Это алхимия, сучки!

       Было пусто.        Пусто — это не тишина и не комната, из которой всё вынесли. Комнату можно заполнить новым или снести здание с корнем, чтобы никто никогда о ней не вспомнил. В перспективе. Перспективы больше никакой не было. Пусто — это не чёрное, не белое, не воздух перед глазами. Если вы спросите Джорджа, пусто — это он. Он — его червоточина в груди, что засасывает любой проблеск чего-либо, и Фредди в открытом гробу. Пусто — это внезапно ушедший всякий свет и блеск из глаз в конце коридора, куда Джордж слишком поздно заворачивает. Пусто — это Фредди, который оборачивается на него: грязь на щеке, солнце, что проглядывает из оставшихся окон вопреки завесам пыли и дыма. Это яркая улыбка, что нашла своё место на его лице даже в такой ситуации. Это карта любимых веснушек, это развевающиеся рыжие волосы, почти золотые под лучами. На месте Фредди теперь пусто. Джордж теперь чертовски пустой. Ему хочется рыдать и смеяться, он трясётся, не в состоянии выдавить хотя бы звука. Его вытаскивают из семейного склепа, а Джордж даже сопротивляться не может. Перед глазами — только собственная ладонь и раскрытые пальцы, что пытаются схватить Фредди, который всё отдаляется, отдаляется, остаётся лежать с безразличным, несвойственным ему даже во сне лицом. И впервые не следует за ним. Его тошнит от того, что его от Фреда оторвали. Он слышит шёпот. Они с уверенностью говорят, что он истеричен и мало что осознаёт, что на него так повлияло — увидеть в гробу себя. Они правы, но думают не о том смысле. Его не страшит видеть своё лицо. Это — бледное лицо Фреда, и он единственный осознаёт это больше остальных. Те думают о собственной кончине. Им неприятно представлять свое тело, но для Джорджа это в тысячу раз хуже. Он теряет брата, друга, любовь, свою жизнь, свою вторую половину — и должен с этим как-то мириться и жить. В его отстранённом лице семья что-то читает, и, когда впервые за почти три года Джордж остаётся в Норе, с видимых мест пропадают все острые предметы. Как будто его нестандартный, гениальный мозг уже не придумал сотню других способов, как присоединиться к брату. Он ненавидит их попытки и мнимую заботу. Он ненавидит, как мать всегда поджимает губы, когда он ловит её взгляд, в котором под тенью скорби бьётся что-то положительное от его возвращения домой и радостная надежда, что больше её семья не запятнана табуированными связями. Джордж ведь переживет. Он ненавидит, как они думают, что знают его. Что могли допустить мысль о том, что знают его. Что Джордж Уизли смирится и справится или какие там ещё слова обычно используют, чтобы сделать вид, что они всё понимают. Он ненавидит Джинни, которая приходит за его обычно запертую дверь, разрушая всю правильность их бывшей комнаты, в которую раньше семейство боялось заходить из-за возможных ловушек и экспериментов, а после — из желания не напоминать себе об их существовании, за тем редким исключением, когда они присылали короткие письма и сувениры. Он ненавидит, как она садится рядом с ним на кровати и прижимается плечом к его. Мозгом он понимает, что она потеряла брата, с которым и так в последнее время оборвались связи, что она тоже нуждается в утешении. Но его сердце видит и отторгает эту попытку намекнуть, что жизнь за пределами Фреда тоже существует — и ему стоит остаться. Он понимает, что они в шоке, что они нуждаются в нём, что не так они все хотели налаживать отношения, что они заботятся: но ненавидит чувство того, что они заставляют его существовать против его воли и делают вид, что знают, что для него лучше. Как же его воротит от Перси. Он до сих пор не доверяет ему, несмотря на все раскаяния и извинения. Он ненавидит, что судьба дала ему шанс на жизнь после искупления. Если бы оно было посмертным — разве не стало бы оно значимее? Они всегда были эгоистами, и теперь вся тяжесть концентрируется и давит лишь на одну половину. Ему не стыдно так думать. Между Перси и Фредом есть лишь один правильный выбор. Но он ненавидит, что последнюю его улыбку вызвал именно первый. Он ненавидит последний восторг и надежду в голосе близнеца. Он ненавидит, что всё исчезло под обломками. Он ненавидит себя за то, что хочет заменить Фреда Перси — которому Фред дал шанс. Последнее, что он сделал перед смертью. Последнее, что он успел сделать перед смертью. Он ненавидит себя. Он ненавидит их всех за их блятское смирение. Он знает, что Фредди был бы расстроен, если бы Джордж разрушил их семью, за которую Фредди отдал жизнь, второй, трусливой смертью. Но он бы всё равно улыбнулся, запустил пятерню ему в волосы, обнял, прижал бы к своей груди, покачивая и хихикая о чём-то в своей голове, и простил бы его за это. Но Фредди сейчас тут нет. Джорджу пусто, а огневиски позволяет ему забыться, если не на дни, то на беспокойный сон, где Фредди непременно будет рядом. Весь мир был затуманен. Кто-то к нему заходил, кто-то удосуживался стучать, а, не получая ответа, оставлять что-то у порога или просто пытаться поговорить через дверь. Он не выходил из комнаты и периодически слышал, как посуду уносят нетронутой. Было гадко, стыдно и горько. Решимость делать хоть что-то угасала с каждой рюмкой печали. Он не уверен, сколько времени прошло. Его мир закончился в тот момент, когда голова Фреда глухо ударилась о разрушенный каменный пол. Он помнил тело, которое в неверии баюкал, в лицо которого улыбался, с которым разговаривал, пока люди в страхе пытались его оттащить. Он не понимал. Он считал их глупцами: как они могут пытаться оторвать их друг от друга? Осознание, что шея Фреда совсем не держит голову, что та болтается с каждым движением, что глаза остекленели, будто и не желало приходить. Тёплая кровь окрасила огненные волосы в более насыщенный цвет, руки Джорджа, его колени и одежду. Он любил рыжий — цвет солнечного утра, их веснушек, волн волос. Он ненавидел тот грязный красный цвет, ощущение которого не мог забыть: всё, чего он касался, теперь было запятнано. Он был. Его руки были в крови Фреда. Аккуратный стук был незнаком. Джордж апатично лежал на спине на той их кровати, что стояла под окном. От утренних лучей — или дневных, или закатных — он перестал различать время, лицо он закрывал предплечьем. Другая рука свесилась с матраса, удерживая бутылку. Он промаргивает глаза — стянутые, натёртые, но он не помнил, когда плакал. Или, скорее, когда перестал делать это. Переводит взгляд на дверь. В этой короткой вспышке осознанности он видит ещё минимум две пустые бутылки и один укатившийся в пыльный угол стакан. Кажется, он его бросил в попытке разбить, но, похоже, на него наложили какое-то заклинание — поэтому он расстроился сильнее и продолжил с горла. Палочку у него тоже отняли. Стук повторился. — Я слышу скрип кровати, Джордж. Он вроде смутно узнаёт голос, но не понимает смысла. Хотя детская кровать под его тушей действительно поскуливает даже от малейшего движения. Возможно, никто не трогал его из-за этого — жив и ладно. Хотя ощущения такие, что от его хандры уже устали и скоро ему запретят затворничать в обнимку с виски. Или заставят есть. — Я вхожу. С последнего посетителя даже для Джорджа прошло достаточно много времени. Возможно, на его тощее лицо было просто невозможно и жутко смотреть. Сейчас так точно, он сам не может понять, какую гримасу состроил, но Анжелина Джонсон вздрагивает, так и остановившись за порогом, держа ладонь на ручке. Она всё ещё в тёмно-сером костюме, а казалось, что траур уже должен был закончиться. — Послушай, Джордж. Она слишком громкая для его уха, хотя вроде и не кричит, и с каждой секундой ему не нравится её присутствие всё больше и больше. Она вдыхает — глубоко, слышно, будто читая что-то по его глазам, чего Джордж всё ещё не в состоянии определить. Она остаётся на месте. — Я приходила уже несколько раз. Он не знает, к чему она клонит, но продолжает моргать в её сторону. Он смотрит не на неё, а на её ноги, следит, чтобы даже кончиков её пальцев не перешло порог. — Твоя мама рада меня видеть. Твоя. Не ваша. И тут Джордж осознаёт, что не узнал её, так как капитан их команды всегда звала их. Джордж и Фред. Фред и Джордж. Загонщики. Эй, вы! Теперь ее слова незнакомы. — Он тоже был мне дорог. Ты ничего не знаешь. — Я понимаю тебя. Ни хрена подобного. — Всем плохо. Сколько раз он это слышал? — Ты не один. Так и есть. Он — только оборванная половина. — Фред бы этого не хотел. Заткнись. Заткнись. Заткнись. — Пожалуйста, выйди, давай поговорим. Должно быть, он так ушёл в свои мысли, что лицо сделалось бесстрастным, лживо спокойным. Она наконец осмелилась сделать шаг. В этой комнате, кроме них, мало кто бывал. В основном — их мать, редкие друзья. Это их место, где они росли большую часть своей жизни. Каждая деревяшка пола в их следах, потолок в пятнах, которые сделали они, сотни царапин и заноз они причинили этой комнате также, как и она им. Здесь был он и его Фред, здесь до сих пор легко увидеть силуэты воспоминаний. Пока Фред был рядом, они были на двоих и никто не осмеливался ничего забирать. Джордж знал, догадывался о чувствах девушки к ее брату, но она была хорошей, не лезла, куда не надо, не давала повода неодобрительно на нее коситься. Фред был рядом с ним и никаких сомнений никогда не возникало. Теперь Фреда нет и ему кажется, что от него пытаются оторвать еще кусок. От Фреда, от него, от части их места и жизни. Опорочить личные воспоминания собой. Выйди. Он хрипит слово, но оно мало на себя похоже — от плача, криков, алкоголя, сухого рта, долгого молчания. Он боится говорить, потому что обычно всегда дожидался ответа, продолжения или знакомого смешка позади, впереди или чаще — прямо рядом с собой. — Джордж. — Она делает ещё шаг, почти трогательно протягивает в его сторону открытую ладонь. Сцена смутно знакомая, будто под другим ракурсом, и это неправильно. Всё это неправильно. — Выйди, — он пытается снова, но опять только шёпот, пытается подняться — конечности подгибаются, кровать скрипит под его слабыми, отчаянными движениями. Анжелина хочет ему помочь, поддержать, входит еще глубже в комнату, пытаясь расслышать, но Джордж не собирается принимать это ни от кого, кроме уже мёртвого человека. — Убирайся, — он хочет кричать. Выйди, выйди. Это неправильно. Не врывайся в их жизнь, не забирай это, не пятнай это место. — Убирайся! — Наконец почти плаксивый, но такой отчаянный крик вырывается вместе с кажущимся последним всплеском магии. Он давно этого не чувствовал. Магия стала неправильной, откликаясь на его эмоциональное состояние. Или из-за того, что тоже чувствовала потерю и безнадёжно пыталась шевелить конечностью, которой уже нет. Бутыль разлетается, стекляшки не опасны, но неожиданны. Добавляют эффектности. Анжелина ахает, но слушается — почти выбегает из комнаты. Её глаза кажутся наполненными слезами. Но Джорджу всё равно на её расстройство. Адреналин заканчивается, мысль о еще одних безнадежно испорченных отношениях ни капли не трогает, ему плевать на чужие мотивы, да и думать становится сложно. Голова больше не держится — почти как у Фредди, он утыкается щекой в край матраса, глаза апатично скользят по всё ещё зажатому в руке горлышку. То оторвано почти аккуратно, будто даже столь неудержимо его магия не хотела ему вредить. Джордж чувствует себя диаметрально противоположно. Нос, уже привыкший, спокойно вдыхает спирт. Пальцам становится сложно удерживать остатки бутылки без ее поддержки о пол, поэтому он расслабляет руку сильнее и те укатываются куда-то под пыльную кровать. Звук заставляет затихнуть остальных жильцов дома на этаже ниже и только тогда Джордж понимает, что их гул все время его сопровождал. Теперь воцарилась, пусть и на несколько секунд, но полная тишина. Шум, гам и прочий беспорядок раньше казались его стихией; ему страшно пытаться вспомнить, когда на место верного спутника пришла тишина. Гул возобновился, но с меньшим энтузиазмом, будто стук напомнил дому о его существовании и прочих причинах. Должно быть они уже могли идти дальше, снова смеяться и снова нести радость. Он больше неспособен на это. В следующую секунду ему становится тошно от всего, что происходило в этой комнате и от всех, кто в нее заходил: она перестала быть утешающей, самые свежие воспоминания теперь заполонили ворохи голосов за дверью, мама, Джинни и Анжелина. В секунду после он, наплевав на все риски, аппарирует на второй этаж номера девяносто три по Косому переулку.