Dear diary

Если бы кто-нибудь сказал Пьюр Ванилле о том, что можно посетить место, где сплетаются само время и пространство, он бы без раздумий согласился. Но когда он действительно попал в это место, оно лишь сводило его с ума. Коридоры здесь были словно живые: то лестницы, будто в шутку, захотят поменяться местами, то стены сужаются до узких щелей, в которые едва можно протиснуться, то распахиваются бесконечные залы, где потолок терялся в липком полумраке. А самое странное бы то, что Отшельник при любом исходе всегда мог найти предоставленную ему комнату. Это было единственное постоянство — и, пожалуй, именно оно сводило с ума сильнее, чем любая из перемен. Зверь словно бы намекал, что при любом раскладе он никогда не сможет сбежать от сюда, при этом, что он всё таки может довериться хоть кому-то. Ванилла уже потерял счёт времени. Солнца здесь не было, как и привычной смены дня и ночи; лишь тусклый, мерцающий свет, который исходил ниоткуда и заставлял тени ползти в неверном направлении. Единственное, что помогало ему хоть как-то ориентироваться, — дневник, который Шедоу Милк, владелец этого ужасающего места, любезно оставил Отшельнику. Тонкая кожаная обложка, потёртая на углах, пахла старым пергаментом и чем-то сладковатым, напоминающее топлённое молоко. На первый взгляд он казался совсем не использованным, но после он заметил на первой странице чей-то острый, но такой аккуратный почерк, что вывел лишь одно слово: «Изучай». Или же это произошло совершенно случайно? Но это уже не важно. По крайней мере, со дня находки этой вещи ориентироваться стало намного удобнее. Во-первых, теперь он мог хоть где-то оставлять записи о найденных комнатах. Ах, как же он любил это делать во времена учёбы в Академии! Это навевает воспоминания. Во-вторых, появились хоть какие-то заметки о прожитых днях. Раньше он никогда не вёл личных дневников, только путеводители или что-то в этом роде. Поэтому поначалу это было… странно. Его записи были похожи скорее на какой-то отчёт. Например: «Нашёл библиотеку, не спал всю ночь»; «Сегодня играли в шахматы»; «Не нашёл новых комнат». Страницы были расчерчены аккуратными линиями и только иногда, на полях, проступало что-то более личное — быстро зачёркнутое, будто он боялся признаться самому себе в этих мыслях. Но с каждым новым днём эти записи становились всё более наполненными, а открытия — всё интереснее. Однако каждый новый день открывал занавес и для новых игр, лично выбранных мастером Шедоу Милком. Да, после пропажи его друзей (А друзья ли…?) Зверю было уже не так весело, но с каждым разом он находил всё более изощрённые методы издёвок. То игра на воспоминания, а то и на кое-что поинтереснее… При всём этом Ванилла заметил одну странную вещь: Шедоу Милк тоже стал всё сильнее привязываться к нему. Древний даже невольно сравнивал его с котом. «Ведёт себя как подобранная кошка… С каждым разом всё прилипчивее… Аж бесит» То случайно коснётся руки длинными холодными пальцами, задержавшись на мгновение дольше, чем нужно, то подкрадётся за спину, чтобы якобы испугать, и тогда его дыхание обжигает шею, а смех раздаётся прямо над ухом — низкий, вкрадчивый, от которого внутри всё сжимается, то начнёт шептать что-то на ухо, и слова теряют смысл, остаётся только этот голос, такой обволакивающий. Отшельник весь день будет помнить это горячее дыхание, будоражащее сердце… Нет, Ванилла отрицал хоть какую-то симпатию по отношению к Зверю. Понимание? Да. Ведь это и было его первоначальной целью. Тем, для чего он и остался здесь. Бросил всё и всех, что было дорого. Сострадание? Тоже верно. Он всегда, каждой простодушной печеньке, старался помочь. И сейчас происходит то же самое. Он смотрел на Шедоу Милка, на его изменчивое лицо, на тени, которые плясали в складках его одежды, и видел не чудовище, а того, кто когда-то был Кладезем знаний. Того, кто заблудился в собственной лжи и теперь, кажется, сам уже не знает, где кончается игра и начинается правда. Он лишь хочет помочь одинокой печеньке, что забрела в своих убеждениях слишком далеко, что поддалась соблазну обмана, отвернувшись от пути истины. Пьюр Ванилле и правда хотелось понять, почему Добродетель пал. В это Пьюр Ванилла верил. Или просто старался убедить в этом себя. Каждую ночь, оставшись один в темноте, он перечитывал свои записи, водил пальцем по строчкам, а потом закрывал дневник и долго сидел, не двигаясь, слушая, как бьётся сердце — слишком громко в этой неестественной тишине.