Марионетка в чешуе дракона

Проснувшись утром, вокруг всё такое чужое. Воздух висел тяжелый, неподвижный, пахнущий пылью и чужим потом. Не привычная прохлада каменных стен Мондштадта, а спёртая, почти осязаемая духота. Так темно, твердо под телом и как-то вообще некомфортно. Ложе под спиной не мягкое, не податливое, а жёсткое, с выступающими пружинами, что впивались в рёбра и бедра. Сев на этой железяке, вместо кровати, парень сразу же не почувствовал привычной, почти родной тяжести своих рожек на голове — того мягкого давления у основания, того постоянного веса, что напоминал о его природе. Голова ощущалась невероятно лёгкой, пустой, словно её обокрали. Он тут же поднял руки, хватаясь за макушку. Гладко. Только шелковистые, чуть спутанные прямыe волосы, ни единого намека на шероховатость роговой ткани. — А?.. — Вырвалось гортанное, сбитое удивление. Дурин удивлённо моргнул, и тело, будто само по себе, вскочило с проклятой кровати. Ноги, слишком длинные и неуклюжие, заплелись в простыне. Он чуть не рухнул, ухватившись за холодную железную спинку. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял звон. Пропали не только рога. Комната вообще не его. Его уютная норка с резными деревянными панелями, грудами мягких подушек и теплым светом светящихся кристаллов растворилась, словно дым. Вместо неё — унылая коробка. Грязно-серые стены, потолок с пятнами сырости в углах, жёсткая кровать, задернутые плотной тканью шторы, приземистая тумбочка с огарком свечи и шкаф с потёртой дверцей. Всё было чужим, враждебным в своей простоте. Он, шатаясь, подошёл к шкафу. На двери болталось мутное, в трещинах зеркало. И в нём… Это был не он. Совсем. Узкое, бледное, почти болезненное лицо. Фиолетовые, бездонные и холодные, как глубины Бездны, глаза, обведённые неестественно длинными ресницами. Синие, словно выгоревшие на солнце, волосы, падавшие на высокий лоб. Губы, тонкие и поджатые, с вечной гримасой высокомерия. Дурин замер, не в силах оторвать взгляд. Это лицо он видел раньше.. совсем недавно... — Скарамучча… — Прошептал он, и голос прозвучал чужим — выше, резче, без привычного тембра. Это был именно он. Шестой предвестник Фатуи. Но почему, смотря в зеркало, Дурин видит его черты? Почему они двигаются, когда он шевелит губами? Он осторожно, будто боялся разбить иллюзию, коснулся кончиками пальцев щеки. Кожа была прохладной, гладкой, без привычной шероховатости. Он сжал ладонь — кости хрупкие, сухожилия тонкие. Он ведь совсем недавно пробудился после долгого сна, а мир уже перевернулся с ног на голову. Жажда воздуха, настоящего, не этой комнатной затхлости, погнала его к окну. Он рванул штору в сторону. За стеклом кружился, танцевал в сером свете белый пушистый хаос. Белые пушинки, тихо, бесшумно падающие с неба и укрывающие всё вокруг пухлым, неестественно чистым покрывалом. Снег. Он читал о нём в старых фолиантах, но никогда не видел. Дракон тут же, с трудом справившись с непонятной щеколдой, распахнул створку. Ледяной воздух ворвался в комнату, ударив в лицо, заставив содрогнуться всё это новое, хрупкое тело. Он высунулся на половину, открыв рот, чтобы поймать несколько хлопьев. Они таяли на языке моментально, оставляя лишь ледяную влагу и странный, почти незаметный вкус неба. Холодно, влажно и необъяснимо! — Сказитель, ты окончательно рехнулся? — Раздался резкий, пронизывающий голос, полный раздражения и разочарования. Дурин автоматически обернулся, потеряв равновесие и чудом не вывалившись из окна. В дверном проёме, закутанная в длинный белый пуховик, отороченный мехом, стояла женщина. Взрослая, строгая, с острыми чертами лица и пронзительными глазами. Её волосы, белые с резкими чёрными прядями, были убраны в строгий пучок. — Мы тебя уже как полчаса ждём на похоронах, а ты тут… кхм… что это ты делаешь? — Она скрестила руки на груди, её тонкие брови поползли вверх. Во взгляде читалось не просто раздражение, а привычное, усталое снисхождение к чьей-то неадекватности. Взгляд на что-то бесполезное и немного жалкое. — Там за окном… такое холодное… вода летает… — Он сцепил свои — нет, Скарамуччи — тонкие пальцы в привычном жесте, когда нервничал. Но под взглядом этой женщины, холодным и оценивающим, жест казался детским, слабым. Говорить было трудно: слова путались, язык заплетался, не слушаясь. Голос звучал робко, а в этих устах он должен был звучать язвительно и остро. — Прояви хоть тень уважения к усопшей и к нам. Явись на похороны. Сейчас же. — Она бросила на него последний, леденящий взгляд, чуть сильнее укуталась в свой пуховик, словно защищаясь не от холода, а от самой его сущности, и развернулась, щелкнув каблуками по голому полу. Дверь она оставила приоткрытой, сквозь щёлочку потянуло запахом старого дома и жареной еды. А Дурин, с дрожью от холода и потрясения, поспешил за ней, даже не подумав про какую-то верхнюю одежду. Тело звенело от перепада температур. Но страх остаться одному в этом чужом мире, в этом чужом теле, был сильнее. Она была его единственной ниточкой, пусть и колючей. Придётся притворяться. Придётся вжиться в эту кожу холодного, высокомерного предвестника, скрывая внутри растерянного дракончика, который лишь хотел снова заснуть в своей тёплой, мягкой норке. Каждый шаг по скрипящему полу отдавался в висках набатом: молчи, наблюдай, не высовывайся. ~~~ Под спиной так мягко и приятно, неестественно приятно. Вместо привычного жёсткого матраса в казарме Фатуи или походной койки — упругая, тонущая перина, обёрнутая в прохладный, но нежный на ощупь хлопок. Сверху ощущение пушистого одеяла, которое создаёт такой уют и теплоту, давящее своим весом, но не давяще, а обволакивающе, как безопасное кокон. Воздух пахнет не пылью, металлом и астральным маслом, а сушёными травами, старой бумагой и слабым, сладковатым дымком из камина. Совсем не похоже на привычную холодную комнату, на голые стены, где единственным покрывалом служила собственная мантия. Совсем не похоже! Открыв глаза, Скарамучча увидел не потолок из тёмного дерева, а низкий свод каменной ниши, обклеенный… звёздами? Его разум, отточенный годами расчётов и подозрений, сработал молниеносно: угроза, незнакомая локация, нарушение перцепции. Он тут же вскочил — и тело, грузное, неуклюжее, с смещённым центром тяжести, отчаянно попыталось сбросить его обратно. Голова качнулась, и что-то такое тяжелое, массивное и живучее на своей макушке, отозвалось тупой, глубокой болью в основании черепа. Парень вскинул руки вверх, хватаясь за свою макушку и ощущая под пальцами не волосы, а твердые, извилистые структуры, покрытые мелкими, шероховатыми чешуйками. Рога. Большие, настоящие, врастающие в плоть. — Какого чёрта?! — Его голос, обычно острый как бритва и холодный как лёд, вырвался низким, хрипловатым рыком, полным неподдельного ужаса. Паника, чистая и неконтролируемая, редкая гостья в его душе, захлестнула его. Скарамучча начал метаться, панически оглядываясь, пытаясь найти зеркало, любой отражающий поверхность. Его новые глаза, непривычно широко распахнутые, выхватывали детали: груды подушек, разбросанные свитки, слабый свет фонаря-светлячка в углу, тёплую хаотичность логова, а не лагеря. В конце концов, он заметил в углу полированную металлическую пластину, служившую, видимо, зеркалом. Подойдя, он взглянул на своё отражение. И это был не он. В мутной поверхности смотрело чужое лицо. Круглое, с мягкими щеками и широко поставленными глазами глубокого темно-розового цвета, в которых сейчас застыла не его собственная язвительная насмешка, а его же паника. Из густой массы фиолетовых волос вырастали те самые рога, которые он сейчас ощущал каждой клеткой своего — нет, этого — тела. Пухлые губы были приоткрыты в немом вопросе. — Дурин?! — Парень удивлённо вытянулся, и отражение повторило движение. Он осторожно, будто боялся сломать, коснулся щеки, провёл пальцем по скуле, по контуру рога. Кожа была теплой, живой. Чужой. Как он вообще оказался в теле этого… этого наивного драконьего отродья? Этот малый был всем, что Скарамучча презирал: эмоциональным, непрактичным, глупо-доверчивым. В голове, будто сквозь толстый слой ваты, всплыло как вчера они столкнулись. Не столкновение, а спланированная встреча возле статуи Анемо Архонта в Мондштадте. Дракончик куда-то шёл с горящими глазами, не глядя под ноги. А Скарамучча как раз таки его и искал. Они провели вместе какое-то время? Был ли в тот момент странный скачок энергии? Миг головокружения, который он списал на усталость? Неужели этот неловкий контакт, эта секунда соприкосновения, запустила какой-то дикий, архаичный механизм? Телепортация душ? Какой идиотский, непрактичный кошмар! Сев на край мягкой кровати, которая жалобно прогнулась под его новым весом, Скарамучча тяжело выдохнул. Воздух вышел долгим, дрожащим стоном. Он перестал сопротивляться тяжести на голове — этому постоянному, давящему напоминанию о своём новом статусе — и повалился на спину, позволяя телу утонуть в ненавистном комфорте. Глаза уставились в потолок. Эти бумажные звёздочки, криво налепленные, наивные, вызывали приступ ярости, смешанной с отчаянием. Какая же у Дурина дурацкая, инфантильная, беззащитная комната. В ней не было ни одного угла, где можно было бы встать спиной и контролировать пространство. И тогда холодная мысль, острая как игла, пронзила панику: а что, если Дурин сейчас в его теле? В теле Шестого Предвестника, с его силой, его положением, его врагами и его миссией, о которой этот дракончик не знает ровным счётом ничего. — Дракончик.. — прошипел он в тишину комнаты, и даже в этом хриплом чужим голосе сквозила привычная ядовитая острота. — Пожалуйста, не наделай там глупостей... Не говори лишнего. Не смотри так, как ты смотришь. Не верь никому. Если они догадаются… — Он замолк, сжимая чужие ладони в кулаки. Страх был уже не за себя. Страх был за хрупкий баланс, за планы, которые могли рухнуть из-за одной неловкой улыбки, направленной не в того человека. Этот тупик был страшнее любой схватки. Он был заперт в мягкой, тёплой, ужасающей клетке из плоти и наивности. ~~~ В принципе, что такое похороны — было примерно ясно из старых легенд и книг, но присутствовать на них оказалось невыносимо странно и тягостно. Непривычный холод пронизывал тонкую ткань мундира Фатуи, который Дурин не успел как следует надеть. Он стоял, вжавшись в строй других агентов, на краю свежевырытой могилы, из которой пахло сырой глиной и зимней мерзлотой. Снег падал тихо, почти благоговейно, укрывая итак белые плащи такой же белой пеленой. Смотреть на эту лакированную деревянную коробку и понимать, что там лежит человек — бывший товарищ, коллега, Розалина, чьё имя он слышал в отрывистых разговорах, — было сверхъестественно. Смерть в его мире драконов была делом далёким, эпическим, а не таким... бюрократически-печальным. Дурин делал такое же скорбное, отстранённо-серьёзное лицо, как у остальных. Уголки его — нет, Скарамуччи — губ были напряжённо опущены, брови слегка сведены. Ему не особо нравлись эти взгляды на него — быстрые, оценивающие, полные не то любопытства, не то скрытого пренебрежения. Он чувствовал себя голым под этим молчаливым наблюдением и старался смотреть прямо перед собой, на гроб, рассматривая резные узоры из вишнёвого дерева. Как бы отреагировал настоящий Скарамучча? Наверняка нашёл бы какую-нибудь изъян в церемонии, пробормотал что-то язвительное о напрасной трате времени или лицемерии скорбящих. Но словарный запас Дурина не включал в себя колких насмешек. Он просто стоял, сжимая в карманах чужие, слишком тонкие пальцы, пытаясь подавить дрожь — не только от холода. Когда основная церемония закончилась под прощальную, леденяще-красивую песню одной из Фатуи — той самой девушки с закрытыми глазами, чей голос звенел в морозном воздухе, как хрустальный колокольчик, — напряжение слегка спало. Люди стали расходиться, тихо переговариваясь. Дурин, следуя за другими, подошёл к длинному столу, накрытому чёрной скатертью и уставленному скромными закусками и напитками. Он не был голоден, его желудок сжимался в нервном комке, но стол был островком нормальности в этом море чужой скорби. Он мог просто рассматривать новое место — заснеженный двор штаб-квартиры, суровые лица агентов, непривычные снежинки, тающие на тарелках. — У тебя, наконец-то, хорошее настроение? — Послышался рядом слишком весёлый, неестественно звонкий голос. Рыжий парень с бесшабашной улыбкой, казалось, совершенно не соответствовал мрачности момента. Дурин медленно покачал головой, стараясь придать лицу больше холодности. Он поджал губы, имитируя привычную для этого лица презрительную гримасу. — Я просто тихий сегодня. — пробормотал он, надеясь, что его оставят в покое. Чтобы занять руки, он потянулся к тарелке с рулетиками из тонкого лаваша с каким-то пряным мясом и зеленью. — Ну, ты пришёл, тихо стоял... так ещё и без своей шляпы. — продолжал рыжий, не отставая. Его глаза, ярко-голубые, изучали Дурина с неподдельным интересом. — Или известие о кончине нашей дорогой Розалины так... освежило твой взгляд на жизнь? — Вовсе нет! — Дурин тут же отреагировал, и в его голосе прозвучала та самая искренняя, почти детская обида, которую настоящий Скарамучча никогда бы не позволил себе выставить напоказ. Он даже сделал шаг назад, будто слова его обожгли. — Просто... не нашёл шляпу в комнате. Чего тебе вообще надо? Я занят. — Спасаясь, он засунул в рот целый рулетик, демонстративно отворачиваясь и делая вид, что полностью поглощён едой. — Он правда сегодня какой-то... потухший. — к ним, словно из воздуха, материализовалась та самая певица. Её голос был мелодичным, как ручеёк. Она взяла крошечное миндальное пирожное и, с лёгкой, почти таинственной улыбкой поднеся его к губам, не открывая глаз, казалось, наблюдала за ним сквозь веки. — Заболел, Сказитель? И тут Дурин, движитый чистым, неподдельным любопытством, забыв всякую осторожность, спросил то, о чём думал с момента, как услышал её пение. — Ты слепая? Девушка замерла на секунду. Затем тихо, мелодично рассмеялась — звук был похож на перезвон стеклянных бусин. Не ответив, она развернулась и поплыла прочь, к группе других женщин в мантиях, оставив после себя лёгкий шлейф аромата гладиолусов и снега. Она, видимо, приняла его вопрос за неуклюжую, в стиле Скарамуччи, шутку. Оу, но он ведь спрашивал искренне... Мысль о том, что его могли неправильно понять, вызвала новую волну паники. И тут, будто почувствовав его замешательство, к нему приблизилась новая, куда более тяжёлая тень. Подошёл тот самый мужчина, который во время церемонии стоял особняком, наблюдая за всем со спокойствием ледника. Пьеро. Его присутствие ощущалось физически, как изменение давления. — Как успехи с Дендро Сердцем Бога? — Его низкий голос, с лёгкой, врождённой хрипотцой, прозвучал так тихо, что слова почти потонули в шелесте ветра. Это был не вопрос, а проверка. У Дурина в горле встал комок от недожеванного рулетика. Сердце Бога? Что за безумный проект? Он заставил себя медленно прожевать, выигрывая время, чувствуя, как холодный пот выступает вдоль позвоночника под плотной тканью мундира. — Нормально. — буркнул он, опустив взгляд, надеясь, что односложность сочтётся за обычную для Скарамуччи скрытность, а не за незнание. — Хм? — Пьеро сделал неторопливый глоток из хрустального бокала, его пронзительный взгляд, казалось, сканировал Дурина насквозь. — Ну, как скажешь. — Он сделал шаг, будто собираясь уйти, и Дурин уже мысленно выдохнул. Но в следующий миг мощная, тяжёлая ладонь в чёрной перчатке мягко, почти отечески легла на его плечо. Прикосновение было обманчиво нежным, но в нём чувствовалась стальная хватка, способная сломать кость. Пьеро наклонился так, что его губы почти коснулись уха Дурина, и прошептал слова, от которых у того кровь застыла в жилах: — Правда, я искренне не понимаю... зачем марионетке есть, Сказитель. Ладонь убралась так же внезапно, как и появилась. Пьеро удалился, растворившись в толпе, оставив после себя не просто осадок, а ледяную пустоту, полную ужасающего откровения. Дурин замер, не в силах пошевелиться. Рулетик казался теперь безвкусным комом глины во рту. Марионетка. Значит... это тело, тело Скарамуччи... оно не настоящее? Не живое? Но он чувствовал голод, холод, усталость. Осязал ткань, чувствовал вкус пищи. Это были иллюзии, искусно созданные ощущения? Или что-то более сложное? Он медленно, с трудом проглотил пищу, и она упала в желудок тяжёлым, чужеродным камнем. Это было не просто странно. Это было фундаментально, душераздирающе неправильно. И самое страшное было то, что он, Дурин, застрявший в этой кукле, даже не знал правил, по которым она существовала. ~~~ — Куда ты, Дурин? — Голосок, тонкий и навязчивый, как комариный писк, снова достиг его ушей. Девочка-полуэльф, которая уже целых пять невыносимых минут преследовала его по узким улочкам Мондштадта, продолжала донимать. Она семенила рядом, едва поспевая за его длинными, раздражёнными шагами. В её маленьких, запачканных фиолетовой краской ручках был зажат лист бумаги, на котором буйством цветов изображалось нечто бесформенно-радостное. Она держала этот детский рисунок, словно священную реликвию, и ждала не просто одобрения, а полноценного восхищения. — Кли очень старалась над рисунком для тебя! — Она снова, уже в который раз, протянула своё «искусство» прямо ему под нос, а её огромные глаза цвета спелой вишни смотрели снизу вверх, наполненные немой мольбой. Её эльфийские ушки, обычно бойко торчащие вверх, были прижаты к голове, опущены вниз, выражая целую гамму чувств: грусть, недоумение, покорную надежду. Скарамучча, чьи нервы были натянуты как струны после ночи в этом дурацком, мягком теле, с холодным, безжизненным пренебрежением оглядел её с головы до ног. Вот же навязчивое создание! Вся её липкая, нездоровая привязанность, эта потребность в одобрении — всё это было так же противно, как и сама эта комната со звёздочками. — Круто. — бросил он сухо, отводя взгляд, как от надоедливой мухи, и ускорил шаг, направляясь к воротам города. Его цель была ясна: найти точку того странного столкновения, какой-нибудь след аномальной энергии, что-то, что могло бы вернуть всё на свои места. Ему сейчас точно не до сентиментальных игр с ребёнком. Но девочка, казалось, обладала упрямством мула. Она засеменила быстрее, её маленький походный рюкзачок подпрыгивал за спиной с каждым шагом. А в её красных, как будто стеклянных, глазках заблестели первые, предательские слёзки. Она сильнее сжала край бумаги в кулачке, смяв уголок с нарисованным улыбающимся солнцем. — Дурин! — её голос дрогнул. — Почему ты не хочешь играть? — Она совершила отчаянный бросок и замерла, вцепившись в каменный край городских ворот, словно маленький, жалкий страж, не желая выпускать его. — Я спросила у Катерины! У тебя сегодня нет никаких заданий в Ордо! Посиди со мной, пожалуйста! Скарамучча тяжело, с шипящим звуком выдохнул, и в этой гримасе раздражения было что-то от настоящего Дурина, но искажённое, осквернённое холодным интеллектом, сидящим внутри. Как же чертовски хорошо, что в Фатуи детей не держат, пронеслось в его голове. Он с трудом выносил Чайлда с его вечными вызовами на дуэль, но этот инфантильный, эмоциональный вампиризм был в тысячу раз хуже. Это липкое, душащее чувство вины, которое пытались на него навесить. — Поиграй сама с собой. — отрезал он, разведя руками в жесте, полном фальшивого недоумения «и что я с этим могу поделать?», и шагнул за ворота. Он не оглядывался, не желал видеть, как смятая бумага упадёт на пол, а по щекам побегут грязные дорожки от слёз. Если Дурин и вправду считал это дружбой, то всё было хуже, чем он думал. Этому дракончику нужны были не друзья, а строгие наставники. Нормальные, взрослые, прагматичные союзники, а не глупые дети, требующие внимания. Холодный ветер с равнин встретил его за воротами, и он судорожно кутался в лёгкий плащ, недоумевая, как в таком холоде можно жить без должной экипировки. Но сегодня, как на зло, был не просто очередной день. В памяти всплыли обрывки вчерашних разговоров. Похороны Розалины. Все высокопоставленные Фатуи будут там. Его разум, привыкший просчитывать риски, нарисовал мгновенную, леденящую картину: Дурин в его теле, стоящий среди циников и убийц, с его наивным взглядом, неумением лгать и полным незнанием даже базовых вещей. Это будет полный, бесповоротный конец. Если он не успеет найти способ всё исправить до того, как церемония закончится и начнутся настоящие разговоры, то Дурина там раскроют, а затем — тихо и эффективно — ликвидируют. И он, Скарамучча, навсегда останется в этом жалком, теплокровном, эмоциональном теле, привязанным к детям и бумажным звёздам. Мысль об этом заставила его почти бежать, несмотря на протестующе слабые легкие и ноющие мышцы. Он ненавидел это тело. Он ненавидел эту ситуацию. И больше всего он ненавидел тёплую, глупую тревогу за того идиота, который сейчас рисковал жизнью, даже не подозревая об этом. ~~~ Это был третий день, как Дурин пробудился в новом для себя мире — не в глубинах Симулянке, а под открытым небом Тейвата. Воздух пах свободой, ветром и дрожжами из ближайшей пекарни. Он гулял по Мондштадту, узнавая местность сам, без посторонней помощи, и каждый новый закоулок, каждая витая улочка становились маленьким открытием. Это очень увлекательно — теряться по незнакомым местам, без сопровождения. Нет надзирателей из Ордо Фавониус, нет сбивающих с толку указаний старших. Сразу появляется такое щемящее, головокружительное ощущение свободы, словно ты — настоящий странствующий путник, герой старых баллад, и весь мир лежит у твоих ног. И тогда, за поворотом, возле величественной, но уже привычной статуи Анемо Архонта, он буквально наткнулся на него. На человека в странной, но почему-то до боли знакомой одежде, с холодными глазами и острыми чертами лица. Скарамучча! Сердце Дурина радостно ёкнуло. В виду своей невиновности и детской, почти инстинктивной наивности, он сразу же, захлёбываясь от восторга, рассказал Скарамучче вообще всё о себе: о пробуждении, о новой форме, о том, как классно чувствовать за спиной крылья, а на голове — привычную тяжесть больших рогов. И это было не зря. Где-то в глубине памяти, в туманных воспоминаниях о сияющих просторах Симулянки, всплыл образ. Они уже виделись. Ещё в Симулянке, когда Дурин был маленьким, неуклюжим дракончиком, едва научившимся летать, а у него ещё не было этого гибридного, получеловеческого тела. Тот встречный тогда был другим — менее собранным, более потерянным, но взгляд, полный ума и скрытых мотивов, остался тем же. — Я давно ждал нашей встречи. — Сказитель скрестил руки на груди, и в его позе была изучающая небрежность, но взгляд, острый как скальпель, разглядывал новый облик старого знакомого с холодным, аналитическим интересом. Он видел не просто дракона в человеческой оболочке, а ходячую аномалию, артефакт невероятной силы. — Ты... сильно изменился. И как тебе — быть уязвимым? Иметь кожу вместо чешуи, сердце вместо ядра? Дурин улыбнулся во весь рот, и его розовые глазки засияли чистой, ничем не омрачённой радостью. Он радовался, как дитя, когда видит старых знакомых. Путешественник был практически единственным, кого он встретил из «прошлой жизни», ведь все остальные рассеяны по другим регионам, и встретить их — дело случая. Хотя он, конечно, строил наивные планы их всех разыскать. — Я рад, что мы встретились. Ты... искал меня? — спросил он с лёгкой, трогательной надеждой в голосе. Его милая, беззащитная улыбка обнажила аккуратные маленькие клыки, больше похожие на украшение, чем на угрозу. Скарамучча усмехнулся, коротко и сухо. Привязанности — слабость. Интерес — инструмент. — Ещё чего? Вовсе нет. — Он постарался вложить в голос всю возможную апатию и легкое презрение, словно ему действительно было плевать. — Просто случайное совпадение. Я тут по делам. Ищу кое-что. Дурин кивнул, и его плечи слегка опустились — маленькая, едва заметная тень разочарования скользнула по его лицу. Он правда, по-детски, верил, что его могли искать. — Я могу помочь тебе? — предложил он, всё ещё полный желания быть полезным. Странник покачал головой, его взгляд блуждал по площади, отмечая каждое лицо, каждую тень. — Нет. Я уже практически всё закончил. — Ложь текла с его языка легко, как вода. Никаких «дел» здесь не было. Он примчался из Снежной в Мондштадт, потратив несколько часов на дорогу, только затем, чтобы своими глазами убедиться: слухи не врут. Древний дракон, осколок иной эпохи, правда переродился в этом нелепом, человеческом обличье. — Как ты тут? Нравится в Тейвате? — спросил он, скорее из вежливости, переводя взгляд на статую Архонта, чтобы скрыть чрезмерную заинтересованность. Дурин снова кивнул, его наивный взгляд послушно последовал за взглядом Скарамуччи. Что такого интересного тот нашел в этом каменном изваянии? Его тёмно-розовые глазки удивлённо застыли, ничего не понимая, но полные доверия к тому, что другому известно больше. — Ну? Нравится тебе? Или тебе сначала купить словарь, чтобы научиться выражать мысли? — Скарамучча тяжело, с театральным раздражением выдохнул, маскируя своё настоящее любопытство под привычную раздражённость. Дурин «отлип» от разглядывания статуи, словно очнувшись. — Ой, да. — сказал он, делая шаг вперёд, будто желая поделиться секретом. — Тут очень классно. У меня появились новые друзья. Я очень рад. — Он замолчал на секунду, а потом добавил с такой искренностью, от которой у Скарамуччи что-то неприятно сжалось внутри. — И ещё я очень рад, что встретил тут тебя. Скарамучча еле сдержал сардоническую усмешку. Чёрт, он что, собирается привязываться к этому эмоциональному комочку? Это было бы верхом глупости и непрактичности. — Молодец. — произнес он с плохо скрываемой снисходительностью. — Обязательно приходи как-нибудь в Снежную. Покажу тебе город. — Это была не приглашение, а отговорка, вежливый способ замять разговор. Не дожидаясь ответа, он взмахнул рукой, и пространство вокруг него исказилось. Он взлетел, растворившись в мгновенной вспышке анемо-энергии. Дурин запрокинул голову к небу, приоткрыв рот от неожиданности. — Скарамучча! — крикнул он ему вслед, и в его голосе прозвучала потерянность маленького ребёнка, которого только что оставили одного на площади.Но тот исчез бесследно, будто и не было. Единственным доказательством, что он тут был, остался лишь помятый, нежно-желтый цветок-сахарок, на который Скарамучча неловко наступил, отталкиваясь для полёта. — Эх... — Дурин наклонился, аккуратно подобрал искалеченный цветок вместе со стебельком, словно это была ценная реликвия, и побрел дальше, навстречу новым открытиям Мондштадта. Это была невинная, глупая и насквозь наивная встреча. Она не предвещала ничего, кроме мимолётной радости для одного и удовлетворённого любопытства для другого. Как же так вышло, что именно она, спустя время, привела к тому, что их сущности переплелись и поменялись местами? Может быть, в тот миг, когда их взгляды встретились у подножия статуи, уже что-то щёлкнуло? Или виной всему стал тот самый разговор по душам, когда энергия дракона, искажённая новой человеческой формой, на мгновение резонировала с искусственной, марионеточной природой Шестого Предвестника? А может, этот нежный, растоптанный цветок-сахарок был первым звеном в цепи странных, необъяснимых событий? Ответа не было. Была лишь тихая, безмятежная уверенность Дурина в дружбе и холодная, расчётливая ярость Скарамуччи, запертого в тюрьме чужой плоти.