My Oxford Boy

Первая лекция семестра, Оксфорд

Лекция тянулась уже сорок пять минут — монотонное перечисление кривых предложения и графиков спроса, словно специально составленное, чтобы усыпить. Профессор Грандисон, пожилой человек в твидовом пиджаке, похожем на сотканный из пыли Бодлеанской библиотеки, наконец переключил на следующий слайд. Проектор загудел, залив аудиторные ряды голубоватым светом. Задание 1: Проект «Анализ рынка» (40%) Требования: в парах. Сдача: 8-я неделя. — Найдите себе партнёра для основного проекта на этот семестр, — объявил Грандисон, голос сухой как пергамент. — Вы будете анализировать конкретный провал рынка. Жду строгости. Жду данных. И жду, что, когда вы покинете этот зал, группы уже будут определены. Аудитория мгновенно погрузилась в хаос. Социальный эквивалент акульего пиршества. Скрежет стульев, лихорадочный шёпот, отчаянные взгляды между друзьями, заранее поклявшимися друг другу, что приберегут место друг для друга. Отчётливый хищный звук: социально ловкие прибирают к рукам академически одарённых. Эйрион замер. Желудок провалился от ощущения, будто он промахнулся ступенькой. Он ненавидел групповые задания. Мысль о том, чтобы привязать свой академический успех — по сути, своё наследство — к чужой компетентности, шла вразрез со всем, что вбил в него Мейкар. Никому не доверяй. Проверяй работу сам. Совершенство — удел одиночек. Он напрягся в кресле, пальцы сжимали стакан с айс-американо до пластикового скрипа. Смотрел прямо перед собой, излучая такую интенсивную, колючую неприступность, надеясь, что она сработает как силовое поле. Буду один, думал он лихорадочно. Подам заявление деканату. Сошлюсь на тяжёлую социальную тревожность. Подкуплю Грандисона первым изданием Кейнса. Тут дверь лекционного зала распахнулась с грохотом. — Прошу прощения! Прошу прощения, метро — просто сущий кошмар. Стеврон Фрей ввалился, опоздав на пятнадцать минут, выглядя как после стихийного бедствия. На нём были шлёпанцы Gucci с носками — непростительное преступление — и спортивный костюм, стоивший как небольшой автомобиль, но выглядевший как пижама. Волосы как гнездо из немытого геля, и от него разило, даже издалека, водкой и отчаянием. Он обвёл взглядом зал, и его маленькие глазки-бусинки наткнулись на платиновый затылок Эйриона. Эйрион почувствовал этот взгляд. Почувствовал неизбежное приближение паразита. Фрей захочет быть его партнером. Фрей знал: Эйрион сделает всю работу, пока тот «занимается форматированием», что означало не делать ничего. Только не это, подумал Эйрион, паника поднималась в горле как желчь. Кто угодно, только не Хорёк. Рядом шевельнулась гора. Дункан Высокий повернулся на своём тесном месте. Движение было таким масштабным, что буквально сдвинуло воздух вокруг Эйриона — тёплый воздух, пришедший с запада. Дерево парты застонало, когда Дунк попытался развернуть колени под любым углом, который не давил на коленные чашечки. Эйрион посмотрел на него — глаза широкие, ищущие спасения. Дунк смотрел на него в ответ. Выражение лица — открытое, с надеждой, до боли искреннее. Дешёвую шариковую ручку он держал как оружие, с которым не совсем понимал, что делать. — Эйрион, — тихо произнёс Дунк. Голос низкий, слышный только им двоим, остров спокойствия в нарастающем море шума. — У тебя есть… партнёр? Эйрион моргнул. Посмотрел на лицо Дунка: крепкая честная челюсть, россыпь веснушек на носу, которые зимнее солнце так и не успело стереть, и сама эта подавляющая, непомерная стать. Потом посмотрел на Стеврона Фрея, который в этот момент перелезал через ряд кресел, беззвучно шевеля губами: «Эйрион! Подожди!» Выбор был между головной болью и сердечным приступом. Между пиявкой, которая высосет всё терпение, и великаном, от которого кровь приливала к лицу опасно, непонятно горячо. — Нет, — сказал Эйрион, слово вырвалось само. Он повернулся спиной к Фрею, намеренно отрезав его. Встретился взглядом с Дунком. — У меня нет партнёра. Лицо Дунка просветлело. Не торжествующая усмешка, а настоящая, облегчённая улыбка, собравшая морщинки у глаз и обнажившая зубы — ровные и белые, пусть и не идеально выровненные ортодонтом. — Ты бы не хотел… быть в паре со мной? — спросил Дунк, потирая затылок; его щёки чуть порозовели. — С цифрами я справлюсь. Дядя учил меня вести бухгалтерию в мастерской. Но вот… теоретические слова. Академический текст. Тут я могу немного тупить. Он признавал слабость. В Оксфорде, где каждый держался так, будто уже завтра станет премьер-министром, это было обезоруживающе. Эйрион посмотрел на потрёпанный воротник его худи. На огромную руку, лежащую на блокноте. Он будет у меня в комнате, подсказал предательский мозг. Нам придётся заниматься. Поздние вечера. Кофе. Он. — Хорошо, — сказал Эйрион отрывисто, пытаясь сохранить хоть какие-то остатки своей холодной маски. Он отпил американо, скрывая, как дрожит губа. — Но финальную версию редактирую я. И если будешь опаздывать на встречи, я тебя уничтожу. — Договорились, — ухмыльнулся Дунк, игнорируя угрозу. — Я никогда не опаздываю. Раньше — значит вовремя, опоздал — значит забыл. Арлан так говорит. — Твой дядя мудрый человек, — пробормотал Эйрион. — Нам нужно… обменяться номерами? — Дунк кивнул на телефон, лежавший на столе Эйриона — замена, новенький iPhone, который Мейкар курьером прислал в течение двух часов после той «случайности». — Да. Эйрион взял телефон. Разблокировал FaceID, большой палец настороженно завис над главным экраном — не дай бог всплывёт уведомление от того самого жёлтого приложения. Открыл новый контакт. — Говори, — сказал Эйрион. — Ноль, семь… — Дунк медленно продиктовал цифры, глубокий голос отозвался вибрацией в груди Эйриона. Эйрион вводил. Пальцы казались неловкими. Сохранил контакт просто: Дунк. — А твой? — спросил Дунк, достав свой телефон. Старый Android, угол экрана треснул, чехол держался на чём-то, подозрительно напоминавшем изоленту. Эйрион продиктовал номер. Наблюдал, как толстые пальцы осторожно тыкают в маленькие клавиши, сосредоточенно, с высунутым уголком языка. До безобразия трогательно. Боги, подумал Эйрион, глядя на сосредоточенное лицо. Золотистый ретривер в человеческом облике. — Готово, — сказал Дунк, нажав сохранить. Убрал потрёпанный телефон в карман и снова посмотрел на Эйриона. Зал пустел. Фрей сдался и теперь препирался с пугающе целеустремлённой девушкой из Сент-Хильда. — Спасибо… кстати, — тихо сказал Дунк. Он чуть наклонился, и его запах — мыло, дождь и тёплая кожа — снова накатил на Эйриона. — Что дал мне шанс. Я понимаю, что я не… ну, не как все твои остальные друзья. Он думал, что Эйрион делает ему одолжение. Думал, что тот добр. Эйрион почувствовал, как стыд смешался с желанием. Он был не добр. Он был эгоистом. Бежал от Фрея навстречу объекту своего неудобного, стремительно разраставшегося помешательства. — Не разочаровывай меня, Высокий, — сказал Эйрион, вставая. Схватил ноутбук, движения резкие и точные, нужно было создать дистанцию, пока он не сделал что-нибудь глупое — например, уставился на губы Дунка. — Не разочарую, — пообещал Дунк, поднимаясь следом. Он разворачивался, вставая и вставая, пока не навис над Эйрионом. Загородил свет проектора. Загородил солнце. Эйрион смотрел на него снизу вверх, запрокинув голову, чувствуя себя маленьким, хрупким и переполненным восторгом. — Я напишу тебе, — сказал Эйрион, разворачиваясь, и направился к выходу, винтажная рубашка Westwood жёстко топорщилась на спине. Боже, подумал он — внутренний вопль наконец прорвался, когда он толкнул двустворчатые двери в прохладный коридор. Он добрый. Он простодушный. И он милый. Блять. Он шёл быстро, каблуки щёлкали по каменному полу, пытаясь убежать от осознания: этот проект будет самым опасным в его жизни. Не для оценок — он мог бы и Дунка дотащить до отличия при необходимости — а для рассудка.

***

Спортивный центр Иффли-роуд, Оксфорд

Спортивный центр на Иффли-роуд был храмом бога атлетического страдания. Здесь воздух был постоянно холоднее, чем в остальных частях города. Микроклимат из мокрой травы, разрытой грязи и металлического привкуса тестостерона. Эйрион Таргариен стоял на краю поля — одинокая фигура монохромной элегантности среди хаотичного калейдоскопа грязных маек. На нём было тяжёлое угольно-серое шерстяное пальто, туго перетянутое в талии, воротник поднят против режущего ветра. А на лице, заслоняя глаза от слабого зимнего солнца, сидели огромные чёрные солнцезащитные очки Celine. — Ты как вампир после тяжёлой ночи, — лениво произнёс Тибольт Ланнистер рядом. Тибольт привалился к перилам поля, похлёбывая из серебряной фляжки, которую и не думал прятать. Вид скучающий, золотые волосы неподвижны вопреки ветру, зелёные глаза скользили по полю с отстраненным интересом римского императора на гладиаторских отборах. — Глаза, — ровно солгал Эйрион, не поворачивая головы. — Блики. Ты знаешь про Таргариенов. Мало пигмента. Мы… светочувствительные. — Вы жалко-чувствительные, — поправил Тибольт, отхлебнув. — Ладно. Оставь очки. Добавляет загадочности. Или манерности. С тобой никогда не разберёшь. Эйрион не ответил. Не мог. Горло пересохло. За тёмными стёклами его глаза были широко открыты, не моргали и с лазерной точностью были направлены на дальний край поля. Оксфордские Блюс отрабатывали упражнения. Лионель Баратеон выкрикивал команды, голос гремел как пушка над газоном. Он был стихией — врезался в мешки для отработки с яростью, от которой Эйрион морщился. Но Эйрион смотрел не на Лионеля. Он смотрел на великана. Дункана Высокого невозможно было не заметить. Он был на голову выше всех игроков в команде. Двигался с какой-то тяжеловесной грацией — осадная башня, которую научили бегать. Весь в грязи: тёмные полосы земли на голенях, коленях, районе груди на майки. — Заминка! — проревел Лионель, свистнув в свисток. — Растяжка! Не хочу рваных подколенных сухожилий до матча с Кембриджем! Эйрион сжал ледяной металл перил. Кожаные перчатки скрипнули. Господи. Дунк остановился. Дышал тяжело, грудь ходила ходуном. Серая тренировочная майка насквозь промокла и прилипла как вторая кожа, повторяя рельеф грудных мышц и плоскую поверхность живота. От плеч в холодный воздух поднимался пар — буквальный пар — нимб телесного тепла. Он подошёл к краю поля — шагах в десяти от того места, где стоял Эйрион. Он их не заметил. Был в своем трансе. Дунк опустился на одно колено. Эйрион перестал дышать. Движение было медленным, намеренным. Дунк вытянул правую ногу, массивный столб бедра напрягся под тканью регбийных шорт. Шорты были стандартные — тёмно-синие, полиэстер, и совершенно не рассчитанные на человека его габаритов. Когда он выпал в выпад, ткань поползла вверх. Господи Иисусе, подумал Эйрион, в голове побелело и зашумело. Вот это размер. Рельеф мышц был безумным. Как анатомический атлас, оживший. Четырехглавая мышца вздулась — плотная, перевитая силой. Подколенное сухожилие натянулось. Чудовищная гидравлика, нужная чтобы двигать тело таких размеров, была выставлена напоказ. Дунк глухо застонал — низкий, утробный звук усилия и облегчения, когда мышца растянулась. Эйрион почувствовал этот звук в собственном паху. Так прикусил щёку изнутри, что почувствовал медь. За прикрытием очков его взгляд поглощал каждый сантиметр. Как грязь прилипла к волоскам на ногах Дунка. Как икры вздулись, когда он перенёс вес. Как большие руки легли на бёдра, большие пальцы вдавились в мышцу, разминая узел. — Зверь, правда? — небрежно заметил Тибольт, разрывая транс. Эйрион вздрогнул. — Кто? — Высокий, — Тибольт кивнул фляжкой. — Посмотри на парня. Лионель говорит, соотношение силы к весу у него практически незаконное. Закинут во второй ряд и дадут просто давить, один за всех. — Он… неплох, — выдавил Эйрион. Голос был сдавленным, натянутым. — Неплох? — засмеялся Тибольт. — Он тяжеловоз. Клейдесдаль. Дунк встал. Наклонился, схватил край промокшей майки и одним плавным движением вытер ею пот и грязь с лица. Майка задралась. Солнцезащитные очки были единственным, что спасало Эйриона от социального краха. На две секунды открылась полоса бледной, не видавшей солнца кожи. Живот был не рельефным, как у фитнес-модели, а монолитным — стена мышц кора, выращенных подъёмом ящиков и двигателей, покрытая лёгкой порослью волос, уходившей вниз за пояс этих натянутых шорт. Зубчатые мышцы прорезали чёткие линии вдоль рёбер. Волна желания накрыла Эйриона такой силы, что подкосились колени. Что-то телесное, голодное. Он хотел его укусить. Хотел провести руками по этой перемазанной грязью коже. Хотел, чтобы его раздавили. Дунк опустил майку. Встряхнул головой, и капли пота полетели как алмазы в сером свете. — Ты пялишься, — прошептал Тибольт. Эйрион замер. — Я наблюдаю за динамикой в команде. — Ты наблюдаешь за его задницей, — уточнил Тибольт, скорее с весельем, чем с обвинением. — Не переживай. Очки работают. Почти. — Глаза болят, — настаивал Эйрион, резко отворачиваясь, сердце колотилось об рёбра. — Солнце слишком яркое. — Сейчас облачно, Эйрион, — усмехнулся Тибольт, делая ещё глоток. — Ультрафиолетовые лучи проникают сквозь облака, — огрызнулся Эйрион, отходя от перил пока не сделал что-нибудь непростительное — например, не застонал вслух. — Я иду в комнату. Здесь слишком холодно. — Беги, маленький дракон, — крикнул ему вслед Тибольт. Эйрион зашагал к теплу раздевалок, руки глубоко в карманах, скрывая дрожь. Ему нужно было выпить. Нужен был холодный душ. Нужно было выбить образ бёдер Дункана Высокого из головы, пока он не завалил весь курс. Но даже уходя, он всё ещё слышал тяжёлый топот бутс по газону, крики людей в бою и призрак того низкого, рокочущего стона.

***

Комната Эйриона, студенческое общежитие Оксфорда

Дверь комнаты закрылась с тяжёлым, успокаивающим стуком массивного дуба, и сразу вслед за этим щёлкнул замок. Убежище. Комната была свидетельством отчаянной потребности Эйриона в контроле. Одноместная, слава богам — он совершил бы уголовное преступление в течение недели, если бы его заставили делить пространство с храпящим, немытым соседом. Пространство было выверено до последнего сантиметра: минималистичный стол из светлого дерева, кровать с госпитальными углами, застеленная его собственным египетским хлопком на восемьсот нитей (институтское бельё было по ощущениям наждачной бумагой), и система освещения, настроенная так, чтобы никогда не светить резче тёплого янтарного света. Пальто он не снял сразу. Привалился спиной к двери, тяжело дыша, — будто только что пробежал марафон, а не быстрым шагом дошёл от спортивного центра. Образ бедра Дункана Высокого — эта полоса мышц, грязи и бледной кожи — был выжжен в сетчатке как блики от вспышки. — Жалкий, — прошипел Эйрион в тишину комнаты. Он содрал с себя пальто и бросил его на кровать с несвойственной небрежностью. Швырнул очки Celine на стол. Они громко стукнули как пластиковое обвинение. Ему нужна была информация. Нужно было развенчать великана. Доказать себе, что Дункан Высокий — просто скучный, небогатый регбист, которому нечего предложить кроме грубой силы и плохой грамматики. Если найти изъян — отвратительное политическое мнение, кринжовую подпись, фото с мёртвой рыбой — можно убить это увлечение до того, как оно пустит корни. Эйрион вытащил телефон. Пальцы летели по экрану, мышечная память взяла управление. Instagram. Поиск. Р-э-й-м-у-н-д-Ф. (Проще сначала найти общих знакомых). Подписки. Поиск: Дунк. Вот оно. @dunk_tall Подписаны @lyonel_b_official и @raymun_f Эйрион нажал на имя. Профиль загрузился. Это было… трагично. И идеально. И сокрушительно. Duncan Tall Корк / Оксфорд. Машинный Энтузиаст. Нападающий. Мастерская Пеннитри 🔧 142 подписчика. 165 подписок. 12 публикаций. Закрытый? Нет. Открытый. Конечно открытый. Дунку нечего скрывать. Эйрион сел на край кровати, большой палец завис над экраном. Он чувствовал себя вуайеристом. Историком, раскапывающим запретный текст. Он листал. Последний пост выложен неделю назад. Фото письма о зачислении в Брейзноуз рядом с пинтой гиннесса. Освещение жёлтое и зернистое, явно снято в тускло освещённом пабе. Подпись: Всё ещё не верю. Ма и Па бы смеялись. Спасибо, дядь Арлан. Еду в Оксфорд. Эйрион слегка поморщился от композиции — угол совсем неправильный, тень от телефона видна на бумаге. Но подпись… Ма и Па бы смеялись. Это было искренне. Это было по-настоящему. В этом не было иронической отстраненности, в которой тонул круг Эйриона. Он листал дальше. Фото блока двигателя. Просто жирный, разобранный двигатель. Подпись: Ford Mondeo 1998. Прокладка полетела. Починил за 4 часа. Звук — огонь. Эйрион приблизил. В углу кадра была рука. Его рука. В масле, сжимающая гаечный ключ. Вены на тыльной стороне ладони выступали, костяшки в шрамах. Рука работяги. Рука, которая чинит вещи. Эйрион посмотрел на свои ухоженные пальцы — бледные, мягкие, годные только для перелистывания страниц и подписания чеков. Контраст перевернул что-то в животе. Он листал дальше. Групповое фото. Дунк намного моложе — лет шестнадцати? — стоит с пожилым мужчиной, похожим на кусок сушёной кожи. Они у гаража, который выглядит так, будто его давно пора сносить. Мастерская Пеннитри. Дунк улыбается — простодушная, кривоватая улыбка, в футболке, которая была на два размера мала даже тогда. Руки обнимают старика за плечи. Он выглядел счастливым. Он выглядел бедным. Он выглядел любимым. Эйрион почувствовал укол зависти такой острой, что почти больно. И тут он нашёл это. Тот самый снимок, который не собирался быть провокацией — но стал. Восемьдесят две недели назад. Лето. Фото явно снято кем-то другим — дядей, наверное? Дунк у гаража. Жаркий день, асфальт выглядит липким. Он моет машину. Без рубашки. Эйрион перестал дышать. Солнце било сбоку. Он был мокрым — вода блестела на плечах, стекала по позвоночнику. Он наклонился над капотом седана, тёр. Мышцы спины были в полной работе — топография силы: трапециевидная, широчайшая, глубокая борозда разгибателей позвоночника. Он был огромным. Он выглядел как титан, высеченный из мрамора и оставленный под дождём, чтобы стать настоящим. На нём были серые спортивные штаны. Низко на бёдрах. Эйрион приблизил. Он не мог остановиться. Растянул экран двумя пальцами, увеличивая изображение до тех пор, пока пиксели не начали плыть. Он обвёл взглядом линию плеча Дунка. Уставился на то, как волосы прилипли к шее. — Боги, — прошептал Эйрион. Он проверил лайки. 42 лайка. В основном случайные аккаунты из Корка. Никто не знал. Никто в Оксфорде этого ещё не видел. Это было зарытое сокровище. Большой палец Эйриона завис над значком сердечка. Не смей, орал мозг. Не ставь лайк на фото двухлетней давности. Это психопатическое поведение. Это признание в одержимости. Ты отдашь ему власть. Он убрал палец, будто экран раскалился докрасна. Вместо этого сделал скриншот. Звук iPhone в тихой комнате показался оглушительным. Эйрион вздрогнул, его накрыло волной вины. Он быстро обрезал изображение, убрав дату и интерфейс, сохранив только фото голого торса великана в скрытую папку. Положил телефон на одеяло экраном вниз. Лёг на спину, глядя в белый потолок своей комнаты. Его знобило. Он пришёл сюда, чтобы найти повод отмахнуться от Дункана Высокого. Пришёл, чтобы найти доказательства его никчёмности. Вместо этого он нашёл цифровой алтарь жизни — тёплой, настоящей и физически сокрушительной. Эйрион закрыл глаза, и всё, что он видел — смазка на огромных руках и вода, стекающая по широкой, залитой солнцем спине. — Я в дерьме, — пробормотал он пустой комнате. — Я сгорю.

***

Тёрл-стрит, Оксфорд

Часы на стене кофейни The Missing Bean на Тёрл-стрит не просто отмеряли время — они выносили приговор. Эйрион Таргариен сидел в угловом диване, самом дальнем от сквозняка у двери, но достаточно близко к окну, чтобы на записи падал естественный свет. Он пришёл ровно в 13:45. Заказал пуровер из Эфиопии, одного происхождения, без молока, и организовал рабочее место с геометрической точностью полевого хирурга. MacBook открыт. Новый Moleskine лежит параллельно краю стола. Ручка Montblanc без колпачка, под углом сорок пять градусов. На нём был водолазка из кашемира такой тонкости, что ощущалась как вторая кожа, цвета угля, отчего серебристо-золотые волосы казались почти ослепительными. Он трижды проверил отражение в тёмном стекле. Выглядел строго. Выглядел академично. Выглядел недосягаемо. Сейчас было 14:03. Дункан Высокий опаздывал. Эйрион смотрел на цифры на телефоне. Три минуты. Сто восемьдесят секунд. В лексиконе семьи Таргариенов опоздание было признаком неуважения. Хаотичной переменной. Оскорблением. Мейкар уже ушёл бы. Или уволил кого-нибудь. Но Эйрион не ушёл. Он выбивал ухоженными пальцами по деревянному столу острый, отрывистый ритм, выдававший смятение под ледяной внешностью. Он не придёт, шептал голос в голове — голос неуверенности «Яркого Пламени». Он понял, что ты интенсивный и странный, и нашёл партнёра, который пьёт пиво и не гладит носки. Тут колокольчик над дверью звякнул. Не мягко — с грохотом, когда дверь распахнулась с избыточной силой. Порыв холодного мокрого ветра прокатился по тёплому, пропахшему кофе воздуху. И вот он. Дункан Высокий не входил в помещение — он его захватывал. Заполнял дверной проём, широкие плечи задевали косяк. Раскрасневшийся, лицо — карта усилия, розовые скулы. Волосы растрёпаны ветром, хаотичный нимб каштана, не подчинявшийся гравитации. На нём была толстая, мешковатая джинсовая куртка поверх серого худи, подозрительно похожего на то, что было на нём на тренировке — надеюсь, хотя бы постиранного. Он обвёл взглядом переполненную кофейню, вид панический. Голубые глаза — широкие, честные, лихорадочные — скользили по морю студентов, пока не нашли Эйриона в углу. Облегчение на его лице было мгновенным и ослепительным. Он заспешил, лавируя между плотно стоящими столиками. Путь был опасным. Дунк двигался с преувеличенной осторожностью человека, знающего, что он слишком велик для этого мира. Втянул живот, чтобы протиснуться мимо детской коляски. Прижал руки к бокам, чтобы не смахнуть поднос с латте. Он добрался до дивана запыхавшимся, пахнущим дождём и острым, чистым запахом холодного воздуха. — Прости, — выдохнул Дунк, плюхаясь на место напротив Эйриона. Скамья отозвалась отчётливым стоном под его весом. — Прости, Эйрион. Я знаю. Опоздал. Эйрион посмотрел на телефон, потом на Дунка. Поднял одну властную бровь. — Три минуты, — сказал Эйрион. Голос холодный, отрывистый, без следа облегчения, только что разлившегося в собственной груди. — Мы договорились на четырнадцать ноль-ноль, Высокий. Точность — признак компетентности. — Знаю, знаю, — сказал Дунк, сбрасывая джинсовую куртку и борясь с молнией худи. Выглядел растерянным, большие руки не слушались. — Я вышел заранее! Честно. По Корнмаркету шёл хорошо. — И тем не менее, — Эйрион сделал медленный, намеренный глоток кофе, — вот ты здесь. Задыхаешься как золотистый ретривер, погнавшийся за белкой прямо под машины. — Там была не белка, — серьёзно объяснил Дунк, совершенно не уловив сарказм. Он наклонился вперёд, глаза широкие. — Там была старушка. Рядом с рынком. У её тележки… колесо просто отломилось. Там тротуар неровный. Продукты рассыпались везде. Апельсины покатились в канаву. Эйрион уставился на него. — Ты остановился подбирать апельсины? — Я не мог её просто бросить! — Дунк выглядел потрясённым от одной мысли. — Ей было лет восемьдесят, не меньше. И дождь шёл. Пришлось донести сумки до остановки. И колесо починил — ну, согнул обратно, чтобы хоть как-то крутилось. Но это заняло время. Эйрион почувствовал, как раздражение рассыпается, превращаясь во что-то мягче и бесконечно опаснее. Конечно. Конечно, этот неуклюжий великан, способный раздавить череп одной рукой, остановился под дождём помочь пожилой незнакомке с фруктами. Это было так отвратительно трогательно, что у Эйриона ломило зубы. Он рыцарь, подумал Эйрион — причудливая, романтическая мысль, которую он никогда бы не произнёс вслух. Межевой рыцарь в джинсовой куртке. — В следующий раз, — сказал Эйрион, борясь, чтобы не дать теплу просочиться в голос, — оставь спасение цитрусовых экстренным службам. У нас экономика для анализа. — Да. Прости, — улыбнулся Дунк. Смущённая, кривоватая улыбка, собравшая морщинки у глаз. Он полез в сумку — потрёпанный холщовый мессенджер, переживший, судя по виду, войну — и достал стопку мятых бумаг и ноутбук лет пяти с лишним. — Я сделал чтение. В основном. Кажется. — Кажется? — мягко хмыкнул Эйрион. — Я прочитал главу про внешние эффекты, — сказал Дунк, открывая древний ноутбук. Тот ожил со звуком умирающего авиадвигателя. — Но с графиком не разобрался. Чистые издержки? Дунк поднял взгляд, выражение открытое и доверчивое. Он сидел слишком близко. Стол был маленьким, почти интимным. Колени Дунка касались коленей Эйриона под столом. Он не отодвинулся. Эйрион почувствовал это касание как клеймо. Посмотрел на руки Дунка — мозолистые, в шрамах, в пятнах чернил — лежащие на столе рядом с его собственным безупречным молескином. Контраст был разительным. — Это несложно, — сказал Эйрион, голос опустился на октаву, стал тихим и заговорщическим. Он развернул ноутбук, подвинул через стол так, чтобы оба видели экран. — Смотри. Вот кривая. Дунк наклонился. Он был таким большим, что его плечо прижалось к плечу Эйриона, пока они склонялись над экраном. От него исходил жар — печь биологической энергии. Эйрион теперь чувствовал его запах, сквозь дождь: едва уловимый запах мыла, дешёвого стирального порошка и тёплый, мускусный запах человека, только что пробежавшего через весь город. Дыхание Эйриона сбилось. Он забыл о провалах рынка. Забыл о дедлайне. — Видишь вот здесь? — Эйрион указал на экран, палец чуть дрожал. — Когда общественные издержки превышают частные… — Да? — прошептал Дунк, взгляд следовал за пальцем Эйриона, дыхание шевелило волосы у его уха. — Получается… неэффективность, — слабо закончил Эйрион. — Понял, — кивнул Дунк, уставившись в экран со сосредоточенностью. — Неэффективность. Плохо. Он повернул голову. Их лица были в нескольких сантиметрах. Эйрион видел золотистые искры в голубых глазах Дунка. Видел пульс, бьющийся в ямке горла. — Рад, что ты мой партнёр, Эйрион, — тихо сказал Дунк, совершенно не подозревая, что Эйрион в этот момент переживал небольшой сердечный приступ. — Без тебя я бы пропал. Эйрион сглотнул. Отступил к единственной оставшейся защите: высокомерию. — Очевидно, — пробормотал Эйрион, отодвинувшись ровно настолько, чтобы можно было дышать. — Теперь перестань дышать моим воздухом и открой таблицу. Нам надо работать. — Есть, босс, — ухмыльнулся Дунк и начал печатать двумя пальцами, охотясь за клавишами с мучительной медлительностью. Эйрион наблюдал за ним. За морщинкой между бровей. За тем, как он прикусывает губу, сделав опечатку. И знал с пугающей уверенностью, что три минуты опоздания — это наименьшая из неприятностей, которые Дункан Высокий ему принесет.

***

Десятиминутный перерыв был перемирием в войне, которую Дункан Высокий чувствовал, что проигрывает. На тесном диване The Missing Bean воздух был густым от запаха жареных зёрен и мокрых волос студентов, искавших укрытие от неутихающей мороси. Но для Дунка атмосфера была удушающей. Он сидел, сгорбившись над ноутбуком — машиной, трижды прошедшей восстановление, прежде чем попасть к нему в руки. Вентилятор гудел с агрессией, силясь обработать таблицу Excel, которую Эйрион выстроил с пугающей эффективностью чародея. Пальцы Дунка, толстые и мозолистые от лет с гаечными ключами и шинами, неловко скользили по трекпаду. Он исправлял формулу в ячейке C14 — простая ошибка, лишняя скобка — но мозг ощущался как кисель. По другую сторону стола Эйрион Таргариен сидел в позе безмятежного совершенства. Он закончил свою часть анализа двадцать минут назад. MacBook Pro был закрыт — гладкая алюминиевая плита, стоившая больше, чем дядя Дунка зарабатывал за месяц. Эйрион листал телефон, большой палец двигался с ленивым, отработанным ритмом. Дунк украдкой взглянул. Он ничего не мог с собой поделать. Экран телефона Эйриона светился ярко, показывая сайт со строгим, минималистичным дизайном. SSENSE. Или Farfetch. Дунк не знал названий, но знал вид денег. Эйрион смотрел на пару ботинок. Чёрная кожа. Блестящие. Ценник мелькнул на долю секунды, прежде чем Эйрион смахнул: £895. В животе у Дунка осел холодный камень. Восемьсот девяносто пять фунтов. За обувь. Это аренда гаража. Три месяца продуктов для Арлана. Новая коробка передач для седана миссис О’Мэлли. Дунк посмотрел на свою обувь — разбитые Vans, расходившиеся по подошве, державшиеся на честном слове и стратегическом применении суперклея. Он подобрал ноги под стол, стыд жёг щёки. Что я здесь делаю? Вопрос был постоянным гулом на задворках сознания, громче кофейного шума. Он Дункан Высокий с Блошиной улицы. Племянник механика. Его место — под машиной, в грязи, слушать, как Арлан ворчит о ценах на запчасти. Не здесь, напротив мальчика, похожего на принца из сказки, за разговором о провалах рынка и безвозвратных потерях. Он самозванец. Странствующий рыцарь при дворе лордов, в доспехах из жести. Эйрион вздохнул. Тихо, едва слышно, но для Дунка это прозвучало как удар молотка. — Лионель спрашивает, — произнёс Эйрион вдруг, не отрываясь от телефона. Дунк моргнул, вырванный из спирали самосомнений. — Спрашивает? — Хочешь ли ты пойти на вечеринку в эти выходные, — уточнил Эйрион. Он наконец заблокировал телефон, образ дорогих ботинок исчез в темноте. Положил телефон экраном вниз, ровно по краю блокнота. Посмотрел на Дунка. Фиолетовые глаза были непроницаемы, скрыты за длинными бледными ресницами. В них был вызов, или предупреждение. — Вечеринка? — повторил Дунк, слово ощущалось тяжёлым на языке. — Встречу, — поправил Эйрион, голос сухой. — Хозяин — дом Баратеонов, то есть Лионель. Традиция. Первые выходные семестра. Обычно хаотичная демонстрация излишеств и плохих решений, но присутствие… ожидается. Дунк с трудом сглотнул. Он представил комнату, полную людей как Эйрион. С идеальными волосами и одеждой за целое состояние. Людей, знающих какой вилкой пользоваться для какого блюда и не думающих о цене пинты. — А, — выдавил Дунк, голос тяжёлый. — Я… не знаю, впишусь ли. В воскресенье у меня утренняя тренировка… — В пятницу, — оборвал Эйрион. — И ты теперь в команде, Высокий. Не придёшь — Лионель воспримет это как личное оскорбление. Он чувствительный. Большие люди часто такие. Взгляд Эйриона скользнул вниз, на долю секунды, на плечи Дунка. Потом резко вернулся. — К тому же, — добавил Эйрион, снимая с кашемирового рукава невидимую нитку, — было бы печально, если бы я один там понимал концепцию альтернативных издержек. Мне нужен хоть один живой человек среди этих менеджеров. Он протягивал руку помощи. Или спасательный круг. Дунк посмотрел на красивого, пугающего мальчика напротив. На закрытый ноутбук, дорогой кофе, ауру недосягаемого богатства. А потом посмотрел в глаза Эйриона, которые, несмотря на высокомерие, ждали ответа. Синдром самозванца сжал горло, шептал беги, иди в комнату и спрячься. Но та часть его, что нёсла продукты старушки под дождём, та часть, что хотела большего, заговорила. — Ну… да… — сказал Дунк, медленно кивнув. — Ладно. Буду. — Хорошо, — просто сказал Эйрион. Взял ручку. — Теперь исправь формулу в ячейке C14. Ты пропустил скобку. Смотреть больно. Дунк уставился в экран. Он даже не заметил, что Эйрион увидел ошибку. — Да, — прошептал Дунк, лицо горело. — Сейчас. Он поставил скобку. Таблица исправилась. Цифры встали на место. Но по другую сторону стола Эйрион Таргариен улыбнулся — тихо, только для себя — и Дунк почувствовал, как весь мир сдвинулся с оси.

***

Комната Дунка, студенческое общежитие Оксфорда

Зеркало в комнате Дунка в Брейзноузе было маленьким, покоробленным прямоугольником, прикреплённым к внутренней стороне дверцы шкафа. Совершенно недостаточным для человека его габаритов — он мог видеть либо торс, либо ноги, но никак не то и другое одновременно. Дунк стоял перед ним, поправляя воротник лучшей рубашки — клетчатой, на пуговицах, купленной в секонд-хенде на Коули-роуд за четыре фунта. Чистая, выглаженная тяжёлым утюгом, который Арлан настоял положить в чемодан, но ткань тонкая, смягчившаяся от стирок и чуть выцветшая на локтях. На плечах она жала, пуговицы чуть натягивались на груди. Он чувствовал себя самозванцем. Великаном, пытающимся спрятаться в толпе павлинов. Вечеринка в загородном доме Лионеля — «коттедж» в Северном Оксфорде, стоивший, наверное, больше, чем вся улица, на которой вырос Дунк, — нависала над ним как грозовой фронт. Он не знал правил. Не знал людей. Не знал куда деть руки. Он сел на край узкой кровати, пружины матраса взвыли под его весом. Взял телефон. Экран был паутиной трещин, удерживаемой защитным стеклом, наклеенным два года назад. Он открыл чат с Эйрионом. Последнее сообщение было в среду: Исправь формулу в C14. Большой палец завис. Он написал. Стёр. Написал снова. Курсор мигал — ритмичная насмешка. Приходить одному не хотелось. Мысль о том, чтобы войти в комнату, полную наследников и наследниц, искать знакомое лицо, нависая над всеми как маяк, крутила живот тревогой. Просто спроси его, сказал себе Дунк. Он твой партнёр по проекту. Он… непростой. Но не жестокий. В основном. Дунк глубоко вздохнул и большим пальцем осторожно набрал сообщение. Дунк: Привет, Эйрион. Прости что беспокою. Просто насчёт сегодняшнего. Дом Лионеля. Дунк: Карты на телефоне немного глючат. Всё время ведут в какое-то поле под Саммертауном. Я подумал… ты едешь? Дунк: Если едешь… можно мне с тобой? Не хочу заходить одному. Честно говоря. Дунк: Могу скинуться на бензин. Или на Uber. У меня есть наличка. Напиши если можно. Без обид если нет. Я разберусь. Дунк уставился в сообщения. «Скинуться на бензин». Тупой. Эйрион, наверное, не думает о бензине. Эйрион, наверное, летает на вечеринки на частном самолёте. Он бросил телефон на подушку и уткнулся лицом в ладони, ожидая вибрации отказа.

***

Комната Эйриона, студенческое общежитие Оксфорда

По другую сторону двора, в комнате, пахнущей сандалом и дорогим средством для укладки, Эйрион Таргариен застёгивал рубашку, стоившую больше, чем весь гардероб Дунка. Шёлк, полупрозрачный чёрный, с едва заметным узором из драконов, вплетённым в ткань — винтажный Gucci эпохи Тома Форда. Телефон завибрировал на мраморной поверхности комода. Эйрион взглянул. Дунк (4 новых сообщения) Сердце предательски дёрнулось. Он взял телефон, разблокировал взглядом. Прочитал сообщения. По лицу медленно расползлась улыбка. Не острая хищная усмешка для Тибольта и не скучающая гримаса для Фрея. Что-то мягче, окрашенное странной смесью нежности и чужого смущения. «Могу скинуться на бензин». Эта искренность едва его не доконала. Дунк с замотанным телефоном и тревогой о стипендии предлагает заплатить Эйриону — чей отец только что продал загородное поместье, чтобы не пустить волков, да, но у которого кредитный лимит мог бы купить небольшой остров — за пятимильную поездку на Uber. Это было трогательно до боли. Это было благородно. Это было самое обезоруживающее, что Эйрион когда-либо читал. Он представил Дунка в комнате, наверняка в чём-то душераздирающем вроде фланели, считающего мятые фунты. От этой картины в груди у Эйриона что-то сжалось — острое, собственническое. Он думает, что должен платить за право быть рядом со мной, подумал Эйрион, тёмный трепет прокатился внутри. Он не понимает, что я бы сам заплатил водителю вдвое — только чтобы он оказался заперт со мной на заднем сиденье. Большой палец Эйриона двинулся. Он не стал печатать сразу. Дал появиться пузырькам, потом исчезнуть — пусть Дунк немного поволнуется. Власть. Контроль. Потом ответил. Эйрион: Высокий. Прекрати печатать. Ты нервничаешь. Эйрион: Не оскорбляй меня своей мелочью. Если попытаешься сунуть мне наличку, я расскажу всем, что ты слушаешь Coldplay всерьёз. Эйрион: Uber Exec заказан на 20:00. Жду у главных ворот. Эйрион: И поправь воротник перед выходом. Ты всегда пропускаешь вторую пуговицу. Эйрион нажал отправить. Секунду смотрел на экран — уведомление «Прочитано» появилось мгновенно. Он положил телефон и повернулся к зеркалу. Разгладил шёлк на рёбрах. Проверил отражение. Выглядел безупречно. Выглядел холодно. Но внутри Дракон красовался. У него было свидание. Ну, совместная поездка. Но для Эйриона Таргариена, пытавшегося удержаться на плаву с влюблённостью в двухметрового регбиста из Корка, это была победа. Он будет у ворот в 19:50. На всякий случай.

***

Колледж Брейзноуз, площадь Рэдклифф, Оксфорд

Брусчатка площади Рэдклифф блестела в янтарном свете огней, скользкая от вечной слякоти оксфордской зимы. Библиотека Рэдклифф, великий купол тишины, нависала на заднем плане как молчаливый судья грядущих ночных грехов. Эйрион Таргариен стоял под аркой Главных ворот, укрытый от режущего ветра, но достаточно заметный, чтобы им можно было любоваться. Он стоял там уже восемь минут. Случайному прохожему он казался скучающим. Проверял телефон — не сообщения, а то, как свет ловит скулы в отражении. Он был видением смертоносного, выверенного совершенства. Винтажная рубашка Тома Форда для Gucci — полупрозрачный шёлк, расстёгнутый до грудины, открывающий бледную гладкую грудь и серебряную цепочку в ямке горла. Поверх укороченная кожаная куртка с острыми плечами, дающая силуэт лётчика из очень дорогого будущего. Брюки сшиты так остро, что ими можно резать стекло, падают идеально на челси-ботинки, добавляющие пять сантиметров к росту. Ему было холодно. Шёлк не защищал от январского мороза. Но Эйрион скорее умер бы от переохлаждения, чем испортил образ пуховиком. Красота — это боль; мода — это выносливость. Он проверил время: 19:59. Он не придёт, прошептал тёмный голос в голове. Он понял, что не может позволить себе социальную цену появления рядом с тобой. И тут тяжёлая деревянная калитка в главных воротах скрипнула и открылась. Дункан Высокий вышел наружу. Дыхание у Эйриона перехватило; предательская, физическая реакция, не имевшая ничего общего с холодом. Дунк не ходил — он переваливался, добродушный великан, пытавшийся стать меньше в мире, созданном для людей помельче. Он инстинктивно пригнул голову, проходя под аркой, хотя места хватало. На нём была клетчатая рубашка. Фланель, в тёмно-синюю и тёмно-зелёную клетку — из тех, что лесоруб мог бы надеть на похороны. Выцветшая по швам, явно из секонд-хенда, и она натягивалась — боги, как натягивалась — на его груди. Пуговицы держались из последних сил против плотности его торса. Поверх — джинсовая куртка, катастрофически тесная в бицепсах, и тёмные джинсы, облегавшие бёдра, сложенные как стволы деревьев. Он выглядел грубо. Он выглядел небогато. Он выглядел так, будто пах опилками и дождём. И он выглядел сокрушительно. Волна желания накрыла Эйриона такой силы, что подкосились колени. Это было несправедливо. Это было биологическим беззаконием, что этот человек, который, наверное, умывался хозяйственным мылом и стригся сам, мог излучать такой сырой, подавляющий магнетизм. Он был черновым наброском бога, незаконченным, но грандиозным в своём масштабе. Дунк заметил Эйриона и замер. Голубые глаза расширились. Он остановился в метре от него, глядя на серебристоволосого принца, прислонившегося к камню. — Привет, — выдохнул Дунк, голос облачком белого пара в холодном воздухе. Он оглядел Эйриона с головы до ног: шёлк, кожа, невозможная архитектура лица. Дунк выглядел как человек, только что наткнувшийся на мифическое существо в дикой природе. — Ты выглядишь… вау. Эйрион боролся с краской, грозившей подняться по шее. Он выпрямил позвоночник, задрал подбородок, глядя на великана сверху вниз, несмотря на разницу в росте. — Ты вовремя, — отметил Эйрион, голос холодный и отрывистый, без следа внутреннего вопля. — Приятная неожиданность. Он шагнул вперёд, вторгаясь в личное пространство Дунка. Жар, исходивший от большого человека, был ощутим — печь в зимней ночи. Эйрион смотрел на фланелевую рубашку. На то, как она натягивается на широких плечах. Он хотел сорвать её. Хотел уткнуться в неё лицом. Вместо этого он протянул руку в перчатке и щёлкнул пальцем по воротнику джинсовой куртки Дунка. — Ты выглядишь… — Эйрион сделал паузу, взгляд скользнул вниз до талии Дунка, потом вернулся к этим честным, испуганным голубым глазам. — …терпимо. Это была ложь. Чудовищная, жгучая ложь. «Терпимо» — не то слово. «Съедобно» — вот слово. «Губительно» — вот слово. Дунк нервно засмеялся, потирая затылок рукой размером с суповую тарелку. — Старался. Рубашку погладил и всё такое. Но чувствую себя немного… не по-парадному. Рядом с тобой. — Рядом со мной все не по-парадному, Высокий, — просто сказал Эйрион. — Не принимай близко к сердцу. Это мой грех. Дунк улыбнулся той кривоватой, искренней улыбкой, от которой желудок Эйриона выполнял сложные гимнастические упражнения. — Ну да. Спасибо, что взял с собой. Приложение говорило, сорок минут пешком. — Пешком? — ужаснулся Эйрион. — В такую погоду? Пришёл бы как мокрая крыса. А я не могу, чтобы мой партнёр выглядел как скот. Это плохо сказывается на моих управленческих навыках. К бордюру бесшумно подкатил чёрный Mercedes S-класса, фары резали темноту. Водитель в костюме, выглядевший слишком профессионально для студенческой поездки, вышел, чтобы открыть заднюю дверь. — Карета подана, — объявил Эйрион. Он жестом предложил Дунку садиться. Это было логистическим испытанием. Дунку пришлось складываться на заднем сиденье — колени под острыми углами, голова пригнута. Просторный для любого нормального человека седан внезапно ощутился как клоунская машина. Эйрион скользнул следом. Дверь закрылась, запечатав их в кокон тишины и тепла, пахнущего кожей. Они сидели близко. Слишком близко. Огромное бедро Дунка прижималось к ноге Эйриона. Его плечо занимало две трети заднего сиденья. Эйриона почти вжало в дверь, но он не отодвинулся. Сидел совершенно неподвижно, остро осознавая каждую точку соприкосновения. — Северный Оксфорд, — сказал Эйрион водителю. — Резиденция Баратеонов. Вы знаете. — Да, сэр, — кивнул водитель. Когда машина тронулась, петляя по узким улицам Оксфорда, Дунк завозился, пытаясь устроиться. Его рука задела шёлковую рубашку Эйриона. — Прости, — пробормотал Дунк, голос низкий и рокочущий в тихой машине. — Я много места занимаю. Эйрион повернулся и посмотрел на него в тусклом свете уличных фонарей. Профиль Дунка был крепким, линия челюсти чёткой, ресницы длинные, бросали тени на щёки. — Да, — прошептал Эйрион, голос на секунду потерял остроту. — Постарайся не раздавить меня, сир Дункан. — Не раздавлю, — искренне пообещал Дунк. Эйрион отвернулся к окну, наблюдая, как каменные шпили университета проплывают мимо. Он прижал ногу обратно к ноге Дунка — молчаливое, отчаянное давление. Боже, помоги мне, подумал Эйрион, закрывая глаза, когда запах чистого мыла и тёплого человека наполнил машину. Я влюблюсь в него, и это будет катастрофой. Тут Дунк прочистил горло. Нервный звук, рокот, начавшийся глубоко в груди. Он сдвинулся, кожа сиденья скрипнула под его весом. — Ну, — начал Дунк, голос чуть громче, чем нужно в тихом салоне. Он потёр ладони, слышно было трение мозоли о мозоль. — Лионель. Он… интенсивный, да? Эйрион чуть повернул голову, заглядывая поверх воротника кожаной куртки. — Он Баратеон. Интенсивность — это их суть. Тонкость не заложена в их генах. Дунк тихо засмеялся, тёплый звук, от которого воздух в машине завибрировал. — Да. Я понял. В пабе. Он помолчал. Явно нащупывал тему, боясь тишины, которую Эйрион обычно пускал в ход как оружие. Ухватился за единственную общую нить. — Он говорил про тот спор, — сказал Дунк, скосив взгляд на Эйриона, голубые глаза безыскусны в темноте. — Ну, тот. С Тибольтом. Кто первый переспит с девушкой в этом семестре? Воздух в машине как будто мгновенно замёрз. Сердце Эйриона, только что трепетавшее как пойманная птица, ударило в рёбра и остановилось. — Спор, — повторил Эйрион. Голос был плоским. Мёртвым. — Ну да, — продолжил Дунк, не замечая резкого похолодания. Он просто пытался заполнить пустоту, быть своим среди «парней». — Два пива со всех. Смешно просто. Лионель, кажется, всерьёз настроен на победу. Говорит, есть шансы с одной девчонкой из Сейнт-Хью. Дунк снова неловко засмеялся. — Хотя с таким расписанием тренировок не знаю, где он находит время. Или силы. Я обычно в десять уже сплю. Он болтал. Пытался сблизиться. Но Эйрион слышал только подтверждение реальности, которую отчаянно пытался не замечать. Кто первый переспит с девушкой. Конечно. Осознание ударило Эйриона как пощёчина. Ведро холодной воды во время лихорадки. Посмотри на него, зашипел жестокий голос в голове. Посмотри на его размер. На то, как он ходит. Как говорит о двигателях и регби. Он мужчина. Натурал. Обычный человек. Он не искал скрытых взглядов. Не расшифровывал прикосновения. Это просто парень, говорящий о свойственных ему темах — о женщинах. Фантазия рассыпалась. Образ Дунка в душе, жар общего стола, близость поездки — всё скисло в унижение. Эйрион почувствовал себя дураком. Маленьким. Ярким Пламенем — эксцентричным, отклоняющимся Таргариеном, томящимся по недосягаемому, цельному герою. Эйрион отодвинул ногу. Движение было сдержанным, ограниченным теснотой, но намерение было жестоким. Он перенёс вес к двери, увеличив расстояние между своими шёлковыми брюками и джинсами Дунка. — Это вульгарный спор, — сказал Эйрион. Тон изменился. Больше не прохладный, дразнящий голос флирта, а ледяной, надменный щелчок старшего, обращающегося к подчинённому. — Инфантильный. Но думаю, таков уровень дискурса, которого следует ожидать от регбийной команды. Дунк моргнул, улыбка сползла с лица. Он почувствовал перемену, хотя не понял причины. — А. Ну да. Типо… я не говорил, что участвую. Просто… вспомнил. — Мне нет дела до того, кто в постели Лионеля Баратеона, — оборвал его Эйрион, повернув лицо к окну. Смотрел на собственное отражение в стекле — бледное, строгое, одинокое. — И меня не интересует твоё возможное участие, Высокий. Если хочешь гоняться за юбками ради нескольких пинт лагера, то это твоё дело. — Я не… — начал Дунк, выглядя растерянным и слегка обиженным. — Я не это имел в виду. Я просто… — Мы почти приехали, — перебил Эйрион, заглушив его. Он скрестил руки на груди, кожаная куртка скрипнула. За глазами щипало. Горячая, колючая угроза слёз, рожденных от отвержения и стыда. Он прогнал их усилием воли. Он Таргариен. Он не плачет из-за натуралов, которые не знают, что разбивают ему сердце. Он смотрел на тёмные живые изгороди Северного Оксфорда, ненавидя тишину. Дунк откинулся назад, растерянный и пристыженный. Убрал руки на колени, переплёл пальцы, стараясь занимать меньше места. Тепло его тела всё ещё заполняло машину, но теперь оно было для Эйриона удушающим — напоминанием о том, чего он хотел и чего, очевидно, не мог иметь. Идиот, думал Эйрион с яростью. Идиот, идиот, Яркое Пламя. Машина замедлилась, въезжая на гравийную дорожку среди дорогих автомобилей. Из дома впереди гремела музыка — маяк шума и отвлечения. — Приехали, — объявил Эйрион стеклу. — Постарайся не позорить меня. Он не стал ждать ответа. Как только машина остановилась, сам открыл дверь, вышел в холодную ночь прежде, чем водитель успел расстегнуть ремень, оставив Дункана Высокого одного на заднем сиденье — гадать, что он сделал не так.

***

«Коттедж», который дом Баратеонов снял для Лионеля на время учёбы, был коттеджем лишь в архитектурном словаре землевладельческой аристократии. В действительности это был просторный эдвардианский особняк из красного кирпича и белого камня, отстоявший от дороги за высокой живой изгородью аккуратно подстриженного бирючины, которая почти не заглушала тяжёлый бас, сочившийся в тихую, состоятельную ночь. Подъездная дорожка была кладбищем немецкого автопрома — Audi, BMW и редкие Porsche столпились на гравии как железные жуки. Эйрион Таргариен взлетел по дорожке, каблуки громко хрустели на камнях. Он двигался со скоростью человека, уходящего с места преступления. Кожаная куртка плотно запахнута, лицо как маска ледяного презрения. Он не оглядывался. Не проверял, идёт ли за ним великан. Позади него Дункан Высокий изо всех сил старался не отставать. Дунк чувствовал, как гравий осыпается под разбитыми кедами, звук оглушительным в ушах. Он засунул руки глубоко в карманы джинсовой куртки, ссутулил плечи против ветра и внезапного, необъяснимого мороза, опустившегося между ним и Эйрионом. — Эйрион? — окликнул Дунк, голос неуверенный, проглоченный ветром. — Не отставай, Высокий, — бросил Эйрион, не сбавляя шага. — И ради всех богов, постарайся не снести стены, когда войдём. Залог Лионеля и так под угрозой. Дунк поморщился. Укус в голосе Эйриона был острым, острее, чем в машине. Он не понимал. Только что они сидели близко, ноги соприкасались, тепло делилось, а потом он упомянул спор, попытался поговорить об этом как нормальный человек, и мир рухнул. Я сказал что-то не то, думал Дунк, паника трепетала в груди как мотылёк. Я всегда говорю что-то не то. Они дошли до входной двери. Она была не заперта, чуть покачивалась на петлях. Эйрион толкнул её ладонью в перчатке и шагнул в сенсорный удар двора Баратеонов. Коридор был широким, выложенным чёрно-белым мрамором и сейчас набитым телами. Воздух густой, тяжёлый от приторных дизайнерских парфюмов — Santal 33 и Baccarat Rouge — смешанных с острым запахом марихуаны и затхлым, дрожжевым духом разлитого лагера. Освещение приглушенное, в котором господствовал стробоскоп, опрометчиво прикреплённый к перилам парадной лестницы — пульсировал тошнотворным красным и синим. — Дракон приземлился! Крик донёсся из гостиной огромного зала с камином, в котором можно было зажарить быка. Лионель Баратеон стоял на журнальном столике, держа бутылку шампанского за горлышко как дубину. На нём была облегающая белая футболка, демонстрировавшая каждый килограмм накачанного тела, и он был уже раскрасневшимся от выпитого. — Лионель, — поздоровался Эйрион, голос сухой и скучающий, рассекавший шум. Он не улыбнулся. Просто стоял как видение тёмного шёлка и серебряных волос, похожий на вампира, забредшего на студенческую вечеринку и разочарованного качеством вина. — И привёл подкрепление! — проревел Лионель, ткнув пальцем в Дунка, который в этот момент пригибался, уворачиваясь от низкой люстры в коридоре. — Дунк! Иди сюда, чудовище! Дунк протиснулся в комнату. Он чувствовал себя огромным. В пабе его размер был любопытством; здесь, среди гладких, лощёных тел элиты, он ощущался уродством. Он задел девушку в платье из чего-то похожего на кольчугу. — Прости, — пробормотал Дунк, лицо горело. — Прости, можно пройти? — Осторожнее, громила, — кто-то буркнул из угла. Эйрион резко обернулся. Его фиолетовые, ледяные глаза нашли обидчика — мелкий лордик из Простора, Тирелл или что-то вроде. — Он задел тебя, потому что ты незначительный, а не потому что он неловкий, — прошипел Эйрион. Комната на долю секунды затихла. Дунк моргнул, глядя в спину Эйриону. Он заступается за него? После того как морозил его в машине? Эйрион не стал ждать ответа. Он направился к импровизированному бару на крышке рояля, где Тибольт Ланнистер держал свой двор. — Водки, — потребовал Эйрион, облокотившись на рояль. — Серого Гуся. Чистого. И если нальёшь в красный пластиковый стакан, вылью тебе на ботинки. — Где-то есть хрусталь, — усмехнулся Тибольт, разливая прозрачную жидкость в тяжёлый бокал. Подтолкнул его по полированному дереву. — Ты выглядишь напряжённым, Эйрион. Дорога была не очень? Зелёные глаза Тибольта скользнули мимо Эйриона туда, где Дунк стоял, потерянный рядом с горшечным папоротником. — Дорога была нормальной, — сказал Эйрион, осушив половину стакана за один глоток. Жжение заземляло. Сосредотачивало. — Компания была… разговорчивой. — Разговорчивой? — Тибольт приподнял золотую бровь. — Это плохо? — У него глубина лужи, — солгал Эйрион, повернувшись спиной к залу, чтобы не смотреть на Дунка. — Очень большой, очень добросердечной лужи. Он завёл разговор про спор. С энтузиазмом. — Понятно, — Тибольт понимающе кивнул. — Пытался быть своим среди парней? И, дай угадаю, тебе это показалось… неприятным? — Мне показалось это скучным, — оборвал Эйрион. — Хватит меня анализировать. Налей ещё. По другую сторону зала Дунка перехватил Лионель. — Пей! — проорал Лионель, суя Дунку тёплую банку Red Stripe. — Давай, здоровяк. Догоняй. Лично мы пьем с шести. — Спасибо, — сказал Дунк, открывая банку. Пена перелилась через пальцы. Он вытер о джинсы. — Ну, — Лионель навис рядом, перекинув тяжёлую руку через плечи Дунка, едва не пригнув его. — Мы как раз обсуждали стратегию. Про спор. Тибольт считает, что у него преимущество, потому что деньги, но я говорю, что харизма решает. А ты? Кто-нибудь приглянулся? Дунк замер. Сделал долгий глоток пива, выигрывая время. Посмотрел через зал. Он увидел Эйриона. Эйрион стоял у рояля, купаясь в красных вспышках стробоскопа. Он снял кожаную куртку, показывая полупрозрачную чёрную шёлковую рубашку, облегавшую фигуру. Он выглядел потусторонним, пугающе красивым и совершенно одиноким, несмотря на толпу. Смотрел в телефон, игнорируя девушку в блёстках, пытавшуюся с ним говорить. — Я… не знаю, — пробормотал Дунк, отрывая взгляд. — Я сосредоточен на регби. И на учёбе. Ну ты знаешь. — Скукотища! — засмеялся Лионель, хлопнув его по спине. — Ты монах, Дунк! Монах-воин! Мы тебя исправим. Видишь вон ту девчонку? Рыжую? Это Роанна. Она всю ночь спрашивает про «великана». Дунк посмотрел. Роанна была маленькой, резкой, с веснушками и взглядом, оценивавшим его финансовое положение и находившим его недостаточным. — Она… милая, — солгал Дунк. — Иди поговори с ней! — толкнул его Лионель. — Используй рост. Девчонки любят смотреть снизу вверх. Шея затекает, но им нравится. Дунк неловко сделал несколько шагов вперёд. Оглянулся на рояль. Эйрион теперь смотрел на него. Поверх края хрустального бокала фиолетовые глаза были прикованы к Дунку с выражением, которое не поддавалось прочтению. Это была уже не злость. Что-то темнее. Что-то собственническое и раненое. Как только их взгляды встретились, Эйрион отвёл глаза, повернулся к Тибольту и засмеялся чему-то, что тот сказал — резкий, жестокий звук, не достигший глаз. В животе у Дунка что-то сжалось. Он не хотел говорить с Роанной. Не хотел пить Red Stripe. Он хотел подойти к роялю, взять Эйриона за его шёлковые плечи и спросить, почему тот выглядит так, будто вот-вот рассыплется на тысячу осколков. Но он был всего лишь бюджетником из Корка, а Эйрион был драконом. А драконы, понимал Дунк, не любят, когда их трогают.

***

Водка не помогала. Эйрион Таргариен выпил три стакана Серого Гуся залпом, надеясь притупить острые, унизительные края собственного сознания. Но алкоголь, вместо того чтобы размывать мир, казалось, заострял его до гротескного, высококонтрастного кошмара. Каждая деталь была атакой. Стробоскоп, пульсирующий красным и синим у карнизов. Тяжёлый бас ремикса, надругавшегося над совершенно приличным треком восьмидесятых. Запах дорогих духов, скисающих в духоте комнаты. И, мучительнее всего, вид Дункана Высокого на другой стороне зала. Великан стоял у камина, прижатый Роанной Уэббер. Она была маленькой, острой рыжеволосой девушкой с факультета дизайна, известной резким языком и агрессивной шелкопрядильной империей своей семьи. Она смеялась, её рука лежала — лежала — на бицепсе Дунка. Дунк улыбался. Это была нервная, вежливая улыбка, такую хорошо воспитанный мальчик дарит хищнику, от которого не знает как сбежать. Но Эйриону, смотревшему сквозь призму неуверенности и водки, она выглядела как интерес. Выглядела как успех. Конечно, подумал Эйрион, слова отдавали желчью. Конечно, она ему нравится. Она маленькая. Она женщина. Она нормальная. Он сжал хрустальный стакан до белизны в костяшках. Воспоминание о поездке — тепло ноги Дунка, тяжёлая тишина, то, как Эйрион позволил себе поверить, на одно бредовое мгновение, что напряжение взаимно — накрыло его волной. Напряжение не было взаимным. Эйрион проецировал свои извращённые желания на простого, нормального парня, который просто хотел вписаться в компанию. Яркое Пламя, шептал голос в голове. Всегда фрик. Всегда тот, кто горит слишком горячо, слишком странно, слишком неправильно. Он чувствовал глубокий, всеобъемлющий стыд. Стыд за то, как смотрел на руки Дунка. Стыд за то, как красовался на заднем сиденье. Стыд за то, что так легко, так жалко читался как открытая кгнига. Нужно уничтожить улики. Доказать Тибольту, Лионелю, Дунку и прежде всего себе, — что он не влюблен. Что он Таргариен, дракон, существо для завоеваний, а не трагический, влюблённый второстепенный персонаж в чужом романе. Он отвернулся от камина. Обвёл зал мёртвыми фиолетовыми глазами. Его взгляд остановился на девушке у рояля. Джейн Лотстон. Она изучала историю искусств. Высокая, с тёмными волосами и губами цвета бычьей крови — в тон коже кресел в кабинете его отца. Ей было скучно. Она была свободна. Она была приемлемой декорацией. Эйрион поставил стакан на рояль с резким стуком. Он пошёл к ней. Не скользяще, а хищно. Алкоголь давал ему пугающую, текучую уверенность. — Джейн, — произнёс Эйрион, голос опустился до того низкого, дымного тембра, который он знал — работает на всех, вне зависимости от пола. Она подняла взгляд, удивлённая. — Эйрион? Я думала, ты дуешься в углу. Ты обычно там. — Я наблюдал, — поправил Эйрион, входя в её пространство. Он двигался с самоуверенностью принца. Поставил руку на рояль за её спиной, загородив её, почти не касаясь. — И я заметил, что ты выглядишь… будто тебе скучно. — Трагически, — усмехнулась Джейн, накручивая прядь волос. — Вечеринки Лионеля всегда громкие и пустые. Как и сам Лионель. — Тогда давай создадим смысл, — пробормотал Эйрион. Он не стал ждать разрешения. Не стал ждать сигнала. Нужно было сделать это сейчас, пока злость ещё горячее отвращения. Он наклонился. Взял её лицо в руку, слегка дрожавшую — не от страсти, а от отчаянной, лихорадочной потребности спрятаться. Он поцеловал её. Не мягко. Жёстко, грубо, показательно. Прижал губы к её губам с расчётной интенсивностью, наклонив голову под нужным углом, чтобы выглядело кинематографично. Он почувствовал скользкий блеск её помады. Попробовал джин, который она пила. Как целовать зеркало. Как стену. Никакой искры. Никакого жара. Никакого пугающего, сотрясающего земную ось электрического разряда как от лёгкого касания ладони Дунка в переулке. Просто биологическое трение, и ничего больше. Но он углубил поцелуй. Схватил её за талию, притянул к себе, шёлковая рубашка скользила о пайетки её платья. Он издал звук — низкий стон, полностью сфабрикованный — и запустил пальцы в её волосы. Смотри на меня, кричал он внутри, проецируя мысль через зал. Смотри на меня, Дункан Высокий. Смотри, какой я нормальный. Смотри, как мне на тебя наплевать. Джейн, удивлённая, но не против, ответила на поцелуй, руки поднялись к лацканам его куртки. Эйрион держал глаза крепко закрытыми, борясь с тошнотой. Он тонул в духах и неправильности всего происходящего. Он чувствовал себя самозванцем. Чувствовал, как сдирает с себя кожу. Он открыл глаза. Он смотрел не на Джейн. Он смотрел ей через плечо. Сквозь туман вечеринки, сквозь стробоскоп и танцующие тела, он нашёл его. Дункан Высокий больше не смотрел на Роанну. Он смотрел на рояль. Великан стоял застывший, банка Red Stripe на полпути ко рту. Лицо бледное, голубые глаза широкие и тёмные. Он больше не улыбался. Выглядел растерянным. Выглядел ударенным. Выглядел как человек, только что наблюдавший, как птица влетает в окно — внезапное, резкое насилие, которое не укладывается в голове. На секунду их взгляды встретились через зал — Эйрион с губами на девушке, которую не хотел, и Дунк, смотревший на «принца», с которым молча ехал в машине. Эйрион увидел боль в глазах Дунка. Или, может, просто удивление. Может, просто осознание, что Эйрион и правда часть этого токсичного, замкнутого круга богатства и безразличия. Хорошо, подумал Эйрион, хотя сердце разрывалось. Пусть видит. Пусть думает, что я такой же, как Тибольт. Пусть думает, что я натурал, жестокий и пустой. Он прервал поцелуй, отстранившись с вздохом скорее за глотком воздуха, чем от страсти. Посмотрел на Джейн, стерев её помаду с губ тыльной стороной ладони — жест одновременно грубый и пренебрежительный. — Лучше? — спросила Джейн, выглядя слегка ошеломлённой и весьма довольной собой. — Терпимо, — сказал Эйрион, голос хриплый. Он взял водку с рояля. Больше не посмотрел на Дунка. Не мог. Если посмотрит ещё раз, то рассыпится. — Мне нужно покурить, — объявил Эйрион ни к кому конкретно. Он развернулся и зашагал к французским дверям, ведущим в сад, оставив Джейн без дыхания, а Дунка — смотреть на пустое место, где дракон только что сжёг всё дотла.

***

Сад за поместьем Баратеонов был раскинувшимся простором ухоженной темноты. Живые изгороди подстрижены с геометрической точностью, а терраса — плита серого, холодного до костей — была, к счастью, пуста от орущей толпы внутри. Эйрион Таргариен привалился к кирпичной стене, укрытый в тени спящей глицинии. Бас из дома бил в позвоночник — тупой, ритмичный пульс чудовища, к которому он не хотел иметь никакого отношения. Он резко затянулся, огонёк сигареты горел яростным, злым оранжевым в темноте. Дым заполнил лёгкие — токсичное утешение, жёгшее ровно настолько, чтобы напоминать: он живой. Он выпустил длинную тонкую струю в морозный воздух, наблюдая, как она растворяется как его терпение. В левой руке, скрытой от окон, был телефон. Яркость убавлена до минимума, призрачный голубоватый свет падал на лицо. Он смотрел не в Instagram. Не на сообщения от Тибольта, спрашивающего куда он делся. Он смотрел на жёлтую сетку. Редактировать профиль. Данные: 18, стройный, студент. Племена: твинк, пассив. Он смотрел на слова. Они были упрощёнными. Грубыми. Единственным честным, что в нём сейчас было. Он только что засунул язык в горло Джейн Лотстон в представлении, достойном премии. Попробовал её джин и её нужду — и не почувствовал абсолютно ничего, кроме пустой, скребущей тошноты. А теперь, не прошло и пяти минут, он листает безликие торсы и предложения «весело провести время», пытаясь найти хоть что-то, похожее на связь. Или, может, просто наказание. Зачем я это сделал? Вопрос был риторическим. Он знал зачем. Потому что Дункан Высокий посмотрел на него этими широкими, тупо голубыми глазами, и Эйрион запаниковал. — Да пошел он, — прошептал Эйрион морозной ночи. Он листал сетку, отвергая профиль за профилем. Слишком старый. Слишком агрессивный. Слишком отчаянный. Он хотел выбить Дунка из головы. Забыть образ этих плеч — широких как океаны, созданных нести тяжесть мира, или, может, просто очень благодарного, очень маленького Таргариена. Забыть голубизну его глаз, цвет, которому нет места в серой сырости Оксфорда. И ямочки. То, как они появляются, когда он улыбается этой кривоватой, извиняющейся улыбкой. — Пусть забирает свои ямочки к чёрту, — пробормотал Эйрион, затягиваясь снова. — И фланелевую рубашку пусть прихватит. Он просто хотел один день, когда он… был самим собой. Кем бы это ни было. Телефон завибрировал. Не Grindr. Сообщение. Эгг: прислал изображение Это был мем с котом, у которого на голове крутилась цифра «67» — кот падал со стола с подписью: Цель уничтожена. Повторяю. Цель уничтожена. Эйрион уставился на него. На губах мелькнула тень настоящей улыбки. Эгг. Эйгон. Его младший брат. Он всё ещё учился в подготовительной школе под Кенсингтоном, в относительной безопасности от худшего семейного разложения, хотя и не совсем нетронутый им. Он был добрым. Хаотичным. Присылал мемы в неподходящее время и всё ещё думал, что мир это место, где всё получается, если просто стараться. А Эймон… Эймон хорошо учился в Итоне. Тихий, прилежный Эймон, писавший письма вместо сообщений и на самом деле читавший книги, которые рекомендовал Эйрион. Они были единственными, кого Эйрион по-настоящему любил. Единственными, перед кем ему не нужно было играть роль. Он был рассудительным. Щитом. Тем, кто фильтровал яд от отца и Дейрона, чтобы он не добрался до младших ветвей семейного дерева. Я должен быть стеной, подумал Эйрион, улыбка угасла. Потому что если я дам трещину, их раздавит. Так было не всегда. Он закрыл глаза, откидываясь головой на шершавый кирпич. Дым вился вокруг него, пах гвоздикой и дорогим табаком, но в памяти запах был другим. Пахло лилиями. И антисептиком. И приторным, сладким запахом болезни, который никакой освежитель воздуха не мог перебить. Два года. Два года прошло с тех пор, как тишина опустилась на дом в Кенсингтоне. Его мать, Дианна, была солнцем, вокруг которого вращалась их маленькая система. Она смягчала железные края Мейкара. Смеялась над музыкой Дейрона и поощряла наброски Эйриона и его винтажную одежду. Когда пришёл диагноз, это был удар молнии в ясном небе. Но потом — ремиссия. Выздоровела, сказали врачи. Чудо. Они снова дышали. Строили планы на отпуск. Мейкар по-настоящему улыбался за ужином. А потом пришла вторая волна. Она не постучала вежливо. Она выбила дверь с ноги. Агрессивная, стремительная, жестокая. Она забрала её за несколько месяцев. Только что она была здесь — хрупкая, но живая — и вдруг осталась только больничная кровать с идеально сложенными простынями и кричавшая тишина. Эйриону было шестнадцать. Он помнил похороны. Дождь, конечно, дождь. Помнил, как смотрел на отца. Мейкар не плакал. Он окаменел. Горе его окаменело. Он смотрел на сыновей не как на детей, которым нужно утешение, а как на активы, которые нужно сохранить ради выживания имени. Тепло умерло вместе с Дианной. На его месте выросло пугающее, тревожное честолюбие. Наследие. Долги. Достоинство. Это стало новыми богами в доме. А Дейрон… Челюсть Эйриона напряглась. Дейрон, наследник, музыкант, мечтатель. Он сломался. У него не хватило хребта для такого горя. Он нашёл утешение в порошках и таблетках, в бутылках вина, стоивших как машина, в многодневных исчезновениях в недра лондонской ночной жизни. Тогда Эйрион взял всё на себя. В шестнадцать он перестал рисовать. Перестал смеяться с открытым ртом. Начал читать Financial Times. Научился завязывать виндзорский узел. Он изменился и стал кем-то другим: острым, блестящим, опасным. Потому что кто-то должен был быть достаточно сильным, чтобы держать потолок, пока Дейрон лежал на полу, а Мейкар смотрел в стены. — Я так устал, — прошептал Эйрион, признание растворилось в ветре. Он снова посмотрел на телефон. Жёлтое приложение всё ещё было открыто. Безликие мужчины всё ещё ждали. Он заблокировал экран. Он не хотел случайного секса. Он хотел маму. Хотел быть шестнадцатилетним и наивным. Хотел иметь возможность смотреть на парня вроде Дункана Высокого и не чувствовать, что предаёт весь свой род одним только желанием, чтобы его обняли. Но желания — для детей, а Эйрион Таргариен давно перестал быть ребёнком. Он бросил окурок на плиты и растоптал его каблуком челси-ботинка. Вдавил, стирая пепел в камень, складывая лицо обратно в маску Принца. Нужно было вернуться внутрь. Нужно было держать репутацию. И нужно было игнорировать великана.

***

Переход из сада в дом был сенсорным насилием. Эйрион толкнул французские двери, и холодная, чистая тишина его одиночества была мгновенно убита стеной жара и шума. Бас сотряс рёбра. Запах шестидесяти разных духов и влажный жар прижатых друг к другу тел ударил как физический удар. Он сделал два шага в зал, намереваясь найти напиток, достаточно крепкий, чтобы стереть последний час, когда над ним упала тень. — О… Эйрион. Голос был низким, пронизанным искренним облегчением, и доносился сверху. Эйрион поднял взгляд. Дункан Высокий стоял у входа в кухню, полупустая Red Stripe в руке. Он был не с Роанной. Не с Джейн. Он смотрел на дверь. Ждал. — Думал, потерял тебя, — сказал Дунк, шагнув вперёд, вторгаясь в личное пространство Эйриона с пугающей, неосознанной гравитацией. — Ты исчез после того, как… — Я курил, — оборвал Эйрион, не давая Дунку упомянуть поцелуй. Волна самоненависти накрыла его, едва слова слетели с языка. Он звучал как ребёнок. — Это преступление в этом районе, или мне теперь нужно разрешение на грехи? Дунк моргнул, озадаченный. Он опустил пиво, лоб нахмурился не со злостью, а с той безумно раздражающей, открытой сердечной тревогой. — Прости, — пробормотал Дунк, голос рокотал тихо под грохочущей музыкой. — Не хотел обидеть. Просто… заметил, что тебя долго нет. На улице мороз, а ты не особо… одет по погоде. Его взгляд скользнул на грудь Эйриона, где полупрозрачный чёрный шёлк рубашки Тома Форда давал защиту примерно как молитва. Эйрион поймал этот взгляд. Увидел, как взгляд Дунка задержался на открытой коже у горла, и на долю секунды захотел поверить, что это желание. Но потом вспомнил спор. Вспомнил девушек. Он просто добрый, шипел голос в голове. Он видит дрожащий прутик и хочет укутать его в фланель, потому что он хороший, простой деревенский парень. — Я в порядке, — прошипел Эйрион, крепко скрещивая руки на груди, пальцы впиваются в кожу рукавов куртки, скрывая мурашки на руках. — Холод сохраняет. Не даёт гнить. Попробуй как-нибудь. Дунк нахмурился. Поставил пиво на ближайший столик с решительным стуком. — Держи, — начал Дунк, стягивая с себя серый худи поверх фланелевой рубашки. — Возьми мою… — Если ты закончишь эту фразу, — предупредил Эйрион, резко отступая на шаг, фиолетовые глаза вспыхнули опасным огнём, — я вылью эту водку тебе на голову. Мне не нужна твоя куртка, Высокий. Я хочу… Он остановился. Слова застряли в горле как кость. Я хочу, чтобы ты перестал быть таким, блять, добрым. Мысль кричала в голове громко и отчаянно. Почему? Почему он должен быть именно таким? Почему не жестоким? Если бы Дунк был как Тибольт — язвительным, высокомерным, эмоционально недосягаемым — Эйрион мог бы с ним справиться. Мог бы фехтовать словами. Мог бы держать ледяные стены, выстроенные вокруг сердца с похорон. Но эта доброта… эта неутомимая, незаслуженная, золотисто-ретриверная забота… она его плавила. Она была опасной. От неё хотелось наклониться. Хотелось уткнуться лицом в этот дешёвый тёплый деним и позволить себе побыть под чьей-то защитой хотя бы пять минут. А это была слабость, которую он не мог себе позволить. — Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое, — закончил Эйрион, ложь отдавала пеплом. Дунк выглядел задетым. Руки застыли на куртке, наполовину снятой с плеч. Он был похож на побитого щенка размером с монумент. — Эйрион, я просто… И тут музыка оборвалась. Не затихла. Резкая, визжащая остановка, за которой последовал пронзительный фидбэк микрофона в руках человека без малейшего контроля над моторикой. Зал затих, только растерянный гул толпы. И тут гулкий голос разнесся по комнате. Заплетающийся, знакомый, наполнивший Эйриона ужасом такой силы, что почти остановилось сердце. — ЭЙ! СЛУШАЙТЕ ВСЕ, ДА? ВЫ ТУПЫЕ ИДИОТЫ ДОЛЖНЫ ЭТО УСЛЫШАТЬ! ЭТО МОЙ КОЛЛАБ С СЕНТРАААЛ СИ! О нет.