curses, like chickens

      Не могло же это длиться вечно.       Может, в каком-то смысле, он даже и не виноват. Она знает — он старается. Но всему есть предел. Предел тому, что можно сделать. Тому, что можно отдать. Что можно изменить.       Еще с конца подъездной дорожки она слышит крик из дома.       Все тело леденеет. Хуже, чем от ее причуды — глубже, острее, внутри и снаружи. Словно холодные пальцы сжали сердце, впившись когтями в плоть.       Вчера ведь все было нормально.       Она заставляет себя идти быстрее — сжимает сумки, ускоряет шаг, почти переходит на бег. Дрожащими руками выуживает ключи из кармана, пытается попасть в замок, но даже кости больше не слушаются. Мысли заметает снежной бурей.       Холод. Холод. Холод.       Может, еще не поздно.       Она стала сильнее. Он — лучше. Может, на этот раз она сможет противостоять ему. Может, он послушает.       Может…       Она распахивает дверь.       Крик…       Похоже…       Ястреб?       Она опирается на ручку двери.       Эйджи хохочет так, что едва дышит.       — Ну же! — выдыхает он сквозь смех. — Ястреб, я тебя спасу!       — Не-е-ет, — вопит Ястреб. — Для меня уже слишком поздно! Я обречен!       — Фуюми? — окликает ее папа.       Она разжимает пальцы.       Закрывает дверь.       Прочищает горло — насколько вообще возможно, когда часть сердца застряла где-то посередине.       — Привет, — выдавливает она; едва не падает, сбрасывая обувь у порога. Делает глубокий вдох.       Выпрямляется, поднимает подбородок — и идет раскладывать продукты.       На дверце холодильника висят две раскраски с фермерской тематикой, приколотые простыми черными магнитами — такими, что обычно держат заметки на офисных досках. Скорее всего, именно оттуда и взялись. Рядом — два рисунка восковыми мелками. На одном — нечто вроде морского пейзажа: три неровных овала бледно-кремового цвета и один персиковый на песке. Сверху — слегка неровный почерк папы: «Нару, Эйджи, мамочка, папочка». В углу — вчерашняя дата.       Второй рисунок — сплошная мешанина из пересекающихся геометрических фигур, узоров и углов, аккуратно раскрашенных в ужасно несочетающиеся цвета. Внизу стоит подпись «Ястреб» — та самая размашистая, фирменная, за которую фанаты готовы платить бешеные деньги на eBay; особенно на ранних коллекционных карточках, выпущенных до того, как он подстригся и обзавелся шрамом.       Папа датировал и его тоже.       Фуюми открывает холодильник.       Вся средняя полка заставлена бутылочками — ровными рядами; каждая наполнена до верхней отметки, выстроена на одинаковом расстоянии и подписана временем, когда была поставлена.       Она просто кладет пакеты на столешницу. Все равно скоро придется их разбирать.       К тому же, ей куда сильнее хочется понять, что, черт возьми, тут вообще происходит.       Ответ становится очевидным, стоит ей только сделать пару шагов и заглянуть в гостиную.       Ястреб — тот самый Крылатый Герой, ветеран войны, кошмар рейтингов и любимчик прессы с ядовитой репутацией, неоспоримый Номер Один Японии — замотан в один из домашних пледов и катается по ковру.       Эйджи пытается его распутать, смеясь так безудержно, что даже хрипит, — а Ястреб специально перекатывается ровно в тот момент, когда малыш почти добирается до края пледа.       Папа сидит на полу, скрестив ноги, прислонившись спиной к дивану, и читает из сшитой стопки бумаг. Между его коленей устроился Нару, упорно грызя мягкий кубик в зеленый горошек.       Когда она входит, папа поднимает на нее взгляд из-под тонкой серебристой оправы очков, которые он терпеть не может.       В глазах — откровенное веселье. Ну, наверное.       — Ястреб сказал, что завидует Нару, — спокойно произносит он. — Тот весь день закутан в плед. Я решил поддержать.       — Я попа-а-ался! Теперь я бурри-и-ито! — завывает Ястреб куда менее спокойно, продолжая перекатываться по ковру. Со стороны, возможно, и выглядело бы хаотично, если бы он не умудрялся каждый раз ловко избегать рук Эйджи. — Спаси-и-ите меня-я-я!       — Тетя, помоги! — зовет Эйджи, изо всех сил стараясь удержать серьезное выражение личика. — Он застрял! А если нападет злодей, тетя, что мы будем делать?!       После такой недели Фуюми уже не уверена, готова ли она сейчас поддаться философским размышлениям — или иметь дело с буррито из пледа, если уж на то пошло; но Эйджи включает весь свой арсенал щенячьих глазок, а Ястреб при этом едва заметно ей подмигивает.       О господи. Это же ненормально — находить хоть что-то привлекательное в бойфренде собственного отца.       Хотя, с другой стороны… половина страны находит.       Фуюми нарочито важно закатывает рукава своего свитера и решительно шагает вперед.       — Так, Эйджи. Мы справимся. Давай возьмемся вместе, посчитаем до трех и потянем. Договорились?       Он энергично кивает, и она приседает, хватаясь за край одеяла.       — Готов?       Эйджи изо всех сил сжимает плед своими крошечными пальчиками рядом с ее руками.       — Готов!       Ястреб продолжает завывать, не сбавляя драматизма.       И какая-то часть Фуюми — та, что живет глубоко в подсознании и отказывается исчезать даже спустя года, — отмечает, как странно, что ее отец не в ярости от всего этого шума.       — Раз, — считает она. — Два. Три! Тянем, Эйджи!       Эйджи налегает изо всех сил, и Фуюми держит его в поле зрения — вдруг потянет слишком сильно и…       Конечно же. Конечно.       Это ведь Ястреб.       Ни у кого на свете нет такого чувства равновесия и инерции.       Все происходит так быстро, что она даже не успевает уловить отдельных движений — Ястреб вырывается из плена, раскручивая плед с такой скоростью, что тот поднимается за ним почти до потолка, удерживаемый в воздухе только их руками, вцепившимися в край. Вертикальный рывок стабилизирует Эйджи, не давая ему упасть.       Но, разумеется, Ястребу мало просто выбраться.       Он должен закружиться три раза в воздухе, чиркнув перьями по потолку, и приземлиться на мыски, подняв руки в театральном торжестве — ровно в луч света от потолочного светильника.       И весь его взгляд — только на восторг Эйджи.       Что-то заставляет Фуюми обернуться — взглянуть на папу.       Он поднял глаза от бумаг как раз вовремя, чтобы увидеть финал всего этого спектакля поверх оправы.       Он улыбается.       Слегка кривовато, снисходительно и — привычно, уверенно, спокойно. Явная, до смешного очевидная нежность выглядит на его лице неожиданно естественно.       Фуюми не могла поверить, когда впервые увидела их вместе.       Сначала показалось, что это какая-то шутка — очередной розыгрыш Ястреба, которому каким-то образом удалось втянуть во все это папу.       Но дело было не в словах. А в том, как они двигались. В тишине между ними — словно были спрятаны миллион несказанных фраз, безупречное доверие, полное взаимопонимание. Похоже, они даже не осознавали этого. Им не нужно было стараться.       А папа… папа никогда в жизни не получал ничего без усилия. Ни единого дня. Ни единого вздоха без борьбы.       Фуюми потом пересматривала старые ролики на YouTube, читала новости, пытаясь уловить момент, когда все изменилось. Но оно было там с самого начала. Даже в их первой, ужасной битве — они двигались так, будто были частями одного целого.       И тогда папа оперся на него — на Ястреба. Прямо перед всем миром — без протеста, без колебаний, без привычного упрямства. Папа никогда раньше ни на кого не опирался.       Она копала дальше, глубже, пересматривала все кадры, что могла найти. Даже с войны. Даже если потом снова снились кошмары.       Но удивления не было — чувство между ними становилось лишь сильнее.       То, как папа всегда смотрит на Ястреба, когда тот не видит. Будто перед ним сон — слишком прекрасный, чтобы остаться.       И то, как выглядит Ястреб, когда смотрит на него в ответ — словно тот для него важнее всего на свете.       Хотя сейчас, если честно, Ястреб просто выглядит самодовольным.       Эйджи прыгает от восторга, сбиваясь на полуслове, пытаясь выговорить, насколько круто это было. Ястреб подхватывает его обеими руками, переворачивает вверх ногами и выпускает пару перьев, чтобы поддерживать — Эйджи раскидывает руки и летит лицом к полу, как настоящий пилот.       Фуюми пригибается, когда он «пролетает» прямо над ней, сопровождая все это громкими имитационными звуками самолета. Затем Ястреб начинает кружить его по комнате, делая виражи, пикировки, добавляя новые моторные звуки, а Эйджи смеется так сильно, что едва дышит.       Она отступает в сторону и садится рядом с папой.       Он теплый. Как и всегда.       Нару поднимает на нее взгляд, улыбается — весь в блестящей слюне — и радостно хлопает в ладошки. Она тоже хлопает — кажется, это самый уместный ответ. Хоть кто-то в этом доме, кроме Ястреба, заслужил аплодисменты — разнообразия ради.       Папа откладывает бумаги и шевелит пальцами левой руки перед Нару. Малыш издает задумчивый лепет, делает несколько промахов — и, наконец, цепляется за палец. Его ладошка кажется крошечной вокруг огромного указательного пальца папы. Старый бледный шрам пересекает сустав посредине. Фуюми не знает, откуда он взялся.       Когда-то, в детстве, она пыталась считать. Пыталась записывать, какие ранения он получил — от каких злодеев, после каких боев; многие ночи сидела без сна, слушая тиканье часов и теряясь в догадках, хочет ли вообще, чтобы он вернулся.       Через время она потеряла счет даже госпитализациям, не говоря уже о порезах и шрамах. Помнит теперь только крупные, необычные. Пуля в плечо, когда ей было шестнадцать. Взрыв — тот, после которого он пролежал в коме семь часов, как раз в день ее выпуска из старшей школы. И злодей с причудой серебряного копья, которое распороло ему бедренную артерию два года спустя — тогда она в последний раз сорвалась с работы, чтобы быть рядом.       Затем тот шрам на лице. Рука.       — Собираешься звонить со своего телефона? — тихо спрашивает он.       И, как бы ни странно, сквозь рев воображаемых самолетов его все равно отлично слышно.       — Да, — отвечает Фуюми. — Так, наверное… проще.       Они оба понимают, что она имеет в виду на самом деле: если на экране у Нацуо всплывет его имя, напряжение подскочит еще до того, как начнется разговор.       Папа переводит на нее взгляд, затем — на Ястреба, что уже умудрился усадить Эйджи себе на плечи, чтобы тот «летал» с раскинутыми руками.       — Я не буду мешать, — произносит он. — Думаешь…       Нацуо раньше не то чтобы ненавидел Ястреба — не больше, чем всех прочих героев, которых он принципиально не выносит. Разве что, кроме — понятное дело, Шото.       Но…       После всего, что произошло, и с учетом того, что Ястреб теперь явно вносит свою лепту, стоя у их отца за спиной…       — Да, — откликается Фуюми. — Думаю, будет лучше… если он вас не увидит.       Звучит ужасно. Она морщится, почти физически ощущая неловкость.       — Прости.       — Не стоит, — спокойно отзывается папа. — Ты знаешь его лучше всех. Мы поступим, как скажешь.       Он снова замолкает. Ястреб аккуратно ставит Эйджи обратно на пол, добавляя в финале звук взрыва, когда тот касается ножками ковра.       Папа сжимает челюсти, затем снова смотрит на нее.       — Ты навещала его?       — Да, — кивает Фуюми. — В четверг. Сразу после выписки.       Папа наблюдает за ней. Он всегда наблюдает.       Раньше она думала, что в такие моменты он осуждает ее про себя, просто не говорит вслух. Может, так оно и было — когда-то.       Но потом он стал говорить. После наблюдений.       Он стал спрашивать, не болит ли у нее голова из-за очков и не хочет ли она попробовать линзы. Стал спрашивать, не пора ли купить новый свитер — у этого зацепка. Стал интересоваться, почему она откладывает грибы в сторону тарелки — потому что не любит или потому что оставляет вкусное напоследок. Есть ли у нее любимый крем для рук — тот, что помогает, когда кожа трескается от школьного мела. Не нужны ли ей ботинки с лучшей подошвой, более прочные сапоги, более теплое пальто.       Папа смотрит вниз, на Нару. Даже зная, что это ненадолго, Фуюми чувствует облегчение: хоть на секунду его внимание не приковано к ней.       — Как он?       Нацу…       Лучше. Немного.       Лучше, чем был.       В четверг после школы она поехала к нему помочь с уборкой — скоро должна прийти социальная работница. Очередная галочка в чьем-то отчете. Наверное, к пяти вечера у нее уже будет целый список оценок десяток сломанных судеб — по шкале из нумерованных пунктов.       Сам факт, что Нацуо начал отвечать на сообщения, казался прогрессом. А когда она пришла, он, к ее удивлению, уже многое сделал. Открыл дверь сам. Окна были распахнуты. На полу — ни жирных коробок из-под еды, ни мусора. В раковине — пусто.       Он все еще выглядел как мертвец. Как привидение, таскающее свое тело по инерции.       Но был одет. И на этот раз смотрел ей в глаза. В больнице не мог. Тогда был слишком далеко.       — Привет, — сказал он. — Хочешь чаю?       — Конечно, спасибо, — ответила Фуюми. Больше для того, чтобы дать ему повод занять руки, чем из жажды.       Он старался.       Старался изо всех сил.       Вычистил ванную, пока она загружала в стирку все детские простыни и одеяла. Она пылесосила, он собирал разбросанные игрушки и складывал их по местам.       Или пытался.       В один момент он просто сел на пол — с мягкой игрушкой-обезьянкой, свисающей с пальцев. Подтянул колени к груди, обхватил их руками, уткнулся лицом — и заплакал.       Она выключила пылесос, присела рядом, обняла его за плечи и нежно укачивала — так же, как раньше. После того, как умер Тойя.       После того, как они думали, что Тойя умер.       Теперь все гораздо сложнее.       Нацу вырос. И мир — тоже.       — Они с мамой? — выдавил он сквозь всхлипы.       Лгать смысла не было — все равно узнал бы.       — Она все еще пытается добиться, чтобы сняли ограничения, — сказала Фуюми. — Часто заходит. Я тоже. И Шото.       Нацу застыл. Его кожа под ее руками начала холодеть — иней проступил на запястьях и вдоль шеи.       — Перестань, — произнесла она как можно тверже. — Послушай меня. Он не причиняет им вреда. Ты правда думаешь, Ястреб позволил бы? Думаешь, я позволила бы?       Нацуо втянул воздух сквозь зубы.       — Ты не можешь всегда быть рядом, чтобы…       — Он изменился, — перебила она. — И он не глупец, ты знаешь это. Он понимает, что разрушил все, что было между нами. Он не повторит тех же ошибок.       — Он считает Шото идеальным, — прошептал Нацу. Мертвым голосом, который звучал точно так же, когда… — Он и не считает это ошибками. Весь его ебучий план удался.       Нацу был неправ.       Фуюми знала, что он был неправ.       Но она все равно не могла не задуматься…       Неважно.       Это ничего бы не изменило.       — Нацу, — попробовала она снова. — У него весь дом под надзором соцслужб. Стоит кому-то из нас уйти — туда сразу заявляются с проверкой. Даже если бы он хотел быть грубым с ними — он не идиот.       Нацуо выдал короткий, жуткий смешок.       — Грубым с ними? Господи, сестренка. Он тебя обработал. По-настоящему.       Она не отстранилась, хотя какая-то часть ее отчаянно этого хотела.       В его голосе было что-то от Тойи — эта острая, режущая злость. Кипящий яд в словах.       Она поправила очки тыльной стороной запястья и обняла брата крепче.       — Тебе придется довериться мне, — тихо пробормотала Фуюми. — У тебя нет выбора.       Нацу снова спрятал лицо в коленях, плечи затряслись от сдерживаемого всхлипа.       — Это мои дети, — выдохнул он. — Мои, блять, дети, сестренка. Ты должна помочь. Ты должна помочь мне их вернуть. — Нацуо с трудом сглотнул. — Пока он не сделал им больно. Ты же знаешь, что сделает.       Она медленно гладила его по спине.       Он вымахал выше нее так быстро — выше их обоих. Тойю это бесило. Он злился, завидовал, а Нацуо все равно тянулся за ним, как послушный щенок, сколько бы тот ни отталкивал. Они были неразлучны — два горошка в одном стручке, гонялись друг за другом по саду, вопили свои героические лозунги во все горло. Нацуо бегал быстрее, но Тойя был гибче. Он всегда выигрывал.       У Нацуо вновь перехватило дыхание. У Фуюми тоже.       — Он больше не Старатель, — прошептала она.       Нацу медленно поднял голову. Он смотрел прямо на нее — покрасневшими, до боли распахнутыми глазами.       Не совсем пустыми.       Пылающими.       — Потому что он снял свой сраный костюм? — вспыхнул Нацу. — Ты, блядь, издеваешься? Он не был под чьим-то контролем. Это был он. Всегда он. Он сам это делал. Не притворяйся, что это не так. Просто посмотри на Шото. В любой, сука, момент.       — Не делай вид, что ничего не замечаешь, — отозвалась она, вцепившись пальцами в его рубашку. Сердце забилось слишком быстро, с полуоборота, бешено отдаваясь где-то в горле, — как птица с подрезанными крыльями. — Я не говорю: «Забудь, что было».       — Что он сделал, — глухо поправил Нацу.       Она стиснула зубы, затем — кулак, удерживая и его, и себя вместе с ним.       — Я не говорю: «Прости его». Не говорю. Я говорю, что он изменился настолько, что детям ничего не угрожает. — Она заставила себя сказать это. Провернуть лезвие до конца. — Уж точно не больше, чем здесь.       Нацу таращился на нее — широко раскрытыми глазами; пустыми и затравленными.       Его слова едва ли имели голос — но хватило и этого:       — Не верю, что ты на его стороне.       Это не его вина.       Фуюми должна верить. Что он просто слишком сломлен, чтобы реагировать иначе. Что боль, сжирающая его изнутри — эта безжалостная, кромсающая скорбь, — заставляет его чувствовать себя таким ничтожным, что он хватается за любое сопротивление. Потому что только удар — доказательство, что он существует.       — Нацу, — вымолвила она сквозь подступившие слезы — холодные, как осколки льда вокруг ее сердца. — Я на их стороне. Ты им нужен. Им нужны все мы.       Он снова спрятал лицо в сгибах своих локтей — дыхание рваное, резкое.       — Я… в воскресенье вечером смогу поговорить с ними, да?       Она прислонилась лбом к его макушке.       — Да.       Он легонько толкнул ее плечом — почти извинение, по его меркам.       — Ты тоже там будешь?       Она ответила тем же, но мягче.       — Конечно буду.       Конечно она будет.       Каждый раз, когда в этой семье что-то рушится — она здесь. Каждый раз, когда что-то разбивается. Каждый раз, когда нужно собрать осколки и попытаться сложить их воедино.       Конечно она будет.       Папа наблюдает за ней.       Фуюми отгоняет навязчивые мысли, поправляет очки и скрещивает руки на груди.       — Он… нормально, — говорит она, выбирая самую мягкую версию правды. — Учитывая обстоятельства. Немного прибрался. Заботится о себе. Поговорил со мной.       Папа мгновение молчит, глядя на крошечную ладошку Нару, — слишком маленькую, чтобы обвить его указательный палец даже наполовину.       Затем поднимает глаза, внимательно вглядываясь в ее лицо.       — Думаешь, он готов?       Больше всего ее пугало именно отчаяние.       Она помнит, как выглядел папа после смерти Тойи. Будто если не спать, не есть, не занимать место, не просить ни о чем — мир вернет то единственное, в чем он нуждается.       Помнит, как папа понял, что надежды нет.       И как на ее месте вспыхнула ярость.       — Честно? — вздыхает она. — Нет. Не думаю. Пока не готов.       Сдвигает очки на макушку, потирает глаза и возвращает их обратно.       — Но иногда он умеет удивлять. Надеюсь, этот случай — из таких.       Она смотрит на папу, чувствуя, как внутри разворачивается тяжелая лента вины, растекаясь под ребрами.       — Он потрясающий, — произносит Фуюми. — Ты же знаешь, да? Знаешь, какой он?       Папа не отводит взгляда.       — Знаю.       — Хорошо, — бормочет она. Слово слишком пустое, но другого Фуюми не находит. Нацуо действительно потрясающий. Невероятный. В нем столько любви, столько доброты, столько света…       Просто боли в нем еще больше.       И она разрывает его изнутри.       Может, объяснять и не нужно.       Фуюми заставляет себя задержать дыхание, считает секунды и медленно выдыхает. Достает телефон, чтобы проверить время.       До звонка еще полчаса.       Она переводит взгляд на Эйджи — тот носится вокруг ног Ястреба, ныряя и петляя, будто играет в догонялки с невидимым противником. Маленькие перья щекочут ему плечи, но замирают, когда Фуюми прочищает горло и улыбается.       — Эй, Эйджи, — зовет она. — Хочешь поговорить с папой?       Его глаза округляются — он останавливается, вцепившись одной рукой в джинсы Ястреба. Вытягивает шею, глядя в сторону двери.       — Где? Где папа?       — Мы будем говорить с ним по телефону, — спокойно объясняет Фуюми, хотя видит, как тут же оседает выражение его лица. — По видео. Ты сможешь его видеть, а он — тебя.       Пальчики Эйджи крепче сжимают ткань.       — Он не придет.       От боли в груди будто сводит дыхание.       — Не сейчас, солнышко. Но совсем скоро.       Эйджи прижимается щечкой к колену Ястреба и кивает — покорно, по-детски. Взрослые решают, что и как будет. То, что они говорят, не имеет смысла, но ему остается только принять.       И от этого ее сердце ноет еще сильнее.       Каждый день она желает одного — чтобы у нее была нормальная семья. Нормальная жизнь. Чтобы они просто жили, заботились друг о друге, проходили вместе через обычные радости и трудности.       Но нет.       У нее — вот это.       И, господи, она будет за это бороться. Каждый раз, когда придется.       Папа достает из нагрудного кармана носовой платок и бережно вытирает слюну с лица Нару.       — Эйджи, ты голоден? После звонка можем поужинать.       Эйджи мотает головой.       Ястреб наклоняется и мягко проводит рукой по его волосам.       — Точно? — спрашивает он. — А то я съем твою порцию, если уверен. Очень вкусную. Но если передумаешь — скажи дедушке, ладно? Иначе все до крошки съем. Ням-ням-ням.       — Это слишком много, — бормочет Эйджи. — Даже для тебя.       Ястреб улыбается, взъерошивая его волосы.       — Вызов принят, малыш.       Папа на мгновение замирает, встречаясь с Эйджи взглядом.       Затем осторожно перекладывает Нару на правое бедро — металлическая рука двигается предельно осторожно — и протягивает левую.       Эйджи с разбегу врезается ему в грудь.       Папа крепко обнимает его одной рукой.       — Что такое? — спрашивает он — необычно мягко. — Ничего страшного, если ты сам не знаешь.       Эйджи что-то невнятно бормочет — слов не разобрать, только теплый, сбивчивый поток детской речи.       — Можешь показать ему свои рисунки, — подсказывает папа. — Или кофту с Шото. Хотя он не любит героев, думаю, эта ему понравится. Расскажи, что делал в садике, до скольки научился считать, какие книги мы читали. Ему все это будет интересно. Он будет очень рад тебя видеть.       Эйджи бормочет что-то еще и сползает вниз, устраиваясь на полу. Прижимается к бедру папы, обнимая его за талию как может — ну, то есть за какую-то ее часть.       Нару капризничает — и плечи папы тут же напрягаются, словно в… панике. Да, именно оно.       Металл его правой руки поблескивает, когда он пытается поправить положение малыша, но сделать это довольно трудно: Нару еще плохо держит равновесие и опирается на его предплечье…       Фуюми даже не успевает протянуть руку, как Ястреб уже подхватывает Нару с бедра папы, легко разворачиваясь на пятках, и начинает его убаюкивать.       — Ты голодный, да? — спрашивает он, поглаживая малыша под подбородком. Тот все еще хнычет. — Ты настолько невыносимо голоден, что утратил способность к связной речи и готов возненавидеть весь мир? Полностью понимаю, братец.       — Самое время для кормежки, — произносит папа.       Ястреб прижимает Нару к груди, мягко похлопывает по спине и, мерно покачиваясь, уносит его на кухню.       — Нас никто не понима-а-ает, Нару. Верно же? И-иу.       Папа встречает вопросительный взгляд Фуюми, и в его собственном ясно читается: не обращай внимания. Он кладет левую ладонь на спину Эйджи — та полностью ее закрывает — и осторожно подбирает правой свои бумаги.       Фуюми едва делает один глубокий вдох, а Ястреб уже тут как тут — с одной из бутылочек из холодильника.       И, не тормозя, швыряет ее прямо папе.       — Подогрей, милый.       Папа ловит бутылочку левой рукой, даже не поднимая глаз. Плавно разворачивает запястье, ставит ее вертикально. От металлической ладони поднимается едва заметная струйка пара. Потом он так же спокойно бросает бутылочку обратно и снова мягко кладет руку на плечи Эйджи.       Пара перьев ловит бутылочку на лету и передает ее Ястребу.       — Признателен, сэр. А ты признателен? — обращается тот уже к Нару, сверкая той самой улыбкой, после которой даже журнальные обложки кажутся довольно сдержанными. — Ты просто очарователен, вот, что я скажу.       Нару жадно хватается за бутылочку обеими ручками, и Ястреб начинает плавно покачиваться, пока перо поддерживает донышко.       — Ого, вот это скорость! Дарю тебе свое коронное выражение, приятель: ты — малыш быстрее ветра.       Папа даже не поднимает взгляда от бумаг.       — Только не тряси его.       — Простите. — Ястреб делает оскорбленно-притворный вздох. — Это не тряска, это качание. Это искусство. Может, увеличить тебе порц…       Нару захлебывается.       Перья распахиваются, вздымаясь в воздух, будто алые ножи, и… Нару кашляет, хнычет, снова кашляет — и фонтаном изливает смесь прямо на футболку Ястреба.       Мгновение — и все. Ни моргнуть, ни вздрогнуть.       Фуюми лишь замечает, как лицо Ястреба становится пугающе бледным — а потом его торс судорожно сокращается.       В тот же миг целая гроздь перьев выталкивает Нару с бутылочкой ей на руки. Ястреб исчезает из комнаты — настолько быстро, что даже тень едва ли поспевает.       Папа вскакивает на ноги в мгновение ока.       Эйджи с отвисшей челюстью смотрит в сторону коридора, где тот исчезает за дверным проемом.       Нару начинает плакать — тихо всхлипывает, но при этом извивается изо всех сил. Фуюми прижимает его к плечу, гладит по спине.       — Тихо-тихо. Все хорошо. Все хорошо, солнышко.       Из ванной доносится обрывистый звук — явно нечто ближе к рвотным спазмам, чем к чему-либо еще. А потом голос папы — низкий, почти неузнаваемый:       — Что случилось? Ты…       — Ебать меня через…       — Ястреб.       — Я в норме.       — Не в норме.       — Да просто… у меня… какая-то реакция… типа…       — Что?       — Думаю, это… птичье? Ну, знаешь, как они… э-э-э… кормят птенцов?       Пауза. Долгая.       — Мог бы и предупредить, — сухо отвечает папа.       Ястреб судорожно вдыхает ртом и выдыхает с ломаным смешком.       — Милый, я не… думаешь, на меня хоть раз блевал младенец?       Следует еще одна короткая пауза, прерываемая лишь сопением Нару.       — Ты меня напугал, — тихо говорит папа.       — О-оу, Энджи…       — Даже не начинай.       — Энджи-и-и…       — Идиот. Снимай футболку.       — О, как смело, мистер «я не хочу, чтобы моя дочь знала, что у меня рвотный рефлекс от…»       — Ястреб.       Ястреб все еще хохочет где-то в коридоре, когда папа возвращается через гостиную — с футболкой, скомканной в руках. Едва заметная струйка пара поднимается от кончика его уха, а губы сжаты так, будто он только что надкусил незрелый лимон.       Но он не выглядит злым.       Не совсем.       Это что-то другое.       Его широкие плечи поднимаются и опускаются с глубоким вдохом. Он останавливается рядом с Фуюми, опускается на одно колено, легко касается плеча Эйджи и заглядывает вниз на Нару.       — Все в порядке?       — Немного перепугался, — отвечает Фуюми.       Хотя, если честно, это касается их всех.       Папа кивает, внимательно наблюдает еще пару секунд, как Нару морщит и разглаживает лобик, потом поднимается и идет дальше — через кухню, в дальний коридор.       Скрипит дверь прачечной, но характерного звука стиральной машины отсюда не слышно.       Через минуту он снова проходит мимо — на этот раз к Ястребу, что-то тихо ему говорит, чего Фуюми тоже не может разобрать. Где-то в одной из спален открываются и захлопываются ящики.       Когда папа возвращается, в его руках крошечный чистый слип — настолько маленький, что кажется, будто он держит игрушку.       Нару начинает заливаться пронзительным плачем, как только он забирает его у Фуюми и отнимает бутылочку, но выражение лица папы не меняется.       — Все хорошо, — шепчет он, слегка покачивая малыша, пока ловко расстегивает кнопки заляпанного молочной смесью комбинезона. — Все хорошо. В чистом будет получше, правда ведь?       И Нару действительно успокаивается почти мгновенно. От тепла руки. От голоса. От него самого.       — Вот так, — тихо бормочет папа.       Фуюми хочется сказать, что она помнит. Эту версию его. Того, каким он был.       Но она не уверена. Прошло слишком много времени, и воспоминания завернуты слоями — легкой ностальгией, туманом, саваном забвения, где детали только и делают, что расплываются.       Есть и другие вещи — Фуюми точно это знает, — которые ее разум и сердце когда-то решили запихнуть подальше, покрыть паутиной и забыть.       Это смутное чувство узнавания, шевелящееся где-то в глубине сознания, может быть всего лишь выдумкой. Придуманным сном, в котором у нее был отец.       Но не этот. Не Энджи Тодороки. Не в тех смыслах, что действительно имеют значение.       Зато он есть сейчас.       Именно этого компромисса Нацу пока не способен достичь. Нет смысла швыряться завтрашним днем из-за вчерашнего. Вчера уже прошло.       Ястреб появляется снова — теперь в темно-синем худи с оранжевым контуром узнаваемой огненной маски папы. Похоже, в темноте рисунок должен светиться.       Он сразу направляется к Нару, который наконец смирился с новой одежкой, получив обратно свою бутылочку.       — Хорошая попытка, очаровательное ты создание, — бурчит Ястреб, грозя Нару пальцем, — и тут же легонько касается им носика. Тот радостно лепечет и безуспешно пытается схватить его за руку. — Но камни я за тебя сегодня пережевывать не буду. Даже если очень вежливо попросишь. А ты, между прочим, не попросил.       Эйджи моргает.       — Камни? Ты хочешь есть камни? — Он с тревогой смотрит на папу. — Деда, я не хочу есть камни.       — И не придется, — спокойно отвечает папа, бросая на Ястреба многозначительный взгляд. — Просто Ястреб немного как Нару — тянет в рот все, что не следует.       Ястреб встречает его взгляд.       Папа медленно моргает, не меняясь в лице ни на йоту.       Ястреб взрывается смехом.       Фуюми опускает взгляд на Нару, потом оглядывает стены и беспорядок — всю эту детскую разруху, в которую превратилась некогда идеально выверенная комната.       Энджи Тодороки действительно только что пошутил про минет при ребенке.       Но вот Эйджи уже оживленно рассказывает Ястребу про классные камни на площадке в садике, а Нару продолжает мирно пить из бутылочки.       Фуюми медленно выдыхает.       Ровно за пять минут до назначенного звонка Нацуо папа берет все под контроль с такой четкостью, что становится ясно: он прокручивал этот момент в голове не один день. Снимает одну из диванных подушек и ставит ее у пустой стены в углу, подальше от телевизора — нейтральный фон, который можно найти в любом доме на планете.       Фуюми когда-то подарила ему металлическую подставку для кулинарных книг; оказывается, в таких ситуациях она отлично подходит и для телефона.       Папа мягким манжетом свитера стирает блестящие следы слюны с лица Нару, аккуратно расправляет кофту Шото на Эйджи — и отступает на шаг, оценивая итоговую картинку.       Медлит.       У Фуюми сводит желудок. Он стал намного лучше, но полосы тигр так просто не меняет. Ничего никогда не бывает достаточно. Ничего…       Он наклоняется так быстро и так близко, что она успевает напрячься.       Пальцы его левой руки едва касаются ее лба — убирают челку в сторону, освобождая линзы очков.       Он снова отступает. Снова замирает.       Достает телефон, поднимает его.       — Так…       Фуюми приобнимает Эйджи свободной рукой.       — Улыбнись, солнышко. Дедушка фотографирует.       Крошечное красное перо слетает вниз и щекочет Нару за пушистое ушко — тот смеется ровно вовремя.       Фуюми надеется, что папа потом обрежет кадр — уберет подставку и подушку.       Она все равно запомнит этот момент.       А Эйджи, может быть, и нет.       Он показывает знак мира — явно подхватил у Ястреба — прямо перед тем, как папа нажимает на затвор. Фуюми успевает заметить, как Ястреб криво ухмыляется, а потом тут же подлетает и наваливается на папину руку, заглядывая в экран с привычным показным любопытством.       — Милашки, — выносит он вердикт.       Папа издает звук предельного отвращения — что, разумеется, только усугубляет ухмылку Ястреба.       — Мы будем вот здесь, — указывает папа, уводя Ястреба к дальнему краю дивана — к той части, где лежит вторая подушка, — и почти силой усаживает его.       Они остаются достаточно близко, чтобы Эйджи их видел, но ровно настолько далеко, чтобы не отвлекать. Если только сами не начнут двигаться, Эйджи, скорее всего, и не посмотрит в их сторону.       Чтобы Нацуо не знал, что они здесь.       Чтобы его не сбило с толку собственные… что?       Комплексы?       Паршивое слово.       Травма — тоже. Его так затерли, что оно почти утратило смысл.       Просто Нацу и так сейчас сражается с достаточным количеством демонов, чтобы добавлять сверху еще и столкновение с папой. Вот и все.       Фуюми лишь надеется…       Что она ошибается.       Что он справится.       Что сумеет удержать себя в руках.       Она может помочь лишь до определенного предела.       Дальше — его очередь.       Он должен сам этого захотеть.       Должен попытаться.       Папа и Ястреб наблюдают — так сосредоточенно, что у нее по коже бегут мурашки.       Они ведь только это и умеют, правда? Вот так — ждать. К худшему они всегда готовы. Их на это натренировали.       Эйджи начинает учить Нару хлопать в ладоши под считалочку, хотя задача усложняется отсутствием у Нару и понимания слов, и нормальной координации. Эйджи, впрочем, не особенно расстраивается из-за неидеального партнера: он просто берет запястье Нару в одну руку и хлопает своей ладонью по его, замедляя пение — фальшивое, но старательное — до черепашьего темпа.       Фуюми почти не помнит Нацу таким маленьким.       Остались лишь обрывки — размытые картинки, больше ощущений, чем воспоминаний. Как медсестра разбудила ее посреди ночи, когда маму срочно увезли в больницу — и как больно той было; по крайней мере, так это выглядело.       Помнит, что папы тогда не было рядом.       Помнит, как мама протянула ей сверток в одеяльце.       Помнит, что Нацу показался ей тогда слишком розовым, словно поросенок, с чересчур широким ртом, как у лягушки, и глазами, которые будто бы еще не умели толком функционировать.       Помнит, как Тойя попытался его ущипнуть. Сказал, что хотел проверить, не спит ли Нацуо. Она тогда оттолкнула его.       Нацу всегда в ней нуждался — знал он об этом или нет. И, возможно, никогда еще так сильно, как сейчас.       Она тянется за телефоном, разблокирует экран — сердце подбирается к самому горлу — и набирает его номер.       Нажимает на видеозвонок, пока идут гудки.       Подключение.       Экран сменяется с глухой черной пустоты на размытое пятно цветов — и затем фокусируется.       Нацуо.       Он смотрит в экран, будто изголодавшийся человек — в витрину пекарни. Взгляд пустой. Затравленный. И отчаянно, мучительно жадный.       Эйджи ахает.       — Папочка!       Глаза Нацуо наполняются слезами.       — Привет, малыш. Привет.       — Привет, папа! — Эйджи сияет от восторга. Он хватает пухлое запястье Нару и машет им в экран. — Скажи «привет»!       — Привет, — вторит Фуюми, тоже махнув рукой. Кажется, идея неплохая. — Как… ты?       Нацу делает дрожащий вдох и кое-как пожимает плечами. И тут же снова смотрит на Эйджи.       В его взгляде не только нежность.       Он ищет.       Сканирует.       Ждет.       Его глаза скользят вверх — по стене за их спинами. Слава богу, папа догадался…       Губы Эйджи округляются в маленькое, удивленное «о».       — Ты дома, папа. — А затем его выражение тут же меняется, сжимаясь в гримасу. — Но… они сказали… тетенька сказала, что нам нельзя домой. Почему ты можешь быть дома, а мы — нет? Я хочу домой, папа.       Нацу выглядит так, будто ему врезали под дых.       — Прости, солнышко, — быстро вмешивается Фуюми, мягко касаясь руки Эйджи. — Пока нельзя. Папа там, чтобы все подготовить; чтобы вы смогли вернуться как можно скорее, хорошо?       Нацу собирается.       Делает глубокий вдох, наклоняется ближе к камере…       И вдруг прищуривается.       — Эйджи, — жестко окликает он. — Покажи мне руки.       Эйджи моргает, потом смотрит на свои ладошки, которые уже начал машинально поднимать. Неуверенно протягивает их к экрану.       — И тыльную сторону, — добавляет Нацуо.       Эйджи поворачивает запястья, его нижняя губа начинает подрагивать.       — Зачем? Я ничего не делал. Папа…       — Он обижал тебя? — резко спрашивает Нацуо.       Фуюми не может удержаться.       Ее взгляд дергается в сторону.       Папа прижимает левую ладонь ко рту. Упрямо смотрит в стену. Ястреб одной рукой сжимает его колено, другая стиснута в кулак на собственном бедре.       Эйджи ерзает.       — Кто кого обижал?       Нацу стискивает зубы.       — Просто ответь, малыш. Он делал тебе боль…       — Они в порядке, Нацу, — отрезает Фуюми, надеясь, что взгляд скажет за нее то, что она не может позволить себе вложить в голос. — Правда, в порядке. Слышишь? Я обещаю. Клянусь. Просто… не трать время попусту. Пожалуйста.       — Прости, — выдыхает он, затем — проводит ладонью по лицу, запускает пальцы в волосы. — Прости, малыш. Я просто боюсь за тебя. Я так хочу быть рядом.       — Я тоже, папочка. — Эйджи тянется к экрану, и Фуюми мягко уводит его руку в сторону, подальше от кнопок, чтобы он случайно не сбросил звонок. — Я скучаю.       Глаза Нацуо снова наполняются слезами, голос срывается.       — Я тоже по тебе скучаю. И по Нару. Очень.       — А почему ты не можешь прийти сюда, папа? — спрашивает Эйджи.       Господи.       — Тут хорошо, — продолжает он, не замечая, как взгляд Нацуо стекленеет, как медленно каменеет его лицо — будто все разом тонет в старом яде. — Тут так просторно! И у деды есть сад, и мы с ним посадили и… ирисы. Я и деда. Нару не сажал, он маленький, но он был рядом…       — Сестренка, — перебивает Нацуо. Его голос такой резкий и холодный, что ей приходится стиснуть челюсти, чтобы не вздрогнуть. — Он там?       Она смотрит ему в глаза — насколько это вообще возможно через камеру, экран и эту выжженную полосу горя, растянувшуюся между ними.       — Поговори со своим сыном, — велит Фуюми. — Он не видел тебя две недели.       Эйджи ерзает, прижимается к ней ближе, тянет за рукав.       — Не… не злись, тетя. Все нормально. Папочка…       — Он приказал тебе так сказать? — жестко спрашивает Нацуо. — Эйджи, посмотри на меня. Твой… твой дедушка. Он сказал тебе, что нужно говорить?       Нару хлопает в ладоши, радостно агукая, и тянется к телефону. Рука Фуюми дрожит, когда она осторожно притягивает малыша обратно к себе.       Эйджи жмется к ней с другой стороны, сворачиваясь клубком.       — Почему ты злишься? Я ничего не сделал. Я… я просто… папа, я хочу… — Его голос ломается, слезы льются градом по щечкам. — Д-д-домой…       Нацуо дергается, словно от удара, но Фуюми видит по его глазам — он уже закрылся. Его здесь больше нет.       — Скоро, малыш. Обещаю. Он… что он с тобой делает? Он тебя вообще кормит? Покажи мне руки, Эйджи. Шото раньше…       — Он не Шото, — перебивает Фуюми, с усилием сглатывая рыдание, царапающее горло. — Нацу, пожалуйста, просто… сосредоточься. Просто поговори с ним. Это не…       — Это важнее! — рявкает Нацуо. Эйджи всхлипывает, весь сжимаясь, и прячет лицо в ее свитере. — Эй! Эйджи, посмотри на меня! Мне нужно видеть твои руки. Мне нужно знать. Мне…       Эйджи яростно мотает головой, затем вскидывается — ровно настолько, чтобы закричать сквозь слезы:       — Уходи!       — Эйджи…       — Ты такой злой! — рыдает он. — Мама никогда не была злой! Я не хочу тебя!       Выражение лица Нацуо снова меняется.       На долю секунды — чистая, оголенная боль.       А потом — ярость.       Фуюми трясет изнутри, словно землетрясение проходит прямо по костям — с эпицентром где-то между ребер.       — Я не злой, — огрызается Нацуо так разъяренно, что Фуюми непроизвольно отшатывается. — Это… да что вообще с вами не так?! Почему все такие дерганные?! Я что, не имею права знать, не издевается ли он над моими, блять, детьми так же, как издевался над свои…       Она со всей силы нажимает на экран. Дрожащий палец с третьей попытки попадает по кнопке завершения вызова.       Фуюми пытается вдохнуть поглубже — воздух застревает где-то посередине глотки. Она прижимает Эйджи крепче к себе.       Он замирает — ровно на мгновение.       А затем срывается с места.       Слабые всхлипы перерастают в истерику — такую, что его маленькие ножки путаются, и он, спотыкаясь, мечется по комнате, лавируя между разбросанными игрушками, прежде чем исчезнуть в коридоре. Хлопает дверь. Следом — знакомый скрип: кровать, наверное. А потом он начинает выть, захлебываясь слезами; так, будто у него на глазах рушится весь мир.       Папа вскакивает и почти бесшумно уходит за ним — тенью, — еще до того, как Фуюми наконец удается сделать вдох.       Нару снова тянется к телефону, а потом удовлетворяется тем, что вцепляется мокрыми ладошками в ее свитер и тянет его на себя.       Ястреб сидит на диване неподвижно — слишком неподвижно. Кулаки сжаты на коленях, крылья плотно прижаты к спине, взгляд прикован к дверному проему в коридор.       Тихо открывается дверь.       — Хочешь побыть один? — спрашивает папа так мягко, что слова едва различимы.       В ответ — что-то неразборчивое и новый поток рыданий.       — Хорошо, — спокойно вторит папа. — Если передумаешь — мы будем прямо здесь, за дверью. Можно передумать. Это нормально. Никто на тебя не злится.       Фуюми осознает, как сильно ее трясет, только когда ладонь Ястреба внезапно ложится ей на плечо — и это почти больно.       Хорошо, что она все еще ошеломлена и не вздрагивает.       Она даже не видела, как он встал.       — Все в порядке, — снова произносит папа, после еще пары минут невнятного детского лепета и откровенных рыданий. — Все, что ты чувствуешь, — нормально. Мы все равно тебя любим.       Этого не может быть на самом деле.       Просто не может.       Это не ее жизнь.       Это какой-то странный сон. Фильм. Слишком абсурдно. Слишком выверено. Так не бывает.       — Мы с твоей тетей скоро будем готовить ужин, — продолжает папа. — Если ты пока не хочешь есть — мы оставим тебе. Не торопись.       Он тихо закрывает дверь. Размеренные шаги возвращают его в гостиную.       Он останавливается, завидев Ястреба рядом с Фуюми — его рука лежит у нее на плече, изогнутое перо покачивается перед Нару, отвлекая его.       Папа колеблется.       Потом подходит и садится на диван, складывая руки между колен, сжимая правую левой.       — Мне жаль, — говорит он.       Дышать становится чуть легче.       — Это не из-за тебя.       — Очень мило с твоей стороны, — отвечает папа с едва уловимой сухостью, — но все-таки из-за меня. Я заложил фундамент. Показал пример. — Медленно проводит ладонями по коленям, вздыхает и снова поднимается. — Он…       Телефон вибрирует — раз, потом еще и еще, и еще; так сильно, что почти съезжает с подставки.

Сестренка, перезвони

Фуюми, пожалуйста

Я в порядке, прости, я все проебал, я знаю, что все проебал

Я просто хочу их увидеть, сестренка, пожалуйста

      Она осторожно передает Нару Ястребу, берет телефон обеими руками, смахивает уведомления — и блокирует экран.       — Я поговорю с ним, — бормочет она. — Потом. А сейчас… давайте просто дадим ему побыть одному.       Разве это должно быть ее обязанностью?       Но так было всегда.       С самого начала.       Она единственная, кого они все любят достаточно, чтобы слушать — пусть и не всегда.       Единственная, кто устоял, встал ровно посреди этой семьи, крутящейся как бешеная карусель, и держался так крепко, что никто из них окончательно так и не сорвался.       Она удерживала все вместе.       Как могла.       То, что еще осталось.       Какой же это бардак. Ей так больно. И мысль о том, что будет с детьми дальше, до сих пор пугает ее до дрожи.       Но сейчас — не хуже, чем было.       Не хуже, чем тогда, когда папа был только своей работой — ненасытным огненным шаром, вечно кипящим, вечно плюющимся пламенем, сжигающим все, что подходило слишком близко. Держаться за него тогда означало такие сильные ожоги, что порой кажется: ее кости до сих пор черные от пепла.       Но она выдержала.       И посмотрите, что она вынесла из этого.       Что заработала.       Как далеко он зашел.       Как сильно изменился.       Фуюми поднимается, и Ястреб тоже — его свободная рука все еще держится рядом с ее локтем, хотя в другой тот ловко удерживает извивающиеся тринадцать фунтов младенца.       Она поправляет свитер. На нем детская слюна.       Но в ней самой еще полно сил.       Эти дети будут в десять раз счастливее, чем была она.       Если это будет последним чертовым делом в ее жизни — значит так тому и быть.       — Что-то из этого — на тебе, — в конце концов отвечает Фуюми. — Но не все, пап. Остальное — на нем. Он отвечает за свои решения. Он отвечает за своих детей. Сваливать все на тебя — самый простой выход. Я ему этого не позволю.       Она делает глубокий вдох. Распрямляет плечи. Улыбается.       — Давай попробуем приготовить что-нибудь настолько вкусное, что Эйджи сам выйдет из комнаты. Как тебе идея?       То, как он улыбается в ответ — разбито, осторожно, — говорит больше любых слов.

×××

      При всей возможной моральной поддержке, мягких уговорах вполголоса — и наглядном примере Ястреба, который сметает свою порцию с пугающей скоростью, — Эйджи все-таки удается съесть достаточно, чтобы Фуюми перестала за него переживать.       К тому же она видит: папа считает, сколько раз маленькие палочки доносят еду до рта. Наверняка уже планирует завтрашние приемы пищи так, чтобы перекрыть сегодняшние пробелы по нутриентам.       Она держится.       Она всегда держится.       До тех пор, пока не доходит до двери и не начинает обуваться, готовясь уйти. Папа медленно подходит к ней.       — Фуюми, — окликает он.       Одного тона хватает, чтобы у нее перехватило дыхание и сердце сорвалось в галоп.       Что-то серьезное.       Что-то большое.       Что-то…       Он обнимает ее.       Сначала левой рукой — огромной, теплой.       Правой — так осторожно, так бережно.       — Спасибо, — шепчет он. — За то, что стараешься. За… все.       Он колеблется — как и всегда.       — Я… знаю. Вижу, что ты сделала. Понимаю, что всем, что у меня есть, я обязан твоему терпению и твоей стойкости. Я это осознаю. Не проходит и дня, чтобы я не был благодарен — за это и за тебя. Ты поддерживала всех нас. Часто — буквально несла на себе. Очень, очень долго. Ты необыкновенная. Нам немыслимо повезло, что ты у нас есть. Не думаю, что когда-либо встречал человека настолько щедрого. — Он тихо вздыхает. — Мне очень жаль, что мы всегда берем от тебя так много.       Черт.       Она вцепляется в его свитер. Он позволяет ей плакать, уткнувшись ему в грудь, столько, сколько нужно.       Когда от этой дробящей кости тяжести остается только всхлипывание и дрожь, он начинает гладить ее по волосам.       Наверное, это должно ощущаться странно.       Но ощущается… хорошо.       Успокаивающе.       И немного — нет, сильно — запоздало, но, господи, он хотя бы старается. Он здесь. Он помогает. На этот раз у нее есть хотя бы это.       — Прости, — выдыхает Фуюми, наконец отстраняясь от его вечного тепла. Она закидывает очки на макушку и вытирает лицо рукавами. Пусть свитер будет в разводах от туши — плевать. — Я в таком раздрае.       Он снова медлит, а потом тянется и заправляет прядь ей за ухо.       — Ты невероятная.       Смотрит на нее — пристально, очень пристально, но если приглядеться… если просто получше приглядеться…       Никакого осуждения.       Просто взгляд.       Просто попытка понять.       Просто желание знать.       — Напишешь мне, когда доберешься домой? — спрашивает он.       Она улыбается. Наверняка выглядит ужасно, но бывало и хуже.       — Конечно, пап.       — Будь осторожна. Аккуратнее за рулем.       Она тянется и сжимает пальцы его левой руки в своей, прежде чем повернуться, открыть дверь и выйти в ночь.