Марионетка в чешуе дракона

Пространство казалось Дурину неестественно огромным и при этом удушающе тесным. Звуки праздничных разговоров, лязг металлической посуды, сдержанный смех — всё это сливалось в один навязчивый гул, бивший в виски. Воздух был густ от запаха дорогого табака, воска, вина и чего-то холодного, металлического — запаха Снежной, запаха этого тела. Он стоял, прислонившись к мраморной колонне, и его взгляд, острый, непривычно высоко расположенный, метался по залу, выискивая хоть одну безопасную точку опоры в этом море чужих лиц. К женщинам подходить... нет. Его внутренний голос, тихий и напуганный, звучал в черепе, который не был его. Та, певица, с голосом, словно бархат, пропитанный ядом мёда. Она улыбалась, но в её пустых, затянутых дымкой глазах Дурин угадывал расчётливый, всевидящий интеллект, от которого не скрыться. Она знала. Она наверняка всё знала. От неё, как и от её спутницы — строгой дамы с взглядом, способным заморозить кровь, — веяло такой скрытой угрозой, что дракон инстинктивно съёжился внутри искусственной груди. Он отвернулся, и его «новые» глаза, привыкшие к полутьме и теням, зажмурились от обилия света. Мужчины. Должен же быть кто-то... Брюнет в очках казался островком спокойствия, но эти закрытые веки... что они скрывали? Недремлющее око? Или презрение ко всему сущему? Дурин не доверял кажущейся доброте. Рыжий, хохотавший над чьей-то шуткой, излучал простодушие, граничащее с безумием. С таким можно было потерять последние крохи осторожности — он бы разнёс новость о «странностях Скарамуччи» по всей цитадели, даже не желая зла. Взгляд скользнул по двум фигурам у центрального стола. Говоривший тихо, с ледяной вежливостью мужчина с пронзительным взглядом и его собеседник в маске... От них исходила аура абсолютной, неоспоримой власти. Приближаться к ним было равносильно самоубийству. Дурин почувствовал, как его новое, негнущееся как следует сердце учащённо застучало где-то за рёбрами. Старичок с лицом, изборождённым морщинами-трещинами, что-то бормотал себе под нос. Ненадёжно. Слишком ненадёжно. Оставался он — мужчина с волосами цвета ледника, погружённый в изучение документов. Двое брутальных охранников по бокам, скрестив руки, смотрели в пространство, но Дурин чувствовал: малейшая угроза — и они оживут. Это была опасность, но опасность предсказуемая, защищённая протоколом. Не то что коварные улыбке женщин или нечитаемый взгляд слепца. Чёрт. Или он, или... та, с механическим другом. Его взгляд на секунду задержался на девушке, оживлённо жестикулировавшей рядом с молчаливым роботом. Она казалась безобидной. Но её подруга... та самая строгая дама, бросила в его сторону короткий, оценивающий взгляд. Дурин внутренне содрогнулся. Нет, только не через них. Сделав шаг, который он хотел бы видеть уверенным, а вышел резким и отрывистым, Дурин приблизился к голубоволосому мужчине. Горло пересохло. — Извините... кхм... то есть, мне нужна помощь. — прозвучал голос Скарамуччи, низкий и чуть хрипловатый. Дурин изо всех сил пытался вложить в него твёрдость, но получилось лишь напыщенно и неестественно. Он скрестил руки на груди, стараясь принять привычную для этого тела позу высокомерного ожидания. Мужчина не поднял головы. Лишь палец в белой перчатке постучал по пергаменту. — О, Сказитель. — Голос был ровным, без эмоций, будто он комментировал погоду. — Я ведь звал тебя в лабораторию, а ты не пришёл. Думал, ты меня избегаешь. Он наконец отложил документ в сторону и поднял лицо. Маска, скрывающая глаза и нос, превращала его выражение в загадку. Лишь губы, поджатые в тонкую ниточку, и эти... острые, слишком белые зубы, мелькнувшие в полуулыбке. Дурину стало не по себе. Они выглядели неестественно, почти хищно. — С чем тебе помощь нужна? — продолжил мужчина, откашлявшись. Дурин собрался с духом. — Я хочу уйти в Мондштат. Просто запиши это где-то, чтобы ни у кого не было вопросов о моей пропаже. — Он поджал губы, чувствуя, как предательская дрожь пытается пробраться в его голос. Запиши, отчитайся, ступай. Так, наверное, думал бы настоящий Скарамучча? Губы мужчины скривились в странной гримасе — нечто среднее между раздражением и плохо скрываемым любопытством. Эмоции, проступавшие сквозь маску, были словно размыты, искажены. — Знаешь, Слуга сказала о твоём странном поведении. Я просто не думал, что всё настолько плохо. — Он хмыкнул, и в этом звуке прозвучала ледяная капля насмешки. — "Хочу уйти". Интересная формулировка. Жар паники начал разливаться по груди Дурина. Слуга... та самая строгая женщина. Она уже что-то заподозрила?... — Что не так? — его голос сорвался на фальшивую, каркающую нотку. — Я хожу туда, куда хочу. Понятно? Он тут же осознал свою ошибку. Это был жалкий спектакль, карикатура на высокомерие Шестого Предвестника. Он закапывал себя всё глубже, и земля осыпалась ему за шиворот, холодная и липкая, как снег Снежной. — Вот именно. — мужчина выдохнул, сделав вид, что устал от этой беседы. — Зачем ты у меня отпросился сейчас? Ладно, Сказитель, иди куда хочешь. — Он медленно поднялся, и его тень накрыла Дурина. — Но вечером я жду тебя. Ты должен зайти. Это важно. Его рука в перчатке легла на плечо Дурина. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно вогнало в дракона ледяной гвоздь страха. Он знает. Он точно что-то знает. — Я... конечно. — выдавил из себя Дурин. Мужчина кивнул, и его острые зубы вновь мелькнули в подобии улыбки, прежде чем он развернулся и неспешно направился к столу с закусками, словно только что обсудил вопрос поставки провизии. Дурин застыл на месте, ощущая, как холодный пот стекает по спине под тяжёлой формой. Идиот. Полный идиот. Настоящий Скарамучча просто вышел бы, не сказав ни слова. Он бы не спрашивал. Он бы приказал или исчез. Инстинкт самосохранения, острый и дикий, крикнул внутри него. Беги. Сейчас же. Он резко развернулся и, стараясь не привлекать внимания, зашагал к выходу, ощущая на себе десятки невидимых взглядов. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустоте его нутра. Он знал дорогу: через Нод-Край, мимо заснеженных утёсов, а там — долгий путь к зелёным холмам и ветрам Мондштадта. К свободе. К своему телу. К нему — настоящему, яростному Скарамучче, который наверняка уже отчаялся и бесится в его, Дурина, обличье. Ему нужно было найти его. Во что бы то ни стало. Потому что здесь, среди этих мраморных стен, ледяных улыбок и взглядов, видящих тебя насквозь, он боялся каждого своего вздоха, каждого неверного слова. Здесь он был в ловушке, и стены этой ловушки сжимались с каждым тиканьем часов, отсчитывающих время до вечера и той "важной" встречи, на которую у него не было ни ответов, ни сил. ~~~ Ветер, тёплый и капризный, как сама свобода Мондштадта, нежно трепал длинные фиолетовые пряди волос. Скарамучча, запертый в теле Дурина, стоял на коленях у подножия гигантской каменной статуи Анемо Архонта. Его поза могла показаться молитвенной, но в каждом напряжённом мускуле читалось не благоговение, а яростное, сконцентрированное исследование. Пальцы в тонких, нежных перчатках, казавшихся ему сейчас нелепо уязвимыми, водили по холодному мху и шероховатому камню основания, выискивая щели, руны, малейшие аномалии в энергии. Очевидно же. Это должна быть она. Резонанс древней силы дракона и архонтова идола. Где же переключатель, проклятие... — Скарамучча! Голос прозвучал сзади — знакомый, низковатый, с привычной для него самим интонационной холодностью, но сейчас в нём звенела неприкрытая, почти детская радость. Скарамучча вздрогнул, словно его ударили током. Он механически, с трудом заставив непривычно гибкую шею повернуться, увидел себя. Это было сюрреалистично и отвратительно. Видеть со стороны это надменное, бледное лицо, эти синие, как осколки льда, волосы, эту привычную позу с чуть приподнятым подбородком. Но на этом лице сейчас светилась широкая, неуместная улыбка, а глаза, его собственные, всегда такие колючие, смотрели с открытым, беспокойным облегчением. Он почувствовал прилив тошноты. — Дурин. — выдавил он из своего нового, более мягкого голоса. Имя прозвучало не как обращение, а как констатация факта, как диагноз. Он инстинктивно скрестил руки на груди — жест власти, защиты, — но в этом лёгком, изящном теле он выглядел не грозно, а словно обиженный подросток. — Ты знаешь, как нам вернуться... в свои тела? — Дурин в теле Скарамуччи сделал шаг вперёд и, словно не веря в реальность происходящего, протянул руку и коснулся собственной — то есть сейчас скарамуччиной — руки. Кожа под тонкой тканью перчатки была прохладной, неживой. Его собственные пальцы дрогнули. — Что за идиотский вопрос? — Скарамучча в теле Дурина скривился, отшатнувшись, будто от прикосновения раскалённого железа. Эта чужая ладонь на его коже вызывала мурашки омерзения. Он не привык к такому — к импульсивному, бесцеремонному контакту. Его личное пространство всегда было крепостью. — Я просто подумал... ну, вдруг ты хотя бы понимаешь, что нам делать. — дракон убрал руки за спину, смущённо опустив взгляд. Зрелище «Шестого Предвестника», робко переминающегося с ноги на ногу, было настолько абсурдным, что у Скарамуччи от злости свело скулы. Он выдохнул, закатив ярко-розовые (чужие!) глаза к небу, где плыли пушистые облака. — Ладно, ладно, нам нужно подумать. — сквозь зубы произнёс он, понимая, что истерика и взаимные обвинения ни к чему не приведут. Агрессию пришлось сглатить, вернувшись к нейтральности, этой холодной, рациональной плоскости. — Но думать нужно быстрее. — добавил он уже тише, поджав губы, и его взгляд снова прилип к безмятежному каменному лицу Барбатоса. — Ты думаешь, мы ограничены по времени? — Дурин спросил с искренним, неподдельным удивлением. В его голосе звучала не тревога, а скорее любопытство. Скарамучча в недоумении развёл руками — широкий, экспрессивный жест, совершенно несвойственный его истинной натуре. — А тебе так сильно хочется ещё дольше быть в моём теле? — в его тоне прозвучало почти отчаяние. Казалось, лишь он один испытывал экзистенциальный ужас от этой подмены, в то время как его напарник по несчастью воспринимал всё как досадное приключение. Дурин провёл рукой по синим волосам и покраснел, жар стыда разливался по щекам. — Прости... ты прав. Как думаешь, с чего начать? Может, попросим у кого-нибудь помощи? — Что? Ни за что! Об этом никто не должен знать. — Скарамучча резко покачал головой, фиолетовые пряди хлестнули его по лицу. Это окончательно вывело его из себя. — Твоё невежество безгранично. Твои же «друзья» первыми начнут задавать вопросы, на которые у тебя нет ответов. — Он помолчал. — Тебя не подадут в розыск, если ты пропадаешь? — Не знаю. — честно ответил Дурин. — Наверное, Альбедо будет переживать... Или Путешественник. Возможно, они будут искать меня. — Он задумчиво посмотрел в сторону города, где над черепичными крышами колыхались флаги. В его голосе звучала лёгкая грусть. И в этот момент Скарамуччу настигло странное, совершенно новое и оттого пугающее ощущение. Не в животе — ниже. Глубоко внутри, в низу таза, возникла тупая, навязчивая тяжесть, слабое тянущее чувство, нарастающее волнами. Он нахмурился, сконцентрировавшись на нём. — Дурин... — позвал он, и в его голосе впервые зазвучала растерянность, граничащая с паникой. Он прижал ладонь к низу живота, надавливая пальцами сквозь тонкую ткань одежды. Ощущение от этого лишь усилилось, стало более отчётливым, требовательным. — Что это за чувство?.. — Что? — Дракон обернулся, проследив за его жестом. Он слегка нахмурился, пытаясь расшифровать немой вопрос. — Может быть, ты голоден? — Но, словно отвечая самому себе, он тут же покачал головой. — Нет... голод — это выше. В желудке. Не там, куда ты показываешь. — Я не знаю. — сквозь зубы прошипел Скарамучча, чувствуя, как по его спине пробегает холодный пот. — Как марионетке, мне не нужны были ни еда, ни вода. Это... это что-то другое. Очень странное. Тут... внизу. Дурин смутился ещё сильнее. Щёки пылали. — Может... может, ты хочешь в туалет? — прошептал он, с трудом выдавливая из себя эти слова. Обсуждать такие вещи со своим собственным телом, глядя на него со стороны, было невероятно, невыносимо странно. — А... ну... — Скарамучча почесал затылок, и его пальцы наткнулись на твёрдые, изящные рога. Новый приступ странного чувства заставил его слегка согнуться. — И как это сделать? Точнее... Где? — Явно не у статуи Архонта! — Дурин замотал головой, синие волосы разлетелись. — Мондштат тут близко. Пошли в мой дом. — Он кивнул в сторону города. — Ты ведь умеешь летать? Ну, точнее, я, раз уж теперь я в твоём теле. Мысль о том, чтобы зависеть от кого-то, особенно в таком унизительном состоянии, заставила Скарамуччу скривить губы. Но выбора не было. — Точно. Давай. Ты сможешь дотащить меня? Дурин в его теле кивнул, лицо приняло сосредоточенное выражение, которое Скарамучча никогда на нём не видел. — Мне надо будет обнять тебя, я думаю. Чтобы ты не упал. — Чёрт... Ладно. Иди сюда. — Скарамучча скрепя сердце сделал шаг навстречу и обнял Дурина — то есть своё собственное тело. Ощущение было сюрреалистичным: он обнимал свои же плечи, чувствовал под пальцами фактуру своего собственного плаща, но объятия были чужими — слишком мягкими, неуверенными. Дурин сконцентрировался. Они взметнули в воздух облачко пыли. Скарамучча в теле дракона инстинктивно обвил ногами талию своего прежнего облика, прижавшись к холодной ткани. Это был тесный, неловкий, почти интимный контакт, полный взаимного отвращения и вынужденной необходимости. И они оторвались от земли. Ветер, игравший волосами, теперь засвистел в ушах, унося вдаль абсурдность их положения, но не давая забыть о странном, настойчивом телесном сигнале, который для одного из них был просто физиологической потребностью, а для другого — очередным кошмарным открытием в этой чужой, слишком живой и неудобной плоти. ~~~ Дурин, запертый в строгом, угловатом теле Шестого Предвестника, сидел на краю своей же собственной кровати в Мондштадте. Сидел неловко, выпрямив спину, будто на военном совете, а не в уютной, залитой солнцем комнатке с бумажными звёздами на потолке. Пальцы в тонких чёрных перчатках теребили бахрому покрывала — жест, абсолютно несвойственный настоящему Скарамучче. Он пытался не чувствовать. Не чувствовать странной лёгкости в конечностях, отсутствия привычного веса рогов на голове, не ощущать того смутного, фонового холода, который, казалось, навсегда поселился в костях этого тела, принесённый из Снежной. Голода, жажды — ничего этого не было. Только этот внутренний ледяной ожог и тишина, прерываемая бурей мыслей. Из-за двери ванной доносились сдержанные, но яростные звуки борьбы — борьбы с принципиально чуждыми понятиями. Он предлагал помочь, но в ответ получил лишь сдавленное, грубое: «Разберусь сам!» или что-то в этом роде. Теперь он просто ждал, уставившись в солнечный луч, пылящий на полу, и чувствовал, как жар стыда заливает ему щёки. Он смущался за себя. За то, что его собственное тело сейчас является источником такой паники и непонимания для другого. — Дурин! Крик был отчаянным, сдавленным, полным чистой, неподдельной паники. Это был его голос, но искажённый эмоцией, которую он, Дурин, возможно, никогда бы в него и не вложил. Парень подскочил, как от пружины, и влетел в ванную, забыв постучаться. Картина, которая предстала его глазам, навсегда врезалась в память. Его собственное тело — изящное, с фиолетовыми волосами, слипшимися от пота на лбу, — стояло, широко расставив ноги. Штаны были спущены до колен. А Скарамучча — в его лице — смотрел вниз с выражением такого ошеломлённого, почти метафизического ужаса, словно столкнулся с неразрешимой научной или инженерной проблемой. Его взгляд был прикован к тому, что для Дурина было обычной частью себя, а для него — непонятным, неисправным придатком. Дурин резко отвернулся, уткнувшись взглядом в кафель на стене. В горле пересохло. — Ты что-то хотел? — его голос прозвучал пискляво и смущённо. — Я не понимаю... — голос «Дурина» дрожал от бессильной ярости и растерянности. — Оно не... падает. Или как... Я не понял принципа. Он говорил о чем-то совершенно базовом, физиологическом, как о сложнейшем механизме. Дурину пришлось с усилием, через мощный внутренний барьер стыда, заставить себя обернуться и посмотреть. Да, они оба теперь смотрели на его собственный, слегка возбужденный от стресса и неловкости, член. Абсурдность ситуации достигла космических масштабов. — А... это... — Дурин проглотил комок в горле. Его собственное лицо перед ним пылало румянцем. — Это бывает... от нервов. Встань под... под холодную воду. Должно пройти. Скарамучча послушно, с видом обречённого экспериментатора, шагнул в душевую кабину. Его движения были скованными, неуклюжими. Он повернул кран, долго соображая, какая сторона холодная, и наконец подставил себя под ледяные струи. Реакция была мгновенной и яркой. Он аж подпрыгнул, издав короткий, шипящий звук, и весь сжался, обхватив себя руками. Холод! Настоящий, физический, обжигающий кожу холод воды — это было для него ново и ужасающе. Как марионетка, он ощущал температуру лишь как абстрактные данные, но не как вот это всепроникающее, мышечное сжатие, этот инстинктивный протест всего тела. Он простоял так несколько секунд, дрожа, пока вода делала своё дело. Когда он выключил воду и вышел, вытираясь грубоватым полотенцем, его лицо выражало крайнюю степень опустошения и усталости от мира живой плоти. Вода капала с фиолетовых волос на кафель. — Мне нужна новая одежда. — глухо произнёс он, откашлявшись. И только тогда, глядя на мокрый комок ткани у своих ног, он, кажется, осознал, что можно было просто... снять её перед тем, как лезть под душ. Мысль, очевидная для любого живого существа, для него была откровением. Его губы сжались в тонкую, униженную линию. Дурин не нашёл слов. Он лишь молча, глядя в сторону, кивнул и почти выбежал из ванной, чтобы в тишине и безопасности своей комнаты отыскать сухую одежду для... себя. Его разум медленно переваривал простую, но шокирующую истину: тот, кто сейчас мокрый и растерянный в его ванной, никогда по-настоящему не жил. И этот человек сейчас застрял в самой гуще жизни, со всеми её неудобными, стыдными и прекрасными подробностями, абсолютно к этому не готовый. ~~~ Вечерние лучи солнца, просачивающиеся сквозь занавески, окрашивали комнату в теплые, медовые тона. Дурин, в теле Скарамуччи, с почти ритуальной тщательностью готовил постель. Его движения были медленными, осторожными — он всё ещё боялся повредить что-то в этом безупречном, чужеродном механизме. Заправил уголок одеяла, поправил подушку, и его взгляд на секунду задержался на собственных пальцах. Он сжал их в кулак, затем разжал, наблюдая за плавной, без единого лишнего микро-движения работой суставов. Это было не так, как в его драконьем теле. Здесь не чувствовалось напряжения мышц, упругости сухожилий. Было ощущение... точности. Шарнирности. Как будто каждая конечность крепилась на невидимых, идеально смазанных осях, а не на живых сочленениях костей. Он поднёс руку к полоске света от окна. Кожа на тыльной стороне ладони была безукоризненно гладкой, без единой поры, морщинки или волоска. Как полированный камень или, вернее, как некий безупречный композитный материал — не кожа, а её идеальная, безжизненная имитация. Впервые он осознал это в полной мере: он не просто в чужом теле. Он внутри произведения искусства, холодной и сложной конструкции. Эти размышления прервал звук чавканья. Скарамучча, в теле Дурина, сидел, поджав под себя ноги, на пуфике у окна. Перед ним на тарелке лежали остатки стопки оладушков, щедро политых каким-то янтарным сиропом. Он купил их сам, спустившись в город, — Дурин в его теле наотрез отказался показываться на людях, боясь совершить какую-нибудь роковую ошибку в поведении Предвестника. — Я хочу ещё. — заявил Скарамучча, облизывая пальцы один за другим с сосредоточенным, почти научным интересом, изучая липкую сладость. В его голосе не было привычной язвительности — лишь чистая, детская констатация факта. — Иди купи... — беззлобно пробормотал Дурин, вытаскивая из шкафа вторую подушку и с силой встряхивая её. Пыль затанцевала в луче света. — А там есть что-то ещё вкусное? — Скарамучча поднялся, сгрёб со стола горсть моры из мешочка и направился к двери, уже предвкушая новое открытие. — Ну, Сара готовит вкусно вообще всё. — Дурин повернулся к нему, и на его лице, обычно таком холодном, мелькнуло что-то вроде тёплой усмешки. — Поэтому можешь взять то, что понравится на слух. Скарамучча исчез за дверью, а Дурин остался один в тишине, нарушаемой лишь далёким гулом города. Он снова поднял руку, сжал кулак. Да, определённо — шарниры. Ощущение полой лёгкости внутри конечностей. Полное отсутствие фонового гула жизни: сердцебиения, шума крови в ушах, перистальтики... Была лишь тишина и чёткая, безошибочная механика. Он потрогал свою щеку. Кожа не отзывалась привычным теплом, лишь нейтральной температурой окружающего воздуха. Он был сосудом без внутреннего огня. Не прошло и получаса, как дверь снова распахнулась. — Смотри, что там было! — Голос Скарамуччи, звучавший из груди Дурина, был окрашен неподдельным, почти благоговейным удивлением. Он ввалился в комнату, зажав в каждой руке по дымящемуся шампуру с ароматными шашлычками, а под мышкой у него была прижата целая грибная пицца, от которой так и веяло пряными травами и расплавленным сыром. Его глаза сияли, как у ребёнка, нашедшего клад. — Ты один столько не съешь. — мягко, с невольной нежностью сказал Дурин. Он видел, как Скарамучча — всегда сжатый, острый, как лезвие, — сейчас расплывался в улыбке, смотрел на еду с жадным, лишённым всякого расчета восторгом. Впервые он видел в этом человеке простую, беззащитную радость. — А ты... а... — Скарамучча тихо рассмеялся, снова почесав затылок и наткнувшись на твёрдые рога. Он устроился на пуфике, уже откусывая от пиццы. — Ты прикинь, я прям чувствую, как эти... эмоции пробиваются сквозь меня. Сначала вкус, потом тепло в животе, потом это... удовлетворение. Это жесть как странно. И приятно. — А мне наоборот... — Дурин присел на край кровати, глядя, как крошки падают на его любимый пуфик. — Ощущение, что я вообще перестаю что-то чувствовать. Вот я смотрю, как ты пачкаешь моё кресло соусом, и понимаю, что мне следует злиться. Но внутри... пусто. Тишина. Лишь холодный расчёт, что это можно отчистить. — Он покачал головой, и синие волосы скользнули щекам. — Похоже, если не поспешить, то мы в принципе начнём становиться друг другом. — Какой ужас. — с набитым ртом, но уже без прежней паники, скорее с философским оттенком, пробормотал Скарамучча. Он с аппетитом отломил ещё кусок пиццы. — Есть у меня одна идея... Завтра мы идём в Сумеру. — Хорошо. — Дурин даже не спросил зачем. Он просто почувствовал странное доверие к этому человеку, запертому в его же теле. — Не знаю, что ты задумал, но я тебе верю. Он лёг на кровать, оставив достаточно места у стены, и укрылся одеялом, повернувшись лицом к окну, где уже зажигались первые звёзды. Тело Скарамуччи не требовало удобной позы — оно было одинаково функционально в любом положении. — Знаешь. — снова раздался голос с пола, где Скарамучча доедал свой пир. — Я буду скучать по этому. По этим ощущениям. Вкусу. Тяжести в желудке. Даже по этой... необходимости, из-за которой я сегодня облился ледяной водой. В его голосе звучала не привычная ему ирония, а лёгкая, почти незаметная грусть по тому, чего у него никогда не было и что он, возможно, скоро снова потеряет. Дурин не ответил. Он просто слушал тишину внутри себя и смотрел в потолок, усеянный бумажными звёздами, которые теперь казались ему бесконечно далёкими.