такого малыша, явно с умершими родственниками, просто разберут на органы, без спроса и объяснений. Я попытался вспомнить, что происходило пока я находился в полусне. И тут в памяти всплыло… движение, резкое, хаотичное, не мое, но рядом, буквально на расстоянии вытянутой куки. Пока ко мне не притронулись, мозг не обрабатывал этот момент, но сейчас он прямо встал перед моими глазами. Я перевёл взгляд — насколько это было возможно — в сторону и увидел знакомое розовое пятно, все еще обеспокоенно перебирающее в воздухе конечностями. Том, в отличие от меня, который, пусть и с трудом, но понимал, что происходит, и потому не принимал никаких поспешных решений сопротивлялся, активно, с неожиданной для такого маленького тела силой. Его движения были резкими, рваными, настойчивыми. Как будто он пытался не просто освободиться, а вернуть что-то, что у него отняли. Я замер, наблюдая и понимание пришло само. Для него это был не «осмотр», не «проверка», не «врачи». Для него это было вторжение. Он находился в тепле, безопасности, рядом с телом, которое он уже успел запомнить. А затем… Его забрали, начали трогать. И он… Отреагировал. Так, как мог, то есть старался отпугнуть обидчика своими руко-ного махательствами. Брыкался, сопротивлялся, пытался вернуть всё назад и в этом было что-то… показательное, что-то, что заставило меня задуматься. Магия, если она влияла на развитие, а я почти уверен, что это так и есть, то это объясняло многое. Сила, реакция и упорство молодого и пока мало соображающего тела. Он не знал слов, не понимал происходящего, но уже сейчас… Он не принимал, боролся, отстаивал свои интересы. Я слабо усмехнулся про себя с усталой мыслью. — Весело будет, — мелькнуло где-то на краю сознания. Но долго размышлять мне не дали, вскоре в комнату кто-то вошёл. Я не видел, но чувствовал движение воздуха, изменение температуры, присутствие чужого мне человека, по скрипу древесины я понял что он или она приближается к нам. А затем нас… Подняли по одному. Аккуратнее, чем раньше, но всё равно без особой нежности, как что-то в ней не нуждающееся. И…прижали к теплу. Новому, другому. Не такому, как у Тома, но… мягкому, живому. Кормление грудью. Логично, бутылочки… вряд ли были распространены, а если и были, то не здесь, не в этом месте, не для таких, как мы, возможно среди лордов и аристократов, хотя есть достаточные сомнения, им легче нанять для своего ребенка отдельную кормилицу. Меня положили слева, Тома — справа. Я не видел, но чувствовал, как он рядом, как он двигается, тянется и затем… Пришло тепло, сытость, покой, этого не понять взрослому, который ест чтобы продолжить работать. Младенец ест чтобы жить и когда он насытился, организм переходит в энергосберегающий режим. И, как ни странно, этого было достаточно. Когда кормление закончилось, нас снова положили рядом. Как будто ничего не изменилось, как будто весь мир, был лишь коротким эпизодом, который не имел значения. Я чувствовал усталость сильнее, чем прежде. Каждое новое впечатление, каждый новый стимул, каждый новый кусочек информации требовал обработки, что загружало и так не сильно развитый мозг. А ресурсы были… ограничены. Сознание было утомлено. Тело — тем более, и потому решение пришло само. Я начал проваливаться в сон, медленно, плавно, но перед тем, как окончательно исчезнуть, я почувствовал… движение. Том не спал. Он двигался целенаправленно в моем направлении. Я не сопротивлялся, наблюдая и постепенно понимая, он не просто двигался, он искал тепло, контакт, безопасность. Он не хотел, чтобы его снова забрали.  Не хотел снова остаться один. И потому… Он лез ко мне, с упорством, которое для такого возраста было… странным, даже пугающим, словно в его голову заложен алгоритм поведения, которого у него по определению не может быть. Я усмехнулся. — Параноик, — мелькнула мысль, чистая, просто констатация факта, хотя возможно в ней промелькнули добрые нотки, но я сам в этом никогда не признаюсь. Потому что, если уж быть до конца честным… Я бы на его месте делал то же самое. Я чуть сдвинулся, насколько это было возможно, позволяя ему лечь рядом, максимально близко, так, чтобы не осталось пространства, чтобы не было зазора, чтобы он был уверен, его не заберут, он не один. И, как ни странно… это сработало. Он затих, успокоился и вскоре… Мы оба снова уснули. Вместе. Два беспомощных куска мяса, брошенные в этот мир без спроса, без выбора, но уже начинающие находить друг в друге хоть какое-то подобие опоры, защиты и даже... семьи? Я поймал себя на странной мысли. Возможно… Это только начало.