My Oxford Boy

Блошиная Улица, Корк, Ирландия

(за несколько недель до начала семестра)

Дождь в Корке не смывал грязь — он лишь делал её скользкой. На Блошиной улице — узкой, забитой артерии города, официально носившей куда более благопристойное название, давно забытое всеми, кто здесь жил, — уличные фонари гудели и мигали тусклым, оранжево-натриевым светом. Они бросали длинные, искажённые тени на закрытые витрины магазинов, и самой уставшей из них казалась тень от гаража, известного в округе просто как «Мастерская Пеннитри». Внутри воздух был тяжёлым от постоянного, индустриального аромата ремесла: машинное масло, вулканизированная резина, острый металлический привкус ржавчины. Этот запах давно проник в кожу двух мужчин, сидевших в тесной каморке в глубине гаража — запах, который не могло изгнать никакое мыло. Дунк сидел, ссутулившись над столом — куском мебели, состоявшим скорее из рубцов, чем из дерева, — его огромная фигура делала комнату похожей на кукольный домик. В свои восемнадцать Дункан был настоящей глыбой: два метра с чем-то ростом, широкий, как подпорная стена, с руками, которыми он мог удержать в ладони баскетбольный мяч так же легко, как яблоко. На нём был серый худи, видавший лучшие времена — рукава потрёпаны на запястьях, крепких от кости и мышц. Шапка выгоревших на солнце каштановых волос падала на глаза — широкие, честные, прикованные сейчас к светящемуся экрану разбитого ноутбука с сосредоточенностью сапёра над миной. Рядом сидел Арлан. Он не был отцом Дунка, хотя парень носил его фамилию и упрямую линию челюсти. Он был дядей. Опекуном. Единственным якорем, который у Дунка остался в мире, не раз пытавшемся его унести. Арлан был словно карта, проложенная тяжёлым трудом: лицо — скомканная кожаная карта морщин, костяшки — опухшие, навсегда окрашенные смазкой. Он вытер руки тряпкой, чернее масла, которое ею вытирали, и прищурился на резкий голубой свет экрана. — Ну? — Голос у Арлана был хриплым рокотом, как шины на гравийной дорожке. Он подался вперёд, жилы на шее натянулись. — Не томи старика, парень. Дунк не ответил сразу. Не мог. Дыхание застряло в горле, оказавшись в ловушке за грудной клеткой, которая вдруг стала слишком тесной. Он двинул курсор, рука чуть дрожала, так что стрелка мелко дёргалась — и кликнул на выделенную жирным тему письма. Страница обновилась. Белый фон письма осветил тёмную, захламлённую каморку, как откровение свыше. От: admissions@ox.ac.uk Тема: ПРЕДЛОЖЕНИЕ О ЗАЧИСЛЕНИИ — Дункан Высокий Дата: 8 ноября 2025 г. Уважаемый г-н Высокий, Мы рады сообщить Вам об успешном рассмотрении Вашего заявления на поступление в Оксфордский университет. С большим удовольствием предлагаем Вам место для обучения по программе бакалавриата «Экономика и менеджмент», начало занятий — январь 2026 года, колледж Брейзноуз. Кроме того, принимая во внимание Ваш выдающийся спортивный профиль и по рекомендации представителей университетского регбийного клуба, мы с радостью присуждаем Вам Стипендию «Синяя лента» — покрывающую все расходы на обучение и предусматривающую полное финансовое обеспечение на весь срок учёбы. Ваша академическая стойкость и внеучебные достижения выделили Вас среди весьма конкурентного круга кандидатов. Добро пожаловать в Оксфорд. С уважением, Д-р А. Р. Маэстер Директор по работе с абитуриентами Оксфордский университет Дунк прочитал письмо раз. Потом ещё раз. Слова «Стипендия «Синяя лента» как будто оторвались от экрана, повиснув в воздухе, отдельно от реальности. — Взяли… — Это вышло шёпотом. Тихим, хрупким, совершенно не вязавшимся с внушительными размерами его автора. Дунк смотрел на пиксельный герб университета: три короны на лазурном щите. Он потратил на это четыре года жизни. Ночи за учебниками при свете настольной лампы, пока внизу гудел компрессор в гараже. Выходные, пожертвованные регбийными тренировками в промёрзшей грязи, пока тело не становилось гобеленом из синяков. Послеобеденные часы под днищами седанов: помогал Арлану, только чтобы не отключили свет. Он повернулся к дяде, не скрывая слёз. — Взяли, дядь. Стипендию. Регби… всё. Арлан откинулся назад — старое офисное кресло жалобно застонало. Какое-то мгновение старый механик молчал. Просто смотрел на парня — нет, на мужчину — сидящего перед ним. Смотрел на ширину его плеч, способных нести невероятный груз, и на мягкость в лице, которую улице так и не удалось из него выбить. Медленно по лицу Арлана расползлась улыбка, прорезавшая корку грязи и усталости. Такая улыбка появлялась у Арлана редко; она преображала его, молодила лет на десять. — Да ну? — Арлан хохотнул влажно, гулко. Протянул руку, грубая ладонь легла на плечо Дунк, слегка тряхнула. — Я всегда знал, что у тебя получится, Дунк. Толстокожий, как крепкая стена замка, я всегда говорил, но сообразительный… там, где надо. — Я не думал, что… — начал Дунк, и голос сорвался. Он провёл тыльной стороной ладони по щеке, смазав слезу и оставив лёгкий графитовый след. — Не думал, что возьмут парня с Блошиной улицы. — Не парня с Блошиной улицы берут, — жёстко поправил Арлан, и пальцы сжались крепче. — Дункана Высокого берут. И им ужасно повезло. Взгляд Арлана сдвинулся — мимо Дунка, мимо светящегося ноутбука, к пробковой доске, прибитой к облупленной стене за столом. Среди накладных, листов с адресами поставщиков и листков календаря трёхлетней давности висела одна-единственная фотография. Старая, краски выцвели до сепии. На ней молодой Арлан, улыбающийся, рядом с мужчиной, похожим на постаревшую и огрубевшую версию Дунка, и женщиной с волосами цвета золотой пряжи и улыбкой, которая, казалось, могла простить любой грех. Дунк проследил за взглядом дяди. Он не помнил их — не по-настоящему. Только обрывки. Смех. Запах дождя на шерстяном пальто. Тепло чьей-то руки. Отец, погибший в доках. Мать, ушедшая следом той же зимой — рак, которому не смогли помешать ни сырые стены квартиры. Глаза у Арлана блестели, когда он смотрел на фотографию, а потом обратно на племянника. Тишина в комнате растянулась; тяжёлая, полная призраков тех, кто должен был стоять рядом и читать это письмо. — Твой отец… — Голос Арлана был густым, опасно дрожащим. — Он хотел стать архитектором, ты знаешь. До всего этого. А твоя мать — у неё был голос, как у соловья. Они мечтали о большом, Дунк. Но жизнь… жизнь — это колесо. И оно давит слабых людей. Он умолк и уставился в маленькое грязное окошко, выходящее на дождливую улицу. — Они бы гордились тобой, — произнёс Арлан едва слышно, сквозь барабанный дробь дождя. — Боги, Дунк. Они бы чертовски гордились. Дунк закрыл ноутбук. Резкая темнота экрана погрузила комнату в тени. Он ощутил глубокое чувство отчужденности. Оксфорд был в другом мире. Мире каменных шпилей, зелёных газонов и людей, у которых смазка не въелась в отпечатки пальцев навсегда. Таких, каких он видел в рекламных буклетах — богатых, отполированных, недостижимых. Он посмотрел на свои руки. Большие. Грубые. Умелые. — Январь, — сказал Дунк, заземляясь в конкретике. — Занятия начинаются в январе. — Значит, время есть, — сказал Арлан, повернувшись назад и не стесняясь вытерев глаза рукавом. — Время подготовиться. Нужны костюмы. Нормальные, не та дрянь из секонд-хенда. И ботинки. И… чёрт, я не знаю, что там носят учёные. Мантии? — Он засмеялся, резкий выброс напряжения. — Разберёмся. Мы всегда разбираемся. Дунк кивнул медленно, уверенно. Мы всегда разбираемся. Но когда он снова взглянул на чёрный экран ноутбука, маленький холодный узел тревоги затянулся у него в животе. Он выиграл золотой билет. Он шёл в высокий замок. Но он знал, знал нутром парня, выросшего на улицах Корка, — что в замках живут драконы. А он был всего лишь странствующим рыцарем с мячом для регби и образованием из вторых рук, входящим в их логово.

***

Кенсингтон, Лондон

(за несколько недель до начала семестра)

В кабинете пахло старой кожей, залежавшимся сигарным дымом — и терпким медным запахом угасающей династии. За окном тот же дождь, что колотил по жестяной крыше мастерской Пеннитри в Корке, теперь хлестал по двойным стёклам георгианских окон особняка Таргариенов в Кенсингтоне. Но здесь дождь звучал не барабанной дробью, а вежливым, настойчивым стуком кредитора, пришедшего за долгами. Эйрион Таргариен сидел в кресле с высокой спинкой, обитом кожей цвета бычьей крови, — оно ощущалось не столько мебелью, сколько судейской скамьёй. Ему было восемнадцать; фамильные черты его рода были вырезаны в нём, как на мраморе: серебристо-золотые волосы, которые он стриг коротко и укладывал дорогим средством, и глубокие, фиолетово-индиговые глаза, сейчас устремлённые в персидский ковёр под ногами. По другую сторону полированного красного дерева сидел его отец, Мейкар. Человек, сложенный как крепость, в костюме на заказ, который готов был лопнуть на плечах. Мейкар не смотрел на сына. Он смотрел на документ перед собой — тяжёлое перо зависло над строкой для подписи. У окна стоял дядя Бейлор, лениво покачивая стакан с янтарной жидкостью. Единственный в этом склепе, кто, казалось, дышал свободно. — Итак, всё решено, — прогудел Мейкар. Голос был негромкий, но давил, как рушащийся потолок. Он подписал документы. Скрип пера о бумагу был единственным звуком в комнате. — Саммерхолл продан, — тихо произнёс Бейлор, глядя на мокрую улицу. — Тому технарю из Шордитча. Чернила высохли. Эйрион дёрнулся. Лишь едва заметное подёргивание века — большинство бы не уловило, но Мейкар видел всё. Саммерхолл был их убежищем, загородным поместьем в Суссексе. Там Эйрион учился ездить верхом, там воздух был чистым. Теперь это был ликвидный актив. — Иначе было нельзя, — сказал Мейкар, закрывая колпачок ручки с финальностью, похожей на выстрел. — Амбиции твоего деда имеют цену, и платим её мы. Дейрон Таргариен — дед Эйриона — был, возможно, хорошим человеком. Но доброта не выигрывает выборов в современном Лондоне. Его попытка стать мэром обернулась катастрофой — кровотечением средств на консультантов, билборды и кампании, которые не нашли отклика у горожан, видевших в Таргариенах пережитки ушедшей эпохи. Они были теперь мелкими аристократами, лишёнными настоящей власти, цеплявшимися за титулы, значившие всё меньше с каждым годом, пока Виндзоры спокойно восседали в Букингемском дворце. Дейрон пытался купить значимость, но купил себе разорение. — Долги пока обслуживаются, — продолжил Мейкар, переводя холодный, твёрдый, беспощадный взгляд на младшего сына. — Но сундуки текут. Мы не нищие, Эйрион, но мы уязвимы. А уязвимость — это грех, который наша семья больше не может себе позволить. Эйрион потянул за торчавшую нитку на колене серых брюк. Потянул и ткань пошла морщинами. Маленький акт разрушения. — Я понимаю, отец, — сказал Эйрион, голос был натянутым. — Согласие о зачислении пришло? — потребовал Мейкар. — Час назад. Оксфорд. Колледж Брейзноуз. Экономика и менеджмент. Мейкар кивнул один раз. Не кивок гордости; кивок генерала, подтверждающего передвижение войск. — Хорошо. Начинаешь в январе. Никакого перерыва. Никаких вылазок с рюкзаком по Таиланду, как у простолюдинов. Поедешь и будешь лучшим. В груди у Эйриона поднималась волна жара. Он ненавидел экономику. Ненавидел стерильную теорию рынков. Он хотел изучать кино, дизайн одежды, историю искусств; что-нибудь живое. Но душа не платит налог на наследство. — А после, — Мейкар подался вперёд, сцепив огромные руки в замок на столе, — GDL. Затем LPC. Бейлор уже устроил тебе стажировку в Hightower & Co. Будешь специализироваться на корпоративном праве. Слияния и поглощения. Там деньги. — Hightower? — Эйрион поднял глаза, и в фиолетовых глазах что-то вспыхнуло. — Они стервятники, отец. Растаскивают компании на части ради забавы. — Они прибыльны, — оборвал Мейкар, и терпение его лопнуло, как сухая ветка. — А нам нужна прибыль. Посмотри на брата. Посмотри на Дейрона. Имя повисло в воздухе, как проклятие. Дейрон, старший. Наследник. Именно он должен был сидеть в этом кресле. Вместо этого Дейрон, по всей видимости, сейчас лежал без сознания в VIP-ложе где-то в Сохо или отходил в квартире в Далстоне, спустив очередные десять тысяч фунтов из семейного фонда на музыкальную карьеру, состоявшую из трёх треков на SoundCloud и всё более тяжелой зависимости от кетамина. — Дейрон… нездоров, — мягко вставил Бейлор от окна. — Дейрон — пьяница и разочарование, — поправил Мейкар, голос пошёл вверх. — Он не выполняет свой долг. Разыгрывает из себя богему, пока я продаю отцовское поместье, чтобы не пустить волков за порог. Двух неудачников среди сыновей я не потерплю. Он направил палец на Эйриона. — Ты поедешь в Оксфорд. Получишь диплом с отличием. Станешь адвокатом и восстановишь состояние этой семьи. Понял? Эйрион смотрел на нитку на колене. Потянул сильнее. Щёлк. Нитка лопнула. — Да, отец, — прошептал Эйрион, чувствуя желчь на языке. — Не расслышал. — Я сказал, что понял, — процедил Эйрион, подняв глаза, горящие. — Буду идеальным послушным солдатиком. Буду считать монеты и составлять договоры. Мейкар долго держал его взгляд, искал слабину. Нашёл только злость — а злость как топливо вполне сойдёт — и откинулся назад. — Хорошо. Иди. Собирай вещи. У тебя есть список литературы. Эйрион встал, движения скованные. Вышел из кабинета; тяжёлая дубовая дверь закрылась за ним с глухим стуком, запечатав тишину внутри. В коридоре, под взглядами портретов предков, некогда правивших королевствами, а не советами директоров, Эйрион привалился к деревянным панелям стены. Глубоко вдохнул — его трясло от сдерживаемой ярости. Он не думал об экономике. Он не думал об Оксфорде. Он думал о том, как легко рвётся ткань, если найти нужную нитку и потянуть.

***

Оксфорд, Англия

(за день до начала семестра)

Хай-стрит в Оксфорде была жилой из золота и тени — брусчатка блестела после полуденного дождя, успевшего схватиться тонкой коркой льда на брусчатке. Уличные фонари, кованые стражи ушедшей эпохи, лили янтарный свет, который никак не мог согреть январский воздух. Такой холод умеет находить щели в броне и добираться до костного мозга. — Так мы сегодня идём пить… или как? Вопрос завис в тумане, произнесённый с ленивой небрежностью человека, который никогда в жизни не задумывался о цене пинты. Тибольт Ланнистер шёл с высокомерной поступью льва, обходящего свои владения, руки глубоко в карманах пальто из верблюжьей шерсти — такое, пожалуй, стоило больше, чем годовая стоимость за обучение среднестатистического студента. Волосы — грива червонного золота, безупречно уложенная вопреки ветру. Зелёные глаза скользили по прохожим с мешаниной скуки и хищного интереса. Эйрион Таргариен не сбавил шага. Поправил воротник своего пальто — шедевр, откопанный на Vinted в три часа ночи: винтажный Alexander McQueen, чёрный как крыло вороны, с кроем, который делал плечи шире, чем они были на самом деле. — Само собой, — ответил Эйрион, голос отрывистый. Он поймал своё отражение в тёмном стекле закрытого книжного магазина. Пальто было безупречно. Броня. Маскировка. Манифест. Ему нравилось, как тяжёлая шерсть облегает фигуру, как острые лацканы обрамляют линию челюсти, становившуюся с каждым годом всё резче. «Находка», — говорил он всем, кто спрашивал, отыгрывая роль сметливого экономного студента. Но на самом деле это был эстетический выбор — отчаянная попытка взять контроль над нарративом о собственном теле под контроль. Яркое Пламя. Слово всплыло само, незваное, острое как удар хлыста. Так таблоиды пытались его заклеймить во время катастрофической кампании деда-мэра — папарацци поймали юного Эйриона в шёлковом шарфе, признанном «слишком игривым» для внука политического кандидата. Но хуже всего было, когда это слово произносил Мейкар. Голос отца — тихий, перемалывающий, как жернова — крутился в памяти по кругу. Ты должен быть сталью, Эйрион. Не стеклом. Не шёлком. Они называют тебя Ярким Пламенем за спиной. Знаешь почему? Потому что пламя, которое горит слишком многими цветами, притягивает взгляды, а потом его гасят. Мейкар не кричал. Он сжал плечо Эйриона рукой, похожей на железный капкан, и смотрел на него глазами без ненависти, но с пугающим, прагматичным страхом. Мейкар знал, что мир делает с мужчинами, которые… мягки. С теми, кто предпочитает бархат накрахмаленному костюму. С теми, кто смотрит на других мужчин и чувствует, как земля уходит из-под ног. Мейкар не ненавидел за это сына — а может, и ненавидел, понять было невозможно — но он ненавидел уязвимость, которую это порождало. В угасающем доме Таргариенов, где каждый шаг был под прицелом кредиторов и выскочек, «Яркое Пламя» было обузой. Поэтому Эйрион затвердел. Носил пальто McQueen как нагрудник. Ходил с Тибольтом Ланнистером, золотым сыном корпоративной империи Утеса Кастерли, потому что львы не водятся с овцами. — Там встретимся с остальными, — сказал Тибольт, кивнув в сторону тяжёлого баса, доносившегося из клуба дальше по улице. — Бракен берёт каких-то девчонок из Сейнт-Хильды. Говорит, ничего такие. Эйрион механически кивнул. — Отлично. Ему было всё равно. Сама мысль о том, чтобы разговаривать с девушками из Сейнт-Хильды — притворяться, что интересуешься их gap year'ами, смеяться над их шутками, разыгрывать ритуал гетеросексуального ухаживания — вымотала его до костей ещё до начала. Он вытащил телефон из кармана, экран светился бело-голубым против бледных пальцев. Большой палец завис над иконкой Tinder. Открыл. Вправо. Вправо. Влево. Он даже не смотрел на лица. Это был просто ритм, нервный тик, отвлечение. Светлые волосы. Свайп. Тёмные. Свайп. Анкета с «Обожаю путешествовать». Свайп. Это был спектакль. Пока он смотрел в телефон, не нужно было смотреть на мир. Пока он свайпал женщин, он не смотрел на регбистов, торчавших у кебабной, — бёдра в обтягивающих джинсах, смех громкий и беззаботный. Не смотрел на Тибольта, чьё золотое совершенство порой было больно видеть в упор. Он — Эйрион Таргариен. Студент экономического факультета. Натурал. Нормальный. Никакое он не Яркое Пламя. Тусклый, ровный уголёк — именно такой, каким хотел его видеть отец. Тибольт придвинулся, вторгся в личное пространство вместе с запахом дорогого виски и кожи. Заглянул в экран. — Уже в игре? — Тибольт ухмыльнулся — понимающей, волчьей улыбкой, от которой у Эйриона сжалось в животе. — Нетерпеливый. Та, последняя, ничего была. Только с макияжем переборщила. Волна жара поднялась по шее Эйриона — стыд, горячий и колючий. Он мгновенно заблокировал телефон и убрал его в глубокий карман, точно улику. — Отвали, — бросил Эйрион. Он старался вложить в слова яд раздражённого приятеля, небрежную агрессию мальчишеских перепалок. Но голос вышел чуть выше, чуть более оборонительным, чем нужно. Тибольт просто засмеялся и хлопнул его по спине — так сильно, что Эйрион чуть не поскользнулся на мокрой брусчатке. — Расслабься, Принц, — поддел Тибольт, употребив прозвище, которое Эйрион терпеть не мог. — Оставь хоть что-то другим. Хотя в таком пальто ты и так уже претендуешь на лучший образ вечера. Хочешь затмить диско-шар? — Это винтаж, — буркнул Эйрион, вцепившись в лацканы и плотнее запахнув пальто. — И это называется стиль, Тибольт. Попробуй как-нибудь, вместо того чтобы одеваться как бухгалтер своего отца. — Бухгалтер моего отца ездит на Порше, — парировал Тибольт, нисколько не задетый. — Пойдём. Мне нужно выпить. А тебе, судя по виду, в пять раз больше. Паб назывался «Белый Олень» — название навевало образы королевской охоты и древних лесов, но реальность была куда прозаичнее. Пещера с низкими балками и облупившейся штукатурки, воздух пропитан влажностью сотни мокрых пальто и кисло-дрожжевым духом разлитого лагера. Звуковая система надрывалась, пытаясь перекричать акустику многовекового здания, извергая что-то синтетическое и бездушное, от чего ломило зубы. За джазовый подвальчик он бы душу продал. Ну, не всю, но приличный кусок. Где-нибудь с приглушённым светом, расстроенным пианино и певицей, понимающей, что тишина не менее важна, чем звук. Но не сюда собирались наследники промышленных империй и старой крови. Они шли сюда чтобы орать поверх шума и притворяться обычными людьми, хотя бы на время одной пинты. Эйрион протиснулся сквозь толпу, пальто McQueen запахнуто как щит. При своих метр семьдесят он был вынужден лавировать в просветах между людьми — гладкая серебристая рыба в реке широкоплечих лососей. Подбородок высоко, взгляд на угловой диван, который по негласному закону был закреплён за золотыми мальчиками. Они уже были там — живая картина высокомерия и породы. Лионель Баратеон занимал пространство целиком. Гора парня — широкий как торговый автомат и вдвое громче. На нём был тёмно-синий свитер с вышитым золотом гербом Оксфордского университетского регбийного клуба на груди — ненавязчивая демонстрация статуса, которая была очень навязчивой. Он хохотал — раскатистый звук, пробивавший музыку насквозь, голова запрокинута назад, открывая мощную шею и челюсть, похожую на гранит. — И я говорю инструктору, — орал Лионель, шарахнув ладонью по липкому столу, — если б я хотел ехать медленно, взял бы с собой бабушку! Снег в Валь-д’Изере был чистейший, парни. Просто библейский. Рядом с ним сидел Тибольт, скользнувший на скамью с грацией кота и устроившийся с таким видом, будто деревянная лавка была создана специально для него. Напротив — Рис Дондаррион, выбивал платиновой картой нервный ритм по столу, глаза бегают по залу в поисках более интересного собеседника. Рядом Отто Бракен цедил тёмный стаут, лицо застыло в постоянной мрачности, словно он просчитывал прочность стекла в руке. А на краю — почти вытолкнутый из круга — сидел Раймун Фоссовэй. Потягивал сидр — что уместно, подумал Эйрион с сухой внутренней усмешкой — и наблюдал за остальными с трудночитаемым выражением лица. Не смеялся. Почти не пил. Просто… присутствовал. Наблюдатель в зоопарке альфа-хищников. — Эйрион! — рявкнул Лионель, заметив его. — Принц вернулся! Иди сюда, маленький призрак. Эйрион поморщился от громкости, но скользнул на место рядом с Раймуном. Сиденье было тёплым, с запахом дорогого одеколона — сандал, кожа и деньги — перебивал дух паба. — Лионель, — произнёс Эйрион ровно, привычная маска равнодушия на месте. — Смотрю, объём лёгких за каникулы не пострадал. — Хотел оставить в Альпах, — ухмыльнулся Лионель, схватив плечо Эйриона и тряхнув так, что у того лязгнул весь скелет. — Но высота только добавила. Сезон был отличный. Надо было ехать. Après-ski был безумный. Вот Дондаррион в сугробе отключился. — Это все из-за отапливаемой террасы, — быстро поправил Дондаррион, слегка покраснев. — И виновато шампанское. Выдержанный «Дом Периньон» с высотой не мешается. — Оправдания, — буркнул Бракен. — Пузырьки не для тебя, Рис. — Хотя бы я не провёл каникулы в болоте, — огрызнулся Дондаррион. — Как поместье Стоунхендж, Отто? Всё дождит? — Там особая атмосфера, — пробурчал Бракен. — Мы охотились на фазанов. Настоящий спорт. Не как у вас, съезжать с горы на досках, как переросшие дети. — А ты, Фрей? — спросил Тибольт, откинувшись назад и окинув взглядом юркого парня у края стола. У Стеврона Фрея было лицо, которое всегда выглядело слегка влажным, и на нём красовалась дизайнерская рубашка, кричавшая так, что хоть мёртвых буди. Versace, наверное, но надетая без малейшего вкуса. — Дубай, — сказал Фрей, выпятив узкую грудь. — Новый отель отца. На Пальме. Не поверишь, какие там были девчонки, Тибольт. Модели. Русские, бразильянки… вешались на нас. Бутылки обошлись в целое состояние, но, как говорится, живем один раз, верно? Эйриона замутило. Дело было не только в мизогинии — это-то было ожидаемо; дело было в чудовищной, чистой расточительности. Пока его отец продавал Саммерхолл, чтобы закрыть долги, Фрей поливал шампанским дубайский песок. — Что насчет тебя, Эйрион? — спросил Лионель, повернув массивную голову. Стол притих. Все смотрели на него. Фамилия Таргариен всё ещё несла в себе особый магнетизм, потускневший блеск, от которого люди невольно прислушивались, даже если золото было уже не то. — Где зимовали драконы? — спросил Тибольт, и в глазах мелькнул огонёк. Он знал. Или подозревал. Тибольт всегда знал слишком много. Эйрион медленно отпил из бокала джин-тоник, который кто-то сунул ему в руку. Тёплый, слишком крепкий. Заставил себя проглотить не поморщившись. — В Лондоне, — соврал Эйрион. Слово отдавало пеплом. — Остались в городе. — В Лондоне? — Дондаррион наморщил нос. — В январе? Мрачновато, нет? — Было… тихо, — сказал Эйрион ровным голосом, фиолетовые глаза не мигали. — У отца были дела в банке. А я предпочитаю галереи, когда туристов нет. В Тейт было пусто. Освежает. — Освежает, — фыркнул Бракен. — Скучно, ты хочешь сказать. — Не всем нужен адреналин, чтобы чувствовать себя живым, Отто, — ответил Эйрион холодно, разглаживая лацкан пальто. — Некоторые из нас ценят цивилизацию. — Цивилизация переоценена, — объявил Лионель, осушив полпинты за один глоток. Грохнул кружку об стол, стёр пену с губы. — Тебе надо измазаться в грязи, Эйрион. Вот в чём твоя проблема. Слишком чистый. Приходи на поле в этом семестре. Нам нужен талисман. Или подавальщик мячей. Стол взорвался хохотом. Даже Фрей подхватил, его пронзительное хихиканье резало слух. Эйрион улыбнулся. Тонко, как лезвие бритвы, — глаза остались холодными. — Оставлю сотрясение мозга тебе, Лионель. Кто-то же должен уметь считать очки. — Ух, как остро, — засмеялся Лионель, нисколько не обидевшись. Он был слишком большим, слишком успешным, слишком Баратеоном, чтобы обижаться на шпильки от человека метр семьдесят. — Как хочешь. Но в этом году мы идем за кубком. Слово даю. Свежая кровь пришла. Переводники. Бюджетники. — Бюджетники? — скривился Фрей. — Отлично. Ещё благотворительных случаев в раздевалку. — Не будь мудаком, Фрей, — сказал Лионель, голос упал на октаву, вдруг серьёзный. — Некоторые из них просто звери. Я смотрел статистику по одному парню из Ирландии. Просто монстр. Два метра с чем-то. Играет в схватке. Говорят, может присесть с маленькой машиной на плечах. Эйрион перестал слушать, когда разговор съехал на регбийные показатели и веса. Повернулся налево. Раймун Фоссовэй смотрел на него. — Мне тоже нравится Тейт, — тихо сказал Раймун, поверх шума остальных. Эйрион взглянул на него удивлённо. У Раймуна были добрые глаза за круглыми очками. Он был похож на яблоко, которое не до конца созрело — зелёное, чуть кислое, но настоящее. — Правда? — спросил Эйрион, на долю секунды сбросив маску. — Да, — кивнул Раймун, отпив сидра. — Зал Ротко. Там… спокойно. — Трагично, — тихо поправил Эйрион. — Но да. Спокойно. — Ты правда был в Лондоне? — спросил Раймун. Эйрион замер. Посмотрел на него, пытаясь понять, знает ли тот. Но лицо Раймуна было открытым, без хищной хитрости Тибольта и тупой злобы Бракена. — Да, — сказал Эйрион, но отвёл взгляд и уставился на испарину на стакане. — Было… здорово. Соскучился. Сделал ещё глоток, желая, чтобы джин был достаточно крепким, чтобы выжечь образ отцовского кабинета, подписание бумаг и ощущение нитки, лопающейся под ногтями. Здесь, в окружении сыновей лета, Эйрион острее, чем когда-либо, чувствовал в крови зиму.

***

Тяжёлая дубовая дверь «Белого Оленя» захлопнулась за Эйрионом, отсекая тяжёлый бас и скрипучий голос Стеврона Фрея с хирургической точностью гильотины. Тишина переулка была почти физическим облегчением. Здесь воздух был свежим, пахло мокрым камнем и едва уловимым металлическим привкусом мороза, схватывающего водосточные трубы. Эйрион выдохнул, долго и неровно, и его дыхание облаком повисло в жёлтом свете одинокого фонаря над головой. Он привалился спиной к шершавой кирпичной стене. Пальто McQueen давало скудную, но стильную защиту от холода. Дрожащими пальцами — от холода или от злости, он не был уверен — он вытащил серебряный портсигар из внутреннего кармана. Прикурил тонкую сигарету, пламя зажигалки на секунду осветило острые бледные черты лица и тут же погасло. Затянулся. Дым наполнил лёгкие, возвращая в реальность. Ему это было нужно. Нужно было пять минут без Фрея, бубнящего про Patek Philippe Nautilus на запястье — часы, которые стоили дороже небольшого дома на севере страны и почти наверняка стырены из отцовского сейфа, пока старик был занят своим четвёртым разводом. Эйрион вытащил телефон. Экран светился маяком в темноте. Первым делом открыл Instagram — привычка, рождённая из мазохизма. И там, в самом верху ленты, была причина, по которой он чувствовал себя тонущим. @ValarrTargaryen Геолокация: штаб-квартира ООН, Нью-Йорк. Фото: Валарр в безупречно сидящем костюме, с видом прирожденного аристократа, пожимает руку дипломату на фоне зала Генеральной Ассамблеи. Свет идеальный. Улыбка идеальная. Он выглядел как светлое будущее. Подпись: «С радостью завершаю стажировку в УВКБ ООН. Невероятная команда, невероятная миссия. Везу эти уроки обратно в Лондон. #ГражданинМира #ПраваЧеловека #ВпередВБудущее» Эйрион смотрел на фотографию. Валарр. Идеальный двоюродный брат. Сын Бейлора Копьелома. Тот, о ком Мейкар не говорил, но чьё имя висело в воздухе кенсингтонского особняка как немой упрёк. Почему ты не можешь быть как Валарр? Валарра не называют Ярким Пламенем. Валарр не позорит семью. — Мудак, — прошептал Эйрион пустому переулку. И всё равно поставил лайк. Так было принято. Смахнул приложение. Большой палец завис над другой иконкой. Жёлтая маска. Он посмотрел в оба конца переулка. Пусто. Только бездомный кот у мусорных баков и далёкий шум машин с Хай-стрит. Эйрион убавил яркость до минимума — экран стал призрачной тенью — и открыл Grindr. Сетка загружалась медленно. Безликие торсы. Размытые селфи. Несколько смельчаков с фото лица — почти наверняка приезжие американцы. Эйрион нажал на свой профиль, просто проверить. Имя: Яркий Данные: 18, стройный, универ Кланы: твинк, пассив Ищу: прямо сейчас Цифровая исповедальня. Здесь, в голубом свете приложения, он был не Эйрион Таргариен, разочарование угасающей династии. Он был просто телом. «Тощим твинком», ищущим что-то, чем можно заполнить пустоту, до которой не дотянуться ни учебникам по экономике, ни отцовским лекциям. Он ненавидел эти термины, это сведение человека к категориям, и всё же тосковал по их простоте. Он хотел, чтобы его хотели. Не ради имени, а ради изгиба талии и тепла кожи. Вернулся к сетке. Новое сообщение. «Привет. симпатичные данные. фото?» Эйрион закатил глаза. Заблокировал. Он так увлёкся пиксельной охотой, что забытая сигарета догорала в левой руке, и он не услышал тяжёлых шагов, приближавшихся из тени у бокового входа в паб. Он сделал шаг вперёд, собираясь пройтись, проветрить голову… БУМ. Как будто налетел на движущуюся стену. Удар был твёрдым, непоколебимым и совершенно неожиданным. Эйрион с его хрупкой фигурой и скользкими подошвами не имел никаких шансов. Воздух вышибло из лёгких, руки рефлекторно раскинулись в стороны. Сигарета зашипела, упав в лужу. Телефон — его спасательный круг, его тайна, его стыд — выскользнул из пальцев. Время замедлилось. Эйрион с ужасом наблюдал, как устройство кувыркается в воздухе, чёрный чехол сливается с темнотой, и со зловещим стуком ударяется о мокрую брусчатку, скользя в тень у водостока. — Смотри куда идёшь, идиот! — выпалил Эйрион, страх мгновенно обернулся злостью. Он торопливо восстановил равновесие, одёрнул пальто, сердце колотилось в рёбра. — Ты слепой? — О… прости… Голос был низким. Не просто низким — подземным. Густой, рокочущий баритон, который, казалось, вибрировал в сыром воздухе. С акцентом, который Эйрион узнал сразу — ирландским. Не отполированным, суетливым дублинским говором туристов, которых он иногда слышал в Лондоне, а чем-то более медленным, более земным. Корк, пожалуй? — Прости… я тебя не заметил. Эйрион поднял взгляд. Потом поднял ещё выше. Фигура перед ним была… колоссальной. В тусклом свете парень — вряд ли намного старше Эйриона, несмотря на размеры — выглядел как нечто высеченное из самих скал. На нём был выцветший, слишком большой худи, всё равно тесный в плечах, и тёмные джинсы, видавшие лучшие времена. Под два метра, не меньше. Великан. Дыхание Эйриона перехватило, и на секунду он забыл про телефон. Незнакомец шагнул в круг света от фонаря. Волосы — копна выгоревшего каштана, густые, без всякой укладки. Лицо широкое и честное, с крепкой челюстью, сейчас расслабленной от искреннего раскаяния. Телосложение такое, за которое лондонские качки платят тысячи — но на нём оно выглядело совершенно случайным, побочным продуктом генетики и физического труда. Он был растерян. И он был… боги. Он был до безобразия горяч. Мысль ударила Эйриона как физический удар. Чисто биологическое притяжение — реакция на размер и силу, от которой внутреннее «Яркое Пламя» вспыхнуло с опасной интенсивностью. Именно такой тип он искал в приложении, но никогда не находил. Стена мышц. Зверь. Но социальные рефлексы Таргариена сработали быстрее инстинктов. — Очевидно, — процедил Эйрион, скрещивая руки, чтобы скрыть дрожь. — Ты чуть не растоптал меня. — Я просто… вышел подышать, — пробормотал великан, глядя на Эйриона сверху вниз как на фарфоровую куклу, которую боится разбить. Потёр затылок — жест такой обезоруживающий, что это было почти оскорбительно. — Дай я помогу. Он… не разбился? Великан присел на корточки. Даже в таком положении он был почти вровень с Эйрионом. Начал ощупывать мокрую землю руками размером с огромную тарелку. Телефон. Паника, холодная и острая, пронзила его насквозь, сквозь желание. Grindr. Приложение было открыто. Экран притушен, но если он поднимет его… если телефон включится… если он увидит сетку безголовых торсов и профиль с надписью «твинк, пассив»… — Не трогай! — крикнул Эйрион, голос сорвался вверх. — Нашёл, — сказал парень, пальцы нащупали что-то твёрдое в тени водосточной трубы. — Вот, кажется… Он начал поднимать телефон. Перевернул. Большой палец потянулся к боковой кнопке — рефлекс — проверить, нет ли трещин. Эйрион среагировал раньше, чем успел подумать. — Отдай! Он выхватил телефон из руки великана, пальцы скользнули по грубой, мозолистой коже чужой ладони. Прикосновение послало электрический разряд по руке — и это было совсем не от холода. Он прижал телефон к груди, экраном в шерсть пальто, скрытым от глаз. Уставился на парня снизу вверх, фиолетовые глаза широкие и дикие, грудь часто поднималась и опускалась. — Я сам справлюсь, — выдохнул Эйрион, сердце выбивало лихорадочный ритм. — Мне не нужна твоя помощь. Великан медленно поднялся во весь свой огромный рост. Смотрел растерянно, с обидой, и с невыносимой мягкостью. — Ладно, — тихо сказал парень. — Просто… хотел помочь. Ещё раз прости. Эйрион смотрел на него, адреналин от едва не случившегося смешивался с близостью такой подавляющей мужественности. Он чувствовал себя маленьким. Он чувствовал себя замеченным. И чувствовал отчаянное, пугающее желание не отводить взгляд. Жар паба встретил Эйриона как физический удар, когда он протолкнулся обратно через тяжёлые дубовые двери — резкий, удушающий контраст с пронзительной ясностью зимнего воздуха снаружи. Бас из колонок, казалось, стал громче, вибрировал в полу, дрожал в каплях конденсата на стёклах. Он скользнул обратно на скамью, движения резкие, дёрганые. Он чувствовал себя потерянным. Призрак чужого прикосновения — мозолистое тепло, скользнувшее по руке — всё ещё горел на коже, мимолетное ощущение, от которого дорогая шерсть пальто казалась колючей и душной. — Эй, — сказал Тибольт, голос прорезал шум с точностью скальпеля. Он сидел развалившись, одна рука закинута на спинку дивана, перед ним свежая пинта золотого лагера. Зелёные глаза сузились, блеснули хищным весельем. — Ты где был? Я уж думал, ты кого-то склеил. Эйрион напрягся. Вытащил из кармана пакетик влажных антисептических салфеток — необходимая вещь в общественном транспорте и подобных заведениях — и принялся яростно протирать экран телефона. — Какой-то придурок чуть не уронил мой телефон в канализацию, — солгал Эйрион, хотя злость в голосе была настоящей и убеждала лучше любых слов. Он тёр стекло до скрипа, глядя на собственное отражение в тёмном экране. — Неуклюжий олух. Наверное, турист. — Ужас, — бесстрастно произнёс Тибольт, отпивая пиво. — Но телефон в порядке. В отличие от твоего настроения. — Так вот, — перебил Лионель, грохнув пустым стаканом. — Мы говорили о мотивации. На семестр. — Мотивация, — поправил Тибольт с усмешкой, — громкое слово для того, что мы планируем. Он подался вперёд, понизил голос заговорщически, хотя высокомерие исходило от него как жар. — Мы с Лионелем затеваем пари. Кто первый переспит с девушкой в этом семестре — получает по два пива со всех. И, — добавил он, скользнув взглядом по более тихим членам компании, — право хвастаться до конца года. Только студентки, не местные. Стол ответил одобрительным гулом. Стеврон Фрей хихикнул, уже мысленно подсчитывая шансы. Отто Бракен кивнул торжественно, будто они обсуждали военную операцию, а не случайные постельные приключения. Раймун Фоссовэй заёрзал на месте. Уставился в телефон, большой палец завис над новостной лентой, от него почти физически исходила неловкость. Он был яблоком в корзине со змеями и сам это знал. В животе у Эйриона холодным узлом затянулась тревога. Два пива. Такой приземленный, такой гетеросексуальный приз. Они могли себе позволить провалить экзамены. Могли позволить себе скандалы. Могли позволить себе относиться к университету как к охотничьим угодьям. Эйрион должен быть безупречным. И должен быть тем, кем он не был. — Я пас, — сказал Эйрион ровно, убирая наконец телефон. — Мне есть что беречь. И в отличие от вас, я хочу получить диплом. — Скучно, — пропел Фрей. — Ты умрёшь девственником, Таргариен. — Лучше девственником, чем ходячей венерической болезнью, Фрей, — отрезал Эйрион, голос ледяной. Не успел Фрей ответить, как лицо Лионеля вдруг озарилось. Он посмотрел поверх плеча Эйриона, и выражение мальчишеского высокомерия сменилось искренним, широким радушием. — Эй! Высокий! — проорал Лионель, махнув рукой размером с окорок. — Иди сюда! Эйрион замер. Оборачиваться не было нужды. Он почувствовал, как изменилась гравитация в комнате. Почувствовал, как сместился воздух. — Новый нападающий, — объявил Лионель столу, подвигаясь, чтобы освободить место, вжимая Фрея в стену. — Бюджетник. Просто монстр. Вам надо познакомиться. Тень упала на диван. Эйрион медленно, нехотя повернул голову. Это был он. Великан из переулка. Дункан Высокий стоял, сжимая пинту гиннесса, выглядевшую напёрстком в его огромной руке. В резком свете паба он был ещё более внушительным. Куртку он снял, оставшись в сером худи, стиранном до катышков. Худи обтягивал грудь, натягиваясь на мышцах, явно выращенных физическим трудом, а не в зале с персональным тренером. Волосы — копна выгоревшего каштана, влажные от дождя, — падали на глаза. Глаза были поразительно голубыми и сейчас широко открытыми потому что он узнал Эйриона. — Парни, — ухмыльнулся Лионель, хлопнув Дунка по пояснице — до плеча было не дотянуться. — Знакомьтесь, Дункан. Дунк. Наше новое секретное оружие. Дунк, это наша аристократия. Постарайся на них не наступить. — Привет, — сказал Дунк. Голос низкий, рокочущий, отдающийся в дереве скамьи. Он улыбнулся застенчиво, почти извиняющейся улыбкой, собравшей морщинки у глаз. — Приятно познакомиться. — Дункан, — произнёс Тибольт, окидывая парня оценивающим взглядом, как при покупке лошади. — Крупный парень. Хорошо кормят в… откуда ты? Из болота? — Из Корка, — мягко поправил Дунк. — Там в основном картошка, если честно. По столу прокатилась волна смеха. Не издевательского, точнее, не открытого издевательства — Дунк был слишком большим, чтобы издеваться в лицо — но снисходительного. — Я… я видел твоё имя в списке, — вдруг подал голос Раймун Фоссовэй, голос чуть дрогнул. Он смотрел на Дунка с восхищением. — Я Раймун. Подаю заявку на стажировку по соцсетям для команды. Буду, наверное… фотографировать тебя. На поле. Дунк улыбнулся ему — тепло, по-настоящему, отчего Раймун залился краской. — О. Хорошо. Только снимай с хорошей стороны. Мне кажется, это левая. Потом взгляд Дунка сдвинулся. Скользнул мимо Раймуна, мимо Тибольта и остановился прямо на Эйрионе. Воздух как будто исчез. Эйрион почувствовал, как сердце бьётся о рёбра — птица в клетке из костей. Он сидел совершенно неподвижно, подбородок поднят, лицо — маска скучающего равнодушия. Но кровь пела. Блять, подумал Эйрион, слово гулким эхом отдалось в голове. Какой же он горячий. Вблизи его масштаб был подавляющим. Ширина запястий. Толстые жилы шеи. То, как он занимал пространство, не извиняясь за это. Сырой материал. Земля и камень. — Ты, — сказал Дунк, голос чуть тише. Эйрион приподнял серебристо-белокурую бровь. — Я. — Телефон в порядке? — спросил Дунк, кивнув на устройство, лежавшее на столе перед Эйрионом. — После, ну… лужи. Голова Тибольта резко повернулась между ними. — Вы знакомы? — Встречались, — быстро сказал Эйрион, голос острый, отрезающий любые объяснения, которые Дунк мог бы предложить. — Мельком. На улице. Он взглянул на Дунка, и в фиолетовых глазах вспыхнуло предупреждение. Только не говори. Не упоминай приложение. Не упоминай, что я прятался в темноте. — Ага, — сказал Дунк, поймав взгляд. Он, кажется, понял — хотя явно не знал почему этот красивый, сердитый парень так напуган. — Просто… столкнулись. Скользко было. — Всё нормально, — сказал Эйрион, беря бокал с джин-тоником. Рука чуть дрожала. — Телефон в порядке. Он водонепроницаемый. Чего не скажешь о пальто. Он отпил, скрывая лицо за стеклом. Поверх края наблюдал, как Дунк втискивается в диван напротив. Стол застонал под новым весом. Колено Дунка коснулось колена Эйриона под столом — твёрдое, тёплое давление на бедро. Эйрион не отодвинулся. Он горел.

***

Первая лекция семестра, Оксфорд

Лекционный зал в Examination Schools был пещерой полированного дуба и поднимающихся ярусов, пахло здесь слабо — мастикой для паркета и мокрой шерстью от сотни студентов. Пространство, созданное для передачи многовековых знаний, холодное и внушительное, требовало тишины ещё до начала лекции. Эйрион Таргариен пришёл за двадцать минут до начала. Он занял место в центре третьего ряда — не слишком близко, чтобы не выглядеть старательным, но достаточно близко к центру, чтобы профессор его заметил и доска была видна без помех. Тактическая позиция, выбранная с той же точностью, с которой его предки, наверное, расставляли драконов на поле боя. Его рабочее место было образцом выверенного совершенства. Справа стоял айс-американо, пластиковый стакан с каплями конденсата, которые Эйрион методично промокал льняным платком, не давая им стечь на стол. Рядом тихо гудел MacBook Pro — полностью заряженный, экран светился первозданной белизной пустого документа. По крайней мере, мы ещё не совсем разорены, подумал Эйрион, проводя пальцем по алюминиевому корпусу. Мейкар мечется насчёт долгов и продаёт поместья, но внешние атрибуты состояния — техника, одежда, плата за обучение — остались. Возможно, это был хрупкий фасад, но он держался. Он огляделся. Зал заполнялся будущими владельцами вселенной. Знакомые лица с первых вечеринок — парни в Barbour и девушки с жемчугом, все рассаживались на «Введение в микроэкономику». Его компания была в другом месте. Тибольт, скорее всего, ещё спал — лекции по бизнесу в Сэиде начинались не раньше полудня. Лионель, наверное, уже в спортзале. У них было то, чего у Эйриона не было: роскошь времени, страховочные сети, сотканные из золота. У него была только обязанность. Экономика. Он смотрел на программу на экране. Спрос и предложение. Рыночное равновесие. Эластичность. Сухо, как пыль. Бесцветно. На секунду лекционный зал растворился. В мыслях Эйрион был не в Оксфорде. Он был в лофте в Трайбеке, воздух густой от запаха масляных красок и скипидара. Он набрасывал выкройки драпировок для коллекции, которая будет на Неделе Моды. Или сидел в тёмном монтажном павильоне в Бруклине и резал плёнку 16 мм — что-то сырое, авангардное. Нью-Йорк, подумал он, тоска накатила так остро, что почти физически. Там я мог бы стать кем-то другим. Но голос Мейкара был стеной, о которую он разбивался. Ты специализируешься на корпоративном праве. Ты восстановишь эту семью. Эйрион выдохнул — резко, через нос. Поправил рукав — сегодня на нём была винтажная рубашка Vivienne Westwood, высокий воротник, строгая — и занёс пальцы над клавиатурой. Он будет делать конспекты. Он получит диплом с отличием. Он выживет. — Можно? Голос накатил как низкий прилив, глубокий и неповторимо объёмный. Эйрион замер. Пальцы зависли над клавиатурой. Он знал этот голос. Это был звук переулка, дождя, темной ямы в животе, от которых он не спал три ночи подряд. Медленно, борясь с внезапным ускорением сердца, Эйрион повернулся на стуле. Дунк. Господи, блять. Дункан Высокий стоял в проходе, нависая над рядом парт как осадная башня, припаркованная у деревенского домика. В резком флуоресцентном свете лекционного зала он был ещё более сокрушительным, чем в пабе. Утреннее солнце, пробивающееся сквозь высокие окна, ловило золото в его светло-каштановых волосах, которые были — невероятно — расчёсаны, хотя одна прядь на макушке нагло игнорировала гравитацию. На нём был простой тёмно-синий свитер поверх белой рубашки с воротником. Свитер дешёвый, из масс-маркета, и он натягивался на плечах, достаточно широких, чтобы нести всю учебную программу. В одной руке он держал потрёпанный блокнот, в другой — дешёвую шариковую ручку. Никакого ноутбука. Никакого кофе. Просто он. Эйрион смотрел снизу вверх. Потом ещё выше. Мы в одном классе? Осознание ударило Эйриона с силой физического удара. Дунк был не просто игроком в регби, привезённым за умение крушить. Чтобы оказаться на этой лекции, на этой специальности — экономика и менеджмент — по стипендии… нужно быть умным. По-настоящему умным. Не умным по знакомству, а умным в смысле «продирался из Корка своими силами». Умный. Регбист. И выглядит вот так. Блять, подумал Эйрион, слова прозвучали во внутреннем монологе громко и отчётливо — одновременно молитва и проклятие. Дунк смотрел на него сверху вниз, в голубых глазах мелькнуло узнавание. Он улыбнулся — неуверенно, криво, уголок рта сморщился. — Это ты, — сказал Дунк, голос понизился до шёпота, чтобы не мешать остальным. —… с телефоном. Эйрион почувствовал, как жар ползёт по шее, и ничто не могло его остановить. Он ненавидел это. Ненавидел, когда его замечали. — Эйрион, — поправил он резко, хотя без обычного яда, припасённого для непрошеных гостей. Он неопределённо кивнул на пустое место рядом. — И да. Садись. Если только не будешь загораживать проектор весь семестр. — Спасибо, — тихо сказал Дунк. Он втиснулся на место. Впритык. Парты проектировались под среднестатистического викторианского студента, а не под современного титана. Дунк сложил длинные ноги под стол, колени упёрлись в дерево. Устраиваясь, он задел руку Эйриона. Просто лёгкое касание. Трение дешёвой шерсти о дорогой хлопок. Но Эйрион почувствовал его как клеймо. Жар, исходивший от этого человека, был огромным. Как рядом с печкой. Запах добрался до Эйриона — никакого одеколона, только мыло, чистое бельё и едва уловимый запах дождя, который, казалось, прилип к нему навсегда. Дунк раскрыл потрёпанный блокнот, разгладил страницу рукой, поглотившей весь лист. Посмотрел на Эйриона, лицо открытое, без задней мысли. — Я Дунк, кстати, — прошептал он, чуть наклонившись. — Дункан. Но… Дунк. — Знаю, — сказал Эйрион, глядя прямо на пустой экран ноутбука и отказываясь смотреть на голубые глаза, оказавшиеся слишком близко. — Лионель нас познакомил. Очень громко. — Да, — тихо хохотнул Дунк. Звук завибрировал в подлокотнике. — Экономика, значит. Тяжеловато для понедельника с утра, нет? — Так надо, — отрезал Эйрион, набирая бессмысленную фразу просто чтобы выглядеть занятым. Тема: Введение. — Наверное, — сказал Дунк. Посмотрел на доску, потом на рабочее место Эйриона. Взгляд задержался на айс-американо. — Выглядит вкусно. Только холодновато для льда, нет? Эйрион наконец посмотрел на него. Дунк был искренне любопытен. Никакой насмешки, никакого позёрства. Просто большой, до безобразия горячий парень, пытающийся завязать разговор с самым колючим существом в классе. — Это держит меня в тонусе, — сказал Эйрион, голос помягчел против его воли. — И я предпочитаю холод. Дунк кивнул с видом знатока. — Держит в боевой готовности. Мой дядя так говорит. Правда, обычно про стамески, не про кофе. Профессор вошёл, постучал по микрофону. Зал притих. Эйрион заставил себя смотреть вперёд. Но весь его правый бок, тот, что был ближе к Дунку, жил отдельной жизнью. Он слышал дыхание Дунка — медленное, ровное, размеренное. Краем глаза видел, как большая рука сжимает ручку. Он меня погубит, подумал Эйрион, наблюдая за мигающим курсором. Я завалю этот диплом, потому что не могу перестать думать о том, сколько места занимает Дунк за этим столом. И впервые с тех пор, как он увидел согласие о зачислении Оксфорда, Эйрион Таргариен не думал о Нью-Йорке. Он думал только, целиком и без остатка, о соседе по парте.