Марионетка в чешуе дракона

Утро в Мондштадте началось с того, что Дурин проснулся не от солнечного света, который обычно ласково щекотал веки, и не от птичьего гомона за окном. Его пробуждение было резким, словно кто-то щёлкнул невидимым тумблером. Сознание включилось мгновенно — никакой сладкой полудрёмы, никакой тягучей неги, когда не хочется выбираться из-под одеяла. Просто вкл — и всё. Он сел на кровати, механически выпрямив спину, и несколько секунд тупо смотрел перед собой, привыкая к ощущению полной, абсолютной бодрости, которая не имела ничего общего с человеческим пробуждением. Словно куклу сняли с зарядной станции, и она готова к выполнению задач. Внутри было тихо и пусто — ни зевоты, ни желания потянуться, ни сонной тяжести в конечностях. Только холодная, чистая ясность механизма. И в этой неестественной тишине особенно отчётливо раздавались звуки: мерное, смачное чавканье, шуршание бумаги, довольное мычание. Дурин повернул голову к источнику шума и прищурился. Это движение далось ему непривычно — глаза сфокусировались слишком быстро, без обычной для живого существа секундной заминки. На пуфике у окна, поджав под себя ноги, восседал Скарамучча. В его руках был очередной пакет, на коленях лежала тарелка с горкой маленьких, румяных блинчиков, а всё лицо было перепачкано вареньем. Он жевал с такой самоотдачей, словно завтракал в последний раз в жизни. — Что ты делаешь? — спросил Дурин. Голос его прозвучал резче, чем хотелось бы. В этом голосе, принадлежащем теперь ему, послышались знакомые, колючие нотки — те самые, с которыми сам Скарамучча обычно разгонял неугодных ему людей. Скарамучча даже не поднял головы. — Завтракаю. — ответил он, отправляя в рот очередной блинчик. Его щека раздулась от еды, и на мгновение он стал похож на хомяка — зрелище настолько несовместимое с его истинной натурой, что Дурин на секунду растерялся. — Сколько можно жрать? — вырвалось у Дурина раньше, чем он успел подумать. — Ты так растолстеешь, черт возьми. Он замер, услышав собственные слова. Это было не то, что он хотел сказать. Он вообще не собирался говорить ничего подобного. Слова выскользнули сами — злые, раздражённые, абсолютно чужие. «Вот как оно работает..» — с холодным, неприятным удивлением подумал он. Эта оболочка меняет не только лицо, но и язык. Он ожидал, что Скарамучча ответит чем-то ядовитым — как обычно. Но вместо этого тот поднял на него глаза и... улыбнулся. Широко, искренне, с какой-то почти детской беззаботностью. — Пф, бред. — бросил он, облизывая перепачканные вареньем губы. И откусил ещё полблинчика, явно наслаждаясь каждым мгновением. Дурин почувствовал, как внутри него что-то неприятно сжалось. Это была не злость — скорее недоумение, смешанное со смутным беспокойством. Он привык, что Скарамучча — это острое лезвие, заточенное под каждое слово. А тут... блинчики, широкая улыбка. Слишком много эмоций. — О, Архонты. — выдохнул Дурин, поднимаясь с кровати. Его движения были точными, лишёнными обычной утренней неуклюжести. — Пожалуйста, давай ты просто сейчас умоешься, и мы пойдём в Сумеру решать эту проблему?! Последние слова он почти выкрикнул, резко развернувшись и направившись в ванную. Шаги его гулко отдавались в тишине комнаты — уверенные, чёткие, чуть тяжеловатые. Он вошёл в ванную, закрыл за собой дверь и остановился перед раковиной. В зеркале отразилось чужое лицо: бледное, острое, с синими волосами. Глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. Настоящий Скарамучча смотрел бы на мир точно так же — с этой вечной, въевшейся в плоть раздражённой усталостью. Он протянул руку к крану, замер. Пальцы зависли над вентилем. И тут его накрыло осознание: ему не нужно умываться. Не нужно чистить зубы. Не нужно вообще ничего из того, что делают живые существа по утрам. Его тело не потеет, не выделяет жира, не требует воды. Оно идеально чисто. Всегда. От этого стало почему-то тошно. — Я забыл, что мне не нужно в туалет или умываться... — сказал он сам себе. Голос в пустой ванной прозвучал глухо, почти обиженно. Он вышел обратно в комнату, и теперь в его осанке, в том, как он смотрел на мир сквозь прищур, читалось уже не просто раздражение — а нечто большее. Та самая отстранённая надменность, которой славился Шестой Предвестник. Сейчас его невозможно было отличить от настоящего Скарамуччи. Даже походка изменилась — стала чуть хищной. Скарамучча в теле Дурина между тем доедал последние блинчики. Он с видимым сожалением посмотрел на пустую тарелку, облизал пальцы по одному, не торопясь, и поднялся с пуфика. — Я сейчас доем и пошли в Сумеру. — сообщил он. А потом добавил тише, глядя куда-то в сторону окна, за которым шумел проснувшийся Мондштадт: — Как же я буду скучать по способности кушать... В его голосе не было привычной иронии. Только тихая, непривычная для него грусть. Дурин на секунду замер, наблюдая за своим собственным лицом, на котором сейчас отражалось чувство, которое он сам, возможно, никогда бы так открыто не показал. «Он боится.» — с удивлением понял Дурин. «— Боится не того, что мы не вернёмся, а того, что вернётся, и он снова перестанет чувствовать вкус, тепло...» — Смотри не подавись. — буркнул он, отворачиваясь, чтобы скрыть непрошеную жалость. Он начал заправлять постель, расправляя простыню резкими, размашистыми движениями. Подушку взбил с такой силой, что перья чуть не вылетели наружу. Потом собрал разбросанные упаковки из-под еды, скомкал их и кинул в пакет. Всё это время он чувствовал на себе взгляд Скарамуччи — внимательный, изучающий. — Ты сейчас похож на меня. — вдруг сказал Скарамучча. Голос его звучал спокойно, без издёвки. — Прямо один в один. И интонации, и жесты. Дурин замер, держа в руках мусорный пакет. Он посмотрел на свои пальцы, потом перевёл взгляд на Скарамуччу. И вдруг осознал: тот тоже изменился. Его собственное тело, которое обычно двигалось мягко, слегка неуклюже, сейчас стояло, чуть подавшись вперёд, в позе, полной нетерпеливой энергии. Рот был приоткрыт, словно он всё ещё жевал что-то — привычка, которой у настоящего Предвестника никогда не было. Даже глаза — его собственные, розовые — сейчас смотрели мягче, чем настоящий Скарамучча бы себе позволил. За одну ночь их характеры перемешались до неузнаваемости. И если бы кто-то посторонний увидел их сейчас, он бы ни за что не догадался, что тела и души поменяны местами. Слишком естественно они вписались в новые оболочки. — Ну что. — Скарамучча первым нарушил тишину, хлопнув себя по бёдрам и выпрямившись. Его губы растянулись в улыбке. — Идём в Сумеру? Пока я не съел всё, что есть в Мондштадте, а ты не стал вечно ворчливой марионеткой. Дурин молча кивнул. Ему хотелось сказать что-то резкое, язвительное — как обычно теперь говорил этот чужой рот. Но вместо этого он просто взял пакет с мусором, повернулся и направился к выходу, бросив через плечо: — Пойдём. Но если по дороге ты снова начнёшь просить еду, я оставлю тебя на первом же перекрёстке. Скарамучча рассмеялся — громко, заразительно, совершенно не по-скарамуччински — и поспешил за ним, на ходу вытирая перепачканные вареньем пальцы о штаны. ~~~ Путешествие в Сумеру заняло меньше времени, чем они оба ожидали. Дурин в теле Скарамуччи, привыкая к новым возможностям, использовал анемо энергию, которой было так много в этом хрупком на вид теле. Ветер послушно подхватил их, и они скользили над утёсами и лесами, минуя границы государств, словно стрела, пущенная из тугого лука. Для Дурина это было странное, почти пугающее чувство — управлять стихией, которая всегда была для него лишь фоном, дыханием мира. Теперь она текла сквозь него, через эти искусственные каналы, которые когда-то кто-то сконструировал. Тело Скарамуччи оказалось идеальным проводником: никакой усталости, никакой отдачи, только чистая, холодная эффективность. Скарамучча в теле дракона висел за его спиной, вцепившись в плечи своего бывшего облика. Ветер трепал фиолетовые волосы, и он то и дело морщился, когда пряди лезли в глаза. Но молчал. Впервые за всё это время он позволил кому-то нести себя, полностью доверившись — и это было так непохоже на него, что сам Скарамучча предпочёл не задумываться о причинах. Они приземлились у входа в Академию, когда солнце Сумеру уже клонилось к зениту, заливая всё вокруг густым золотым светом. Воздух здесь был совсем другим — влажным, тяжёлым от ароматов цветов и фруктов. Дурин отряхнулся, хотя его новое тело не нуждалось в этом жесте: просто привычка, оставшаяся от прошлой жизни. Его взгляд жадно скользил по невиданным растениям, по причудливой архитектуре, по суетящимся студентам в мантиях. — Итак, кого мы ищем? — спросил он, стараясь не выдавать своего восхищения. Но голос прозвучал с той самой колючей ноткой, которая могла сойти за обычную для Предвестника надменность. Скарамучча уже шагал к массивным дверям Академии, не оглядываясь. — Дендро Архонта. Малую властительницу Кусанали. — ответил он чётко, словно зачитывал доклад. Дурин фыркнул — жест, который он явно позаимствовал у своего спутника. — Хах. Думаешь, Дендро Архонт обратит на нас внимание? Ей плевать на нас и на наши проблемы. Он и сам не понял, откуда взялась эта уверенность. Просто слова вылетели сами, пропитанные той циничной горечью, которая, казалось, была выгравирована на каждом искусственном нейроне этого тела. Скарамучча на секунду обернулся, и в его драконьих глазах мелькнуло что-то вроде усмешки. — Плевать или нет. — бросил он. — Но она — единственная, кто может знать, как это работает. И, в конце концов, ей же положено заботиться о знании. А наша ситуация — редкий случай. Они остановились перед входом в Дом Даэны. Это здание, сердце Академии, выглядело внушительно и несколько мрачно, несмотря на яркие лампы. Скарамучча сложил руки за спиной, приняв позу, которая была его собственной, но теперь смотрелась на теле Дурина почти комично — слишком серьёзно для этого юного, почти нежного облика. Дурин встал рядом, копируя его стойку. — Ждём. — негромко сказал Скарамучча. — Она в конце концов знает вообще всё. Поэтому и о нашем визите ей известно. В его голосе звучала странная уверенность, граничащая с фатализмом. Дурин хотел спросить, откуда такая вера в Архонта, который, по слухам, совсем недавно был заперт собственными же подданными. Но не успел. Из-за угла, откуда-то из внутренних садов, послышались лёгкие, быстрые шлепки босых ног по камню. Звук был детским, беззаботным, но что-то в его ритме заставило обоих замереть. Скарамучча повернул голову, и на его лице — лице Дурина — появилось выражение, которого дракон никогда на себе не видел: смесь торжества и облегчения. План сработал. Маленькая фигурка вынырнула из-за колонны и остановилась в нескольких шагах от них. Дендро Архонт, Нахида, была ещё меньше, чем рисовало воображение, — хрупкая, с огромными зелёными глазами и белыми волосами, собранными в замысловатую причёску. Она смотрела на них снизу вверх, и в этом взгляде было столько спокойной, всеобъемлющей мудрости, что Дурину на мгновение стало не по себе. — Создание Рейндоттир и Шестой Предвестник Фатуи. — произнесла она голосом, который никак не вязался с её внешностью: в нём звучала вековая усталость, бесконечное терпение и какая-то мягкая, почти материнская насмешка. — Никогда бы не подумала, что встречу вас таким составом. Её взгляд скользнул по ним, и Дурин почувствовал, как по его искусственной спине пробежал холодок. Она видела. Конечно, видела. Архонт мудрости, богиня знаний — как она могла не заметить, что души перепутаны? — Нам нужна помощь. — начал Скарамучча, делая шаг вперёд. В его голосе не было привычной напористости — скорее осторожная, даже немного робкая настойчивость. — Мы... — Не нужно. — перебила Нахида, и в её тоне не было грубости, только спокойная, твёрдая уверенность. Она подняла маленькую ладошку, останавливая его. — Я знаю о вашей проблеме. И, конечно, могу постараться помочь вам. Она замолчала, склонив голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, что было скрыто от них. В её глазах мелькнула тень задумчивости — или, может быть, сомнения. Дурин затаил дыхание, хотя его тело не нуждалось в воздухе. Сердце — искусственное, механическое — не билось быстрее, но внутри него самого, в той части, что оставалась драконьей, всё сжалось от напряжения. — Ты должен исполнить своё обещание, данное Дурину, Сказитель. — наконец произнесла Нахида, и в её улыбке появилось что-то почти озорное. Она смотрела прямо на Дурина — вернее, на того, кто скрывался за оболочкой Предвестника, и это было так странно, так невыносимо неправильно, что у дракона перехватило горло. — Я не понимаю, о чём идёт речь. — вырвалось у Скарамуччи. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, и на его лице — лице Дурина — было написано искреннее, почти паническое замешательство. Он лихорадочно перебирал в памяти каждую встречу, каждый разговор с этим наивным драконом. Что он мог ему обещать? Когда? Зачем? — Понимаешь. — ответила Нахида тихо, но твёрдо. И, развернувшись, сделала шаг обратно в тень колоннады, словно собираясь уйти. — Погодите! Стойте! — Дурин сорвался с места первым, забыв обо всех приличиях. Но Скарамучча оказался быстрее. Его рука — рука Дурина, тонкая, с длинными пальцами — вцепилась в запястье Предвестника, останавливая его на полпути. — Стой. — голос Скарамуччи прозвучал резко, с той самой командной ноткой, которая, казалось, навсегда въелась в его душу. — Мы не можем идти против слова Архонта. Дурин дёрнулся, но хватка была железной. Он повернул голову и встретился взглядом со своим собственным лицом, на котором сейчас читалось замешательство. — Ты что, не понимаешь? — прошипел Дурин, понижая голос до опасного шёпота, который ему так легко давался в этом теле. — Она просто уходит! Она знает, как нам помочь, и просто уходит, потому что ты что-то забыл! — Я помню всё. — Скарамучча почти прорычал это, и его драконьи зрачки сузились в тонкие щёлки. — Каждое слово, которое я говорил тебе. Но я не помню никакого обещания. Они стояли так, сцепившись, в нескольких шагах от входа в Дом Даэны, и редкие прохожие студенты бросали на них любопытные взгляды. Нахида уже скрылась за колоннами, но её голос, тихий и далёкий, всё ещё звучал в их головах, оседая тяжёлым, неразрешимым вопросом. Скарамучча первым разжал пальцы. Он отступил на шаг, провёл рукой по лицу — и снова наткнулся на рога, которые всё ещё были для него неожиданностью. Выдохнул. — Значит, обратно в Мондштат? — в голосе Дурина звучала обречённость. Впервые за всё время он казался по-настоящему сломленным. — Пока что... нет. — Скарамучча покачал головой, и фиолетовые пряди хлестнули его по щекам. — Я хочу попытаться вспомнить. Что бы я мог пообещать тебе... Когда? Он повернулся и медленно пошёл прочь от Академии, не глядя, идёт ли Дурин за ним. Его походка была тяжёлой, неуверенной — совсем не такой, как у настоящего дракона. В ней читалась та же растерянность, которая сейчас клокотала у него внутри. Дурин догнал его через несколько шагов. — Я тоже не помню. — сказал он тихо. — Никакого обещания. Может, она имела в виду что-то... символическое? Или это было не при мне? — Было при тебе. — отрезал Скарамучча. — Она сказала: "обещание, данное Дурину". Не кому-то другому. Значит, я говорил это тебе. Они вышли на широкую площадь перед Академией, где яркое солнце заливало всё вокруг ослепительным светом. Скарамучча остановился, прищурившись, и Дурин вдруг заметил, как неестественно блестят его глаза — глаза дракона, которые так странно смотрелись на этом лице, полном чужих эмоций. — Что, если это было что-то... незначительное? — предположил Дурин. — Что-то, что ты сказал мимоходом, а для неё это оказалось важным? — Архонты так не работают. — Скарамучча усмехнулся, но в усмешке этой не было привычной насмешки. — Если она сказала, значит, это действительно важно. Для нас. Для того, чтобы вернуть всё на место. Он помолчал, глядя куда-то вдаль, туда, где над кронами деревьев возвышались шпили Академии. — Мы останемся в Сумеру. — решил он наконец. — Хотя бы на день. Я должен восстановить в памяти каждый наш разговор. Каждое слово. Возможно, если я смогу вспомнить... она снова заговорит с нами. Дурин кивнул. Ему хотелось возразить, сказать, что это бессмысленно, что Архонт не играет в такие игры, что у них нет времени. Но он посмотрел на своё собственное лицо, на котором сейчас читалась такая непривычная, такая чужая решимость, и слова застряли в горле. — Хорошо. — сказал он вместо этого. — Мы останемся. Скарамучча бросил на него быстрый взгляд — и в этом взгляде мелькнуло что-то, похожее на благодарность. Но он быстро отвернулся, снова становясь собой — или тем, кем пытался быть. — Пошли. — бросил он через плечо. — Надо найти, где остановиться. И что-нибудь поесть. Я, кажется, уже снова голоден. И это последнее замечание, такое будничное, такое человеческое, вдруг разрушило напряжение, повисшее между ними. Дурин почувствовал, как его искусственные губы сами собой растягиваются в улыбке — неуклюжей, не своей. — Ты всегда голоден. — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде тепла. Скарамучча не ответил, но его плечи чуть расслабились, и они пошли дальше — двое существ в чужих телах, ищущих ответ на загадку, которую им загадала сама богиня мудрости. ~~~ Ночь в Сумеру опускалась медленно, словно кто-то неспешно натягивал на небо бархатное полотно, расшитое мириадами звёзд. Воздух наполнился влажной прохладой, в которой смешивались ароматы ночных цветов, пряных трав и далёкой, едва уловимой сладости дыма от жаровен, которые торговцы выключали, сворачивая свои лавки. Рынок потихоньку затихал, погружаясь в ту особую, мечтательную тишину, что приходит в города Сумеру после заката, когда уличные фонари начинают отбрасывать длинные, танцующие тени на влажные от вечерней росы камни мостовой. Дурин и Скарамучча сидели на скамейке, притулившейся у самого края рынка, там, где днём торговали фруктами, а теперь лишь ветер шуршал опавшими листьями и редкими обёртками. Скарамучча устроился с комфортом, на который был способен в этом непривычно подвижном, живом теле. Его колени служили импровизированным столиком, на котором громоздились свёртки с местными лакомствами: лепёшки с приправами, орехи в карамели, несколько шариков рисовой муки, начинённых сладкой пастой. Он ел с той сосредоточенной, почти благоговейной жадностью, которая уже стала его привычкой за эти дни, облизывая пальцы, пачкая щёки и не обращая внимания на крошки, сыплющиеся на штаны. Дурин сидел рядом, выпрямившись, как на плацу, и смотрел вверх. Звёздное небо Сумеру было совсем другим, не таким, как в Мондштадте. Здесь, в этой стране мудрости и вечных книг, созвездия казались более чёткими, более осмысленными, словно кто-то расчертил небесный свод на сектора и нанёс на него свои тайные знаки. Тело Скарамуччи не чувствовало усталости, но внутри, в той части, что оставалась драконьей, зрело глухое, тяжёлое напряжение. Каждый час, проведённый в этой безупречной, бездушной оболочке, отдалял его от самого себя. Или, может быть, приближал к чему-то, чем он становиться не хотел. — Ты вспомнил хоть что-нибудь? — спросил он наконец. Голос его прозвучал глухо, с той лёгкой хрипотцой, которая теперь казалась его собственной, хотя принадлежала Предвестнику. Он тяжело выдохнул — жест, которому его новое тело не подчинялось, но привычка оказалась сильнее механики. Скарамучча оторвался от еды. Его драконьи губы, перепачканные в каком-то ярко-оранжевом соусе, сложились в недовольную гримасу. — Нет. — признался он, облизываясь. — Ощущение, что я вообще никогда и ничего не обещал тебе. В голове абсолютно пусто. Как будто кто-то взял и стёр всё, что касалось этого разговора. Он снова откусил от лепёшки, но теперь жевал медленнее, без прежнего аппетита. Его взгляд, устремлённый куда-то в сторону тёмных аллей Академии, был рассеянным, потерянным. Дурин усмехнулся — невесело, с той ноткой горечи, которую он начал замечать в себе с каждым часом пребывания в этом теле. — Ну не может же богиня мудрости ошибаться. — произнёс он одними губами, почти шёпотом. — Может, это было что-то незначительное? Типа обещания поиграть вместе? — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, неестественной — мышцы этого лица плохо слушались, когда дело касалось искренних эмоций. Скарамучча покачал головой, и фиолетовые пряди, собранные в низкий хвост, скользнули по его плечам. — Это не могло быть чем-то незначительным. — сказал он тихо, и в его голосе вдруг прозвучала та самая, знакомая Дурину твёрдость, которая была так чужда его собственному облику. — По крайней мере, я так не думаю. Архонты не играют в пустые игры. Если Нахида сказала, значит, это ключ. А ключ не может быть просто... игрушкой. Повисло молчание. Оно было тяжёлым, густым, как патока, и давило на плечи обоим. Скарамучча вернулся к еде, но теперь каждый его жест был механическим, лишённым прежней радости. Он просто жевал, потому что тело требовало еды, а он не знал, что ещё делать с этой навязчивой, новой для него потребностью. Дурин молчал, не желая сбивать чужие мысли. Он и сам всё пытался вспомнить — каждый их разговор, каждую встречу, каждое слово, сказанное этим странным, опасным человеком, который почему-то решил, что они могут быть друзьями. Воспоминания прокручивались в его голове, как страницы старой книги, которую перелистываешь в надежде найти выпавшую закладку. Встреча у статуи Анемо Архонта. Мондштадт, залитый полуденным солнцем. Скарамучча, внезапно появившийся из ниоткуда, такой же колючий и недоверчивый, как всегда. Разговор о Симулянкре, о прошлом, о том, что дракон теперь живёт среди людей, а Предвестник... Предвестник сказал тогда что-то, что заставило Дурина улыбнуться. Что-то, что прозвучало так неожиданно, так... — Ты обещал показать мне Снежную! Слова вырвались из него внезапно, как пробка из бутылки шампанского. Дурин практически подскочил на скамейке, резко развернувшись к своему спутнику. Его рука — рука Скарамуччи, с длинными, безупречными пальцами — вцепилась в плечо драконьего тела, и он впился взглядом в собственные глаза, сейчас такие яркие, малиновые. — В тот день, у статуи. — заговорил он быстро, торопясь, словно боясь, что мысль ускользнёт. — Ты сказал, что покажешь мне Снежную. Ты обещал. Скарамучча замер, не донеся лепёшку до рта. Его брови сошлись на переносице, губы шевелились беззвучно, словно он прокручивал в голове ту самую сцену. Вспышка узнавания промелькнула в его глазах — и тут же сменилась изумлением. — Точно... — выдохнул он, и в этом выдохе было столько удивления, что Дурин невольно улыбнулся. — Я ведь правда обещал тебе это. Скарамучча опустил взгляд. На его щеках проступил слабый румянец — то ли от смущения, то ли от осознания собственной забывчивости. Полдня они ломали головы, перебирали каждый разговор, искали сложные ответы там, где всё оказалось до смешного просто. И это действительно было незначительным — мимолётным обещанием, брошенным между делом, тем, что могло ничего не значить для Предвестника, но оказалось тем самым ключом, который требовала богиня. — Получается... тебе нужно показать мне Снежную. — медленно произнёс Дурин, и его искусственное лицо осветила улыбка — настоящая, тёплая, та самая, которую он так часто дарил другим, но которая так странно смотрелась на холодных чертах Шестого Предвестника. — Пошли прямо сейчас. Зачем терять время? Он поднялся со скамейки, чувствуя, как в груди разливается странное, почти забытое ощущение надежды. Всё просто. Нужно просто отправиться в Снежную, и тогда... что тогда? Нахида поможет? Или это испытание, которое они должны пройти сами? Не важно. Главное — они знают, что делать. Но Скарамучча не двинулся с места. Он сидел, уставившись в свои руки, всё ещё сжимавшие недоеденную лепёшку, и на его лице, на лице Дурина, читалась такая глубокая, такая непривычная для него неуверенность. — А если кто-то из Фатуи увидит нас? — тихо сказал Скарамучча. — Что, если они пристанут к тебе, думая, что ты это я? Я не хочу так рисковать. Дурин замер. Слова Скарамуччи повисли в воздухе, и в них было столько страха, такой неприкрытой, почти детской тревоги, что дракон не сразу нашёлся, что ответить. Этот человек — тот самый, который пугал его своей холодной решимостью, который мог одним взглядом заставить замереть, — сейчас сидел перед ним, боясь. Боялся за него. Боялся за их общую судьбу. И что-то щёлкнуло в Дурине. Не в этом теле, с его идеальными шестерёнками и бездушной механикой, а в нём самом — в том, что оставалось драконьим, живым, горячим. Он шагнул вперёд, и прежде чем Скарамучча успел среагировать, его пальцы вцепились в фиолетовые волосы. Хватка была жёсткой, почти болезненной. Он рывком заставил своего спутника поднять голову и посмотреть ему в глаза. — Где тот Предвестник, который мог бы заставить любого бояться? — голос его, голос Скарамуччи, прозвучал низко, с металлическими нотками, которых Дурин в себе никогда не слышал. — Ты стал мямлей, которая только и может что есть! Этому тебя учили в Фатуи? Он не отпускал волосы, сжимая фиолетовые пряди, и смотрел в собственные глаза, сейчас широко распахнутые от изумления. В них читалась растерянность — и что-то ещё. Какое-то давно забытое, с трудом узнаваемое чувство. Скарамучча смотрел на самого себя. На своё лицо, искажённое гневом, на свои глаза, горящие решимостью. И в этом отражении, таком неожиданном, таком чуждом, он вдруг увидел то, что давно потерял. Или думал, что потерял. — Ты прав. — сказал он тихо, и в этом шёпоте не было смирения. Там был огонь. — Абсолютно прав. Он отложил лепёшку на скамейку, даже не взглянув на неё. Поднялся, и теперь они стояли друг напротив друга, два существа в чужих телах, но с одинаковыми, внезапно ставшими общими, решимостью и злостью. Скарамучча чувствовал, как по его телу разливается что-то горячее, тягучее — не гнев, нет. Что-то более древнее, более сильное. То, что когда-то делало его опасным. То, что он почти забыл в этом мягком, пахнущем цветами и сладостями теле. — Мы идём в Снежную! — сказал он, и голос его прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — Прямо сейчас! — Так-то лучше! — Дурин улыбнулся. Он широко распахнул руки, как когда-то, в Мондштадте, когда они только начинали своё странное знакомство. — Иди сюда. Я отвезу нас в Снежную. Скарамучча шагнул вперёд, и их объятие вышло неловким, резким. Но в этом неловком, почти судорожном движении было что-то настоящее, что-то, что не нуждалось в словах. Он сжал собственное тело в своих объятиях, чувствуя под пальцами холодную ткань плаща, и на секунду закрыл глаза. Ночь в Сумеру раскрылась над ними звёздным куполом, и ветер, послушный чужой воле, уже начинал своё тихое, нетерпеливое пение, готовясь унести их прочь — в холод, во тьму, в Снежную, туда, где, возможно, их ждал ответ. Или, может быть, только начало пути. Но это уже не имело значения. Они шли туда вместе.