curses, like chickens

Не рой яму другому — сам в нее попадешь.

пословица

×××

      Именно Фуюми говорит ему, что Нацуо не хочет видеть его на похоронах.       С Хаями Энджи виделся всего один-единственный раз — на свадьбе. Рей уговорила Нацуо пригласить его. Весь вечер он пытался не попадаться на глаза.       Получилось — Нацуо вообще забыл о его существовании. Он так светился от счастья, что Энджи едва узнал его. На фотографиях — совсем чужой человек.       После этого — никаких сообщений, никаких вестей. Лишь звонок — однажды — посреди дня. Возможно, Энджи узнал самым первым. Он не спрашивал.       Хаями беременна. Знаю, ты вроде как… изменился. Пытаешься казаться лучше. Мне без разницы. Не смей никогда приближаться к нашему ребенку.       Энджи заставил себя смириться.       Сделал то, что было сказано: проглотил свою гордость, задушил чувства на корню — следовал правилам. Все те же действия, из-за которых он сейчас там, где он есть. Ничего нового.       Про второго ребенка — тоже мальчика — Энджи узнал уже не от Нацуо. Рей сказала.       — Нару, — вырвалось у нее — и за последующей паузой Энджи безошибочно узнает уже привычную гримасу «сболтнула лишнего». Это выматывает. — Прости. Он просил не говорить тебе. Я не специально.       Все нормально. Он привык.       Старшего назвали Эйджи — в память о почившем отце Хаями. Спорили ли они об этом до последнего, или же Нацуо сделал вид, что имя не отдается созвучным напоминанием?       Два сына — все, что у него теперь осталось.       А для Нацуо по-прежнему главное — не подпускать к ним Энджи.       Ястреб обнимает его сзади — обеими руками и все еще слишком тонкими крыльями, — укутывая в кокон фигуру Энджи, что сидит за столом, мертвой хваткой сжав телефон в руке. Он утыкается носом в волосы на его затылке — теплое дыхание нежно скользит по шее. Скорее всего рванул прямо из агентства, как только прочитал сообщение Энджи.       Ну и убожество.       Как Энджи довел его до такого? До роли спасительной завесы — последней надежды для угасающего пламени — в его-то, блять, возрасте.       — Злиться — нормально, — бормочет Ястреб куда-то ему за ухо.       — Я не злюсь, — выдыхает Энджи в ответ. — Он имеет на это полное право.       Тихий шелест перьев о ткань его рукавов — едва ли шепот.       — Нет ничего постыдного в том, что тебя это задело, — продолжает Ястреб.       Энджи, наконец, кладет телефон на стол и закрывает лицо руками. Правая — как всегда — холодная.       — Я не виню его, — произносит он в конце концов.       — Они — часть и твоей семьи тоже, — пытается Ястреб еще раз.       Нет. Он пожертвовал этим понятием, когда отрекся от своих детей. Энджи не посмеет ни о чем просить — ни одного из них. Те крупицы их жизни, которыми они готовы поделиться — он сохранит. Не больше. Потому что когда дело доходит до того, чего он хочет…       Энджи уже причинил слишком много вреда.       Сжег все дотла.       И теперь все пытаются с этим как-то жить.       — Ему сейчас больнее всех, — с трудом выдавливает из себя Энджи. Он помнит, каково это — вслушиваться в тишину. Всматриваться в пустой, холодный — безжизненный коридор, не видя его конца.       И все равно идти вперед. Потому что иного не дано — ни одного поворота, чтобы свернуть, вернуть — исправить. Стать кем-то другим.       — Это его выбор, — добавляет Энджи — медленно, слово за словом. — Если я могу что-то сделать, как-то помочь… попросят.       Ястреб прижимается губами к его макушке — короне, как говорят.       Забавно.       — Ты знаешь, что я рядом, — вздыхает Ястреб. — Даже если ты несешь чушь.       Энджи знает.       — Очень великодушно, — бубнит он. Надо бы свести все в шутку. Сделать вид, что его грудь не сжимается на грани удушья. Ястреб и так взвалил на свои плечи больше положенного. Он работает на износ, пока Энджи бродит по дому, словно потерявшаяся моль — бьется о стены своими маленькими, жалкими крылышками.       На этот раз Ястреб целует раковину его уха, мягко скользя кончиками пальцев по линии челюсти Энджи — запутываясь пальцами в его бороде.       — Знаешь, мне кажется, что идиотизм — это у вас семейное.       — Не наглей, — ворчит Энджи.

×××

      Две недели спустя — за час до полудня — звонит Фуюми.       Первая мысль пронизывает так же болезненно, как и всегда:       Кто-то умер.       Снова.       Шото, Рей… сам Нацуо.       Энджи задыхается от тяжести, сковывающей легкие. К такому нельзя быть готовым. В который — последний — раз его мир сузился, перевернулся и разбился вдребезги, вырвав из грудины сердце — с корнем, а колени подкосились на разлетевшихся осколках под ногами.       Энджи не может уловить смысл слов, что доносятся из динамика телефона прямо в его ухо вперемешку с рыданиями Фуюми.       Что там делает Ястреб?       Угроза жизни детей.       Позвонил сосед Нацуо.       Они вынесли дверь.       Дети, они…       Органы опеки просят…       Тебя.       Он сидит в саду, безучастно уставившись на покрытую землей перчатку, которую снял с правой руки, чтобы достать телефон. На экране — пятно, что он оставил пальцем левой, ответив на звонок.       — Что?       — Они хотят, чтобы ты забрал детей, — умоляет Фуюми.       Дыхание больше не кажется чем-то естественным. Каждый вдох — тяжесть.       — Нет.       — Пап… — Голос Фуюми срывается на единственной гласной. Сердце Энджи давит на ребра. Опять. Снова та же гребанная история. А толку-то. — Ш-Шото не может. Моя квартира слишком мала, и… и мама уже была на учете. Тот инцидент все еще числится в ее личном деле.       — Это не должно учитываться, — возражает Энджи.       — Должно или нет — неважно, — в отчаянии перебивает Фуюми. — Она сказала, что будет обращаться в суд, но… у тебя есть дом, и ты в отставке, и… пап, им нужен ответ сейчас же, или они… они просто определят их в какое-нибудь учреждение — в интернат или…       Энджи зарывается пальцами левой руки в свои волосы, пока боль в костяшках не становится чем-то, на чем он может сосредоточиться — благодаря чему его разум начинает бороться с сокрушительным давлением инстинктивного страха.       Он нужен ей.       Остановись. Вдох. Выдох.       Расставь приоритеты.       От кошмара не убежишь — ему ли не знать.       Фуюми нужна его помощь.       Решение.       Ей нужен Старатель, даже если официально его больше не существует.       Энджи делает еще один глубокий вдох. Закрывает глаза, сжимает челюсти. Позволяет пламени подняться по глотке, вырваться наружу, окутать привычным теплом, обволакивая веки.       Он может оставить дом Рей, если та согласится — пожить в отеле, пока она не уладит все через суд. Фуюми сможет навещать, когда у нее будет время. Ему даже не нужно находиться рядом.       В любом случае — что ни делай, Нацуо все равно никогда ему этого не простит.       Преимущество — каким бы скользким оно ни являлось — всегда было его привилегией. Малейший сдвиг — и он хватался за него что есть мочи. Именно поэтому Энджи всегда был так хорош в том, что делал.       Либо одно, либо ничего.       Сейчас — в приоритете не он. И даже больше не Нацуо.       Борьба за жизнь.       А это Энджи умеет.       — Пусть везут их сюда.

×××

      Младенец, спящий в детской переноске, так невообразимо похож на Нацуо, что Энджи на мгновение теряет ощущение реальности. Может, так оно и должно быть. Белые волосы, такие же белесые ресницы и маленькие пальчики, сжатые в крошечные, беспомощные кулачки.       Эйджи — три с половиной. Он высокий для своего возраста — выше Шото и Тойи в его годы. Нацуо тоже был высоким. У Эйджи мягкие, серебристые волосы Рей, но его глаза больше зеленые, чем серые — глубокие, словно бездонный лес.       Он вцепился ручками в измятую рубашку женщины, представившейся как Аюко Джими, приникнув к ней всем своим крохотным телом. Она осторожно ставит детскую переноску на крыльцо, чтобы достать из кармана визитку — набитый рюкзак на ее плечах раскачивается из стороны в сторону, следуя за наклоном тела. Эйджи смотрит на Энджи широко распахнутыми, блестящими от слез глазами — и дрожит от последних толчков рыданий, которые, наверняка, могли бы разорвать на части весь этот чертов мир. Он, вероятно, плакал бы и сейчас, если бы не иссяк воздух в его маленьких легких.       Энджи его понимает.       Аюко выговаривает заученные наизусть фразы — и Энджи старается удержаться, сосредоточиться, упорядочить, запомнить, сфокусироваться на главном.       Смягчающие вину обстоятельства.       Терапия по решению суда.       Апелляции.       Вопросы опеки.       Временно. Все временно.       — Мы очень признательны вам за помощь, Тодороки-сан, — добавляет она.       Она не знает.       Она ничего о нем не знает.       Энджи заставляет себя кивнуть.       Аюко пытается опустить Эйджи на ноги — его глаза моментально наполняются слезами — снова, — и он заходится воплем, цепляясь за нее еще сильнее.       — Я хочу к маме, — давится он, спотыкаясь о собственные ножки, когда те касаются крыльца. — Где мама? Я не… я не хочу, не хочу…       Энджи опускается перед ним на колени. Не тянется. Держит руки при себе.       — Прости, Эйджи, — тихо произносит он. — Но тебе и Нару нужно пока остаться здесь. В саду есть пруд. Ты любишь лягушек?       Хрупкие плечики Эйджи вновь содрогаются от всхлипов — слезы цепляются за кончики его ресниц, градом скатываясь по еще не высохшим щекам — губы дрожат от неконтролируемых рыданий.       — Я х-хочу к маме, я хочу…       — Я знаю, — произносит Энджи — почти шепотом. Какая-то часть его все еще помнит, каково это. Вероятно — никогда не забудет. — Хочешь кушать? Что ты любишь? Тетя Фуюми скоро придет. Хочешь увидеть тетю Фуюми?       Маленькие ножки Эйджи сдают, подгибаясь под небольшим весом. Он валится на коврик возле двери и захлебывается слезами — все, на что осталось способно его крошечное тело.       — Нет, я хочу к маме…       — Я знаю, — еле слышно повторяет Энджи, всеми силами сдерживая рвущуюся наружу панику и зудящее под кожей нетерпение.       Нару просыпается от шума. У него серые глаза. Как будто и без этого он не был бы точной копией Нацуо.       Его маленькое личико напрягается, морщится — под флисовым одеялком с желтыми утятами дергаются маленькие ручки и ножки. Губы кривятся в гримасе, предвещающей плач, когда на него обрушивается вся сила отчаяния брата.       Блять.       Энджи помнит и это.       — Эйджи, — мягко окликает он — так мягко, как только может. Ужасный, жуткий звук непрекращающегося детского вопля словно режет по нервам. — Пойдем внутрь. Там теплее. Я сделаю тебе что-нибудь покушать.       У Аюко звонит телефон — она тут же выпрямляется, доставая его из кармана — и морщится, глядя на экран. Эйджи по-прежнему захлебывается слезами на грани истерики, будто наступил конец света.       Для него — так и есть.       — Прошу прощения, — извиняется Аюко. — Мне правда нужно идти. Ваш сын…       Энджи хочет злиться.       Хочет взбеситься — ведь Нацуо ничему так и не научился. Не выстоял, не поднялся по прочному, возвышающемуся фундаменту собственных ошибок Энджи.       Он хочет рвать и метать от одной лишь мысли, что Нацуо, несмотря на все старания, споткнулся на том же проклятом пути, что и он сам когда-то — после стольких-то лет.       И это его вина.       Разумеется.       Он вылепил их такими — каждого из них.       Он проложил этот путь с самого начала.       Обрек их всех на это.       У Нацуо никогда не было шанса победить то клеймо, что Энджи выжег на его коже, крови — самом его существовании. Горе сломило его. Отчаяние победило. Никто не научил его, как держаться на плаву. Энджи даже не научил его бороться.       Аюко говорит что-то о «процессе» — о том, как скорбь придется переложить на очередные бумаги, втиснуть в поля форм, обезличить и свести к бессмысленным юридическим терминам.       Энджи поднимает детскую переноску правой рукой — она кажется почти невесомой — и встает на ноги. Затем наклоняется, протягивая Эйджи левую.       — Пойдем в дом, — тихо уговаривает он — маленькие зеленые глаза следят за его движениями, но сам Эйджи не двигается. Умный. Осторожный. Недоверчивый. Сын своего отца. Дело рук Энджи. — Твой брат простудится.       Неправильный подход.       — Нет! — взвывает Эйджи, бездумно брыкаясь ножками. Первое слово Нацуо. Энджи должен был догадаться.       Он должен был многое понять раньше.       Должен был сделать больше. Быть лучше. Предотвратить все это на корню.       Это его крест. Во всех смыслах.       Аюко устало смотрит на малыша, бьющегося в истерике на пороге, и вздыхает. Она убирает телефон обратно в карман, передает Энджи рюкзак и подхватывает Эйджи за подмышки — все еще брыкающегося. Энджи поддается ближе, склоняется ниже и прижимает извивающегося мальчика к себе левой рукой.       Необходимость. Словно на очередном задании. Нужно лишь сдержать хаос, пока не подоспеет подкрепление.       У него нет другого выбора.       Эйджи, измученный, затихает — в его маленьком теле не остается никаких сил для сопротивления, едва Энджи неуклюже — грубовато, как умеет — затаскивает его в гостиную. Он обмякает на груди Энджи — слезы все еще льют градом, носик течет, — но теперь лишь прерывистое дыхание, дрожащее на вдохе и выдохе, нарушает тишину вокруг.       Нару все еще ворочается, тихо — пока что. Энджи осторожно ставит переноску на пол возле дивана и опускает Эйджи на ковер. Он старается двигаться как можно мягче, сутуля плечи — лишь бы казаться меньше, — когда пересекает комнату за пультом от телевизора. Оба мальчика такие чертовски крошечные.       Эйджи захлебывается всхлипом, пытаясь сделать глубокий вдох, и влажно откашливается.       — П-почему у тебя такая рука?       — Поранился, — уклончиво отвечает Энджи. Он выключает звук на телевизоре еще до того, как экран полностью загорается. Где-то среди всех этих каналов, за которые он платит неприличные деньги, должны быть и детские. — Давно.       Эйджи сворачивается калачиком, поджимая колени к груди. Энджи даже не подумал, что надо бы его разуть.       — А что случилось с твоим лицом?       Ну, по крайней мере бестактная прямота лучше слез.       — Тоже поранился, — отвечает Энджи, наугад выбирая канал. На экране мелькают безумные цвета и полнейшая нелепица. Взгляд Эйджи тут же прилипает к экрану. Энджи включает звук как раз в тот момент, когда начинается какая-то дурацкая фоновая музыка на расстроенном пианино. Наверное, это лучше, чем визжащие голоса мультяшных героев.       Нару издает булькающий звук с ноткой недовольства. Энджи опускается на корточки перед переноской: малыш уже успел напускать целую лужу слюней, размахивая в воздухе крохотными кулачками. Его личико снова морщится в преддверии плача.       Что тут скажешь? Его не урезонить словами. Он не поймет.       Энджи поднимает его из переноски, тщательно укутывая обратно в одеяльце. Фуюми наверняка знает, каким порошком пользуется Нацуо. Он прижимает теплое, хрупкое тельце к изгибу своей левой руки и слегка покачивает, расхаживая взад-вперед. Нару моргает на него с серьезностью младенца, еще пару раз хнычет — и затихает, засунув большой и указательный пальцы правой руки в рот. С таким количеством слюней он точно скоро схлопочет обезвоживание.       Энджи выдыхает.       Затем — поднимает переноску с пола и ставит ее на диван, прежде чем уложить Нару обратно, осторожно придерживая тяжелую головку. Все — игрушки, пеленки, бутылочки, соски — он выбросил. Хлам. Барахло. Нужно было двигаться вперед. Отрезать прошлое — чтобы сосредоточиться на будущем. На цели. Он заставил себя поверить в это.       Эйджи все еще сидит неподвижно, зачарованный происходящим на экране телевизора. Когда-то Шото сидел так же, сгорбившись — в каждом изгибе его тела так явно читалась усталость.       Скоро приедет Фуюми. Она сейчас в больнице — убедиться, что Нацуо цел, подписать бумаги на госпитализацию, узнать, когда его выпишут. Недалеко. Ждать не так уж и долго.       Жалкое зрелище.       Сидеть вот так — с дрожью по телу и сердцем, что рвется из груди, колотясь о ребра — в ожидании, пока она придет и спасет его.       Энджи по-прежнему никогда не выключает звук на телефоне. Старые привычки до сих пор имеют место быть — и он не уверен, что хочет от них избавляться. Без них он не знает, во что бы превратился.       Входящий звонок заставляет его отвести взгляд от затылка Эйджи. Когда тот сидит вот так — спиной к нему, и Энджи не видит его глаз…       На экране — Нацуо.       Энджи поправляет одеяльце с утятами, прикрывая ножки Нару. Выдох. Берет телефон. Вдох. Собирает волю в кулак, чтобы заговорить.       — Ты…       Ледяной, режущий голос.       — Они у тебя?!       Эйджи вскидывает голову. Поворачивается через плечо. Взгляд прилипает к телефону.       Энджи сглатывает.       — Нацуо…       — Они, блять, у тебя или нет?!       Личико Эйджи сморщивается. Он снова сворачивается в защитный клубок на полу.       Энджи не знает, как выстоять.       Не может — и все.       Не умеет. Ему все это несвойственно. Какой из него, блять, герой после всего…       — Эй! — орет Нацуо, и в этом крике — знакомая ярость. — Я спросил…       Это рык загнанного зверя — живущего одной лишь злостью. Избитого, цепляющегося за любую соломинку — пусть даже захлебываясь кровью на последнем издыхании. Дым в легких — единственное, что еще поддерживает в нем жизнь.       Но все, что слышит Энджи — это боль.       Нацуо слишком ослеплен гневом, чтобы понять, что Энджи знает, каково это.       — Они здесь, — тихо отвечает он. — Нацуо…       — Где мама? Отдай их маме. Отдай их ей прямо сейчас, ты, ебаная скотина…       Глаза Эйджи наполняются слезами. Он становится еще меньше, сжимаясь в комочек, но не отводит пристального взгляда от телефона.       — Нацуо… — предостерегающе произносит Энджи. — Он слышит теб…       — Да плевать мне! Где мама?! — Голос срывается на хрип, шипение сквозь зубы. Где он вообще? Куда его… — Если ты, блять, хоть пальцем их тронешь, я убью тебя, ясно?! — Слезы беззвучно текут по покрасневшим щекам Эйджи. Его губы неконтролируемо дрожат. — Я, блять, убью тебя, мне пох…       Энджи не чувствует пальцев. Три попытки, чтобы сбросить звонок.       Он выключает звук.       Экран тут же вспыхивает последующим входящим звонком, едва загорается иконка «Вибрация». Телефон жужжит в руке.       Энджи ставит режим «Не беспокоить». Кладет телефон экраном вниз на диван и опускается на пол, поджав под себя ноги — стараясь выглядеть как можно менее внушительно.       Эйджи трет заплаканные глаза маленькой ручкой — слишком сильно, неловко. Дети такие неуклюжие — неумелые. Они еще не умеют владеть своим телом. Едва понимают, как двигаться.       Его голос такой тихий, такой надломленный, что Энджи приходится наклониться ближе.       — П-почему папа такой злой? Он стал таким злым…       — Ему очень грустно, — отвечает Энджи, подавляя ком в горле. Проглотить. Преодолеть. — И он очень боится. Боится, что не сможет о вас позаботиться.       — Не хочу к нему, — всхлипывает Эйджи — с отголоском той непреклонности, которую Энджи предпочел бы забыть — тонкие нити его железной воли, упрямо тянущиеся сквозь поколения.       Но эта воля всегда была лишь оружием.       И всегда приводила только к этому.       — Он страшный, — шепчет Эйджи — его плечики снова дрожат. — Я не хочу его. Я хочу маму. Хочу домой. Хочу…       Энджи подползает ближе, правая рука скользит по ковру.       — Прости, Эйджи. Твоя тетя…       — Не хочу ее! — Эйджи задыхается, новый всхлип разрезает его дыхание на вдохе. Он трет лицо ладошками, размазывая слезы. — Не хочу ее, хочу маму, почему… почему я должен…       Энджи касается его мягких, серебристых волос.       — Прости.       — Это нечестно…       — Я знаю.       — Я хочу…       Энджи пытается отвести его волосы назад — убрать влажные пряди, прилипшие к заплаканным щекам, к усталым глазам и вискам — от пота, вызванного всей этой невыносимой болью.       На этот раз Эйджи отшатывается, глотая слезы.       — Уйди! Я не хочу тебя!       У Энджи нет никакого права.       Ни черта он не имеет права сидеть вот так, оцепенев от ужаса, раздирающего все его нутро на части — позволяя горю поглотить себя целиком, пока каждая клетка тела ноет от боли. У него нет права страдать. Не теперь. Не когда он сам все это натворил. Жалкий. Слабый. Убогий ебаный монстр, наконец-то горящий в аду, который выстроил собственными руками — возвышенная справедливость — возмездие, опоздавшее на годы. Он заслужил все это. И даже хуже. Как он смеет сидеть здесь, позволяя этому огню жечь его изнутри, тлеть под кожей, вгрызаться в него с каждым ударом сердца — снова, снова и снова.       Это именно то, что он и заслужил.       Он…       Дверь с треском распахивается и тут же захлопывается, а Энджи, спотыкаясь, вскакивает на ноги, не осознавая, дышит ли вообще. Эйджи утыкается лицом в колени, копя силы для новой волны слез, а Нару начинает хныкать. Что, черт возьми, вообще…       В дверном проеме возникают крылья Ястреба. Его глаза — бешеные, дикие, слишком яркие. Полные отчаяния.       — Энджи, — окликает он.       Затем — взгляд падает ниже.       Охватывает происходящее.       Эйджи замирает, перестав всхлипывать, и таращится на алый вихрь перьев с недоверием.       — О, — выдыхает Ястреб.       Энджи каким-то образом удается сделать вдох.       — О, вот дерьмо, — добавляет Ястреб.       Энджи хочет отругать его, ляпнуть что-то вроде: «Если ты скажешь это при ребенке еще раз — меня прикончат без разбирательств».       Но слова застревают в глотке.       Нару хнычет громче, почти переходя на плач — размахивая крохотными кулачками туда-сюда. Энджи подхватывает его на руки, плотнее укутывая в одеялко — и аккуратно пристраивает к плечу, придерживая тяжелую головку от падения.       Ястреб снова обводит комнату взглядом — едва ли секунда.       А затем плюхается на ковер прямо перед Эйджи, расправив трепещущие за спиной крылья, и протягивает правую руку со своей коронной, ослепительной улыбкой.       — Привет! — бодро говорит он, будто лицо Эйджи, покрытое следами бесконечных слез, не застыло в выражении шока. — Меня зовут Ястреб! А тебя?       — Я-Эйджи-Тодороки-мне-три, — заученно шепчет Эйджи, не отрывая взгляда от перчатки Ястреба. — Ты… ты… я видел тебя по телеку. Мама сказала… она говорила, что ты очень классный. А папа сказал, что ты хвастаешься.       Ястреб успевает превратить гримасу обратно в улыбку за рекордное время.       — Полагаю, они оба по-своему правы.

×××

      Впервые в жизни Кейго не доверяет списку Энджи.       Не потому, что считает его лицемерным — Энджи на такое не способен. И даже не потому, что думает, будто Энджи не выложился на полную — как и всегда.       Наоборот — ровно потому, что Энджи уже отдал всего себя.       У него больше ничего не осталось. Он едва ли держится — на грани. Тонкие ниточки самообладания — все, что удерживает его над пропастью, а это не то состояние, в котором вообще можно строить четкие планы — то, в чем он обычно мастер.       Кейго никогда не расскажет ему. Про это утро. Ни единой детали. Никогда.       Могло быть хуже — у Нацуо могло быть куда хуже. Могло быть как в доме родителей Кейго. Однажды, пару лет назад, он получил вызов, после которого пришлось выскочить в переулок и проблеваться в мусорный бак, прежде чем он смог закончить дело.       Дети Нацуо были накормлены — причем недавно. Это уже что-то. Квартира в беспорядке, но не до такой степени, чтобы вызывать санитаров. Могло быть гораздо хуже.       Нацуо выглядел как мертвец — безумный взгляд ярких, впавших глаз, словно сияющих из тьмы. Будто он не спал и не ел целую вечность — наверное, поэтому так часто забывал о мальчиках. Время для него остановилось. Ничто не казалось реальным. Ничто не имело смысла. Если мир мог в одно мгновение отнять у него любовь всей его жизни, то какая, блять, разница?       Кейго понимает. Он знает, как тонка эта грань.       Но с детьми так не поступают — их не бросают на произвол судьбы. Не оставляют одних.       Пренебрежение. Какое дерьмовое слово для того, чтобы описать, как рушатся основы детской жизни. Какой аккуратный, клинический эвфемизм для «ты уничтожил их способность когда-либо снова доверять».       Дети впитывают все. Учатся быстро. В этом возрасте каждый звук, каждый образ врезается глубоко. Они чувствуют больше, чем видят, и видят больше, чем взрослые могут себе представить.       Депрессия — да, конечно. Нацуо кажется, что умер он сам. Ладно. Это можно понять.       Но у него был выбор.       Его окружают любящие люди — те, кто готов и хочет помочь. Вытащить его. Любой ценой.       Ему нужно было лишь признать, что он теряет контроль. Признать, что не справляется со своим состоянием, и попросить о помощи. Просто попросить.       Сраный ублюдок.       Это не так просто. Кейго знает, что это не просто. Оно лжет. Обманывает. Шепчет, что завтра все изменится — что ты выкарабкаешься, если продержишься еще денек. Сегодня — пропащий. Завтра будет лучше. Стыд и отвращение к себе скоро отпустят, и тогда ты возьмешь все под контроль. Нужно лишь еще немного пожалеть себя, пробормотать еще одно оправдание. Ты заслужил каплю доброты. Бог знает, как ты, блять, настрадался. Бог знает, что ты стараешься. Надо лишь чуточку больше усилий. Может, завтра. Может, завтра — это спасение. Может, завтра тебя будет достаточно таким.       Кейго заставляет себя остановиться.       В прямом смысле.       На макушке телефонного столба.       Кто-то ахает, тычет пальцем, тянется за телефоном, чтобы сделать фото. Кейго поворачивается против солнца, чтобы его лицо утонуло в тени — улыбку сейчас не выдавить, как ни старайся.       Нужно сосредоточиться. Разложить все по полочкам. Вся эта хрень сейчас не о нем — не про его прошлое, не про то, что он потерял. У него две простые, но неразрывно связанные задачи: позаботиться о детях сейчас, а затем вытащить Энджи с края эмоционального обрыва, когда тот подберется к нему слишком близко — опять.       Кейго разгребет этот бардак.       Все, что было до, сейчас не имеет значения — важно лишь то, как Энджи из последних сил удерживает шаткое равновесие.       Он, конечно же, справится — задушит свои чувства, соберет волю в кулак и подарит этим мальчикам, свалившимся ему на голову, самую мягкую версию Энджи Тодороки, какую только видел мир. Он сделает это ради них. Найдет способ. Растянет все, что от него осталось — каждый обломок, лишь бы хватило.       Кейго пока не знает, во что это обойдется.       И вообще — это отвлекает от целей. Цели — святыня. Цели — единственный приоритет. Так должно быть. Сосредоточься. Сфокусируйся. Держи взгляд на мишени. Все остальное — шум.       Десять минут спустя его ноги касаются крыльца. У этих чудаков хватает наглости держать на пороге милый коврик с узором из пазлов. Кто так делает?       Счастливые люди, наверное.       Неважно. Соберись, Ястреб. Цели.       Ирония в том, что от него в данный момент требуется хладнокровие.       А до объективности ему сейчас — как до луны.       Кейго все равно жмет на звонок.       В воздухе он проверил Сеть Героев. Все куда лучше справляются с обновлением статусов — необходимость. Героев осталось так мало, что критично знать, кто может подменить или прийти на подмогу в любой момент.       Перья улавливают шорох в коридоре, затем — пауза. Кейго надеется, что просто проверяют камеру. Еще одна пауза, и перья считывают легкое недоверие.       Снова шорох.       Дверь открывает Рок Лок, впиваясь в Кейго пристальным взглядом.       — Привет, Кен, — расплывается тот в широкой улыбке. — Одолжишь жену?       Тишина — прекрасная штука. Волшебная, многогранная. И в этой, конкретной, Кейго буквально видит, как в общем-то добрый и вполне обычный парень мысленно готовится завалить главного героя Японии прямо на своем пороге.       Кейго позволяет себе посмаковать этот момент — всего на пару мгновений. Утро было паршивым.       Затем — ослепительно улыбается и взмахивает руками.       — Не для чего-то такого! — тараторит он. — Ну, ладно, для кое-чего странного. Но не связанного с сексом. Чувак, видел бы ты сейчас свое лицо. Мне просто нужна ее помощь.       Рок Лок сверлит его гневным взглядом — что ж, справедливо — долгую секунду, прежде чем шумно вздыхает. Сдается. Попался.       Он оборачивается через плечо и зовет:       — Дорогая?       Из-за двери выглядывает мальчик лет восьми-девяти с самыми красивыми карими глазами, какие Кейго только видел. Эти самые глаза распахиваются до невозможности, как только тот замечает крылья.       Итак, Кейго тащится за детскими шмотками с семейством Локов в полном составе — если честно, каждый из них чертов герой.       Кен закатывает глаза и отворачивается, когда Кейго подхватывает перьями Кена Второго, Возвращение Кена — он считает, что это куда прикольнее, чем «Младший» — и опускает его в переполненную тележку, разгоняя ее до скорости тарана между рядами. Хорошо хоть в воскресенье днем в магазине не толпятся репортерские стервятники, хотя Кейго, честно говоря, не прочь был бы глянуть, как они попытаются объяснить увиденное. Обложка таблоида с заголовком «Ребенок-инопланетянин???» идеально бы вписалась в его коллекцию мыльных клише.       У Акеми самый очаровательный смех на свете, так что Кейго дает и ей прокатиться в тележке на полной скорости. Кен божится, что не хочет пробовать, но, черт возьми, Кейго узнает напускную чопорность даже с закрытыми глазами.       В конце Кен все же позволяет Кейго его обнять. Пахнет он, конечно, не так классно, как Акеми, но на объятье отвечает — едва-едва.       — Буду должен, — говорит ему Кейго.       — Завались, — бурчит Кен.       — Плохие новости, дружище, — усмехается Кейго. — Я не умею.       — Не пропадай, — добавляет Акеми. — Если что, привози их к нам. — Она обнимает Кена Второго за плечи. Тот лыбится. — После всего, что этот малый нам устроил, мы уже профи. Звони, когда угодно.       Кейго салютует на прощание и спешит откланяться, потому что иначе совсем размякнет. И, может, даже немного всплакнет.

×××

      — Тут все неправильно, — бормочет Энджи.       Сердце Кейго екает. Одно из перьев, что мягко покачивало переноску Нару, соскальзывает и случайно щекочет его крохотные пяточки. Тот пускает очередной — довольно солидный — пузырь слюны, даже не просыпаясь.       Голос Энджи всегда так действует на Кейго — еще бы, ведь этот голос — его убежище, его душа, его дом, его сердце; знак принадлежности, становления и, ну, скажем, весьма интенсивных ночей, после которых он едва может сесть без гримасы. Все, что Кейго любит.       Но сейчас все немного иначе — Энджи не разговаривал весь час с тех пор, как Кейго, весь обвешанный пакетами, ввалился в дом. Он так отчаянно экономил эмоциональные силы, что его речевые центры будто нарочно отключились.       Эйджи бросает на них взгляд. Его лицо стало на порядок чище к тому времени, как Кейго героически вернулся из ада, состоящего исключительно из покупок детской всячины — Энджи, должно быть, целую вечность вытирал сопли и слезы с его щек, стараясь не спровоцировать новый поток, — но мальчик все еще выглядит таким несчастным, что у Кейго болезненно сжимается сердце. Фуюми всегда говорила, что он маленький непоседа.       Этот нелепо дорогой «игровой тренажер» — Кен Второй выбрал тот, что с гоночными машинками, хотя единственный тренажер с моторами, который видел Кейго, находится в агентстве «Иидатен» — пришел с одним листком убогой инструкции в духе ИКЕИ. Энджи вертит лист туда-сюда и хмурится так, будто там напечатано личное оскорбление всей его семьи.       — Что именно неправильно? — тихо спрашивает Кейго. Голос все еще хрипит. Мерзость.       — Если следовать инструкции в таком порядке, то вряд ли что-то получится, — медленно произносит Энджи.       — Тогда забей на нее, — отвечает Кейго.       Великолепный лоб Энджи морщится еще сильнее. Вот чего ему сейчас не хватало — так это чтобы непогрешимые правила поставили под угрозу безопасность и обещанные «Часы Образовательного Веселья!!!» его маленькой слюнопроизводящей фабрики. Еще одна экзистенциальная катастрофа в копилку.       — Но что, если…       Снаружи хлопает дверца машины. Шаги по дорожке. Кейго переводит дыхание.       Энджи слышит звук на мгновение позже и резко вскидывает голову. Эйджи замирает, уловив напряжение в его плечах.       Господи. Цепная реакция. Какой бардак.       — Это Фуюми, — мягко успокаивает Кейго. Он медленно тянется и поглаживает Энджи по бицепсу. — Дыши, милый. Дыши.       — Как будто у меня есть выбор, — бурчит Энджи, поднимаясь на ноги. Позвоночник хрустит. Колени щелкают. Сердце Кейго трещит. Черт-бы-все-это-блять-побрал. — Эйджи, твоя тетя…       Голод врезается в нутро Кейго, словно товарняк на полном ходу — в ту же секунду, как входная дверь распахивается и в дом врывается запах еды. Ну здравствуй, старый добрый режим выживания, сужающий весь его фокус до одной-единственной точки.       — Это я, — откликается Фуюми. Звон ключей не в полной мере заглушает слезы, звучащие в ее голосе. — Я принесла… Я… Где…       — Здесь, — отзывается Энджи, делая шаг к двери. Затем — замирает в сомнениях, оглядываясь на Эйджи.       Черт возьми, самый милый ребенок на свете. Был бы красноволосым — вообще был бы неотразим. Наверное, так лучше — мальчик и без того сражает наповал. Как он смотрел на Кейго — смотрел и смотрел, и еще раз смотрел, — а затем осторожно просунул ручки в крохотную толстовку с рисунком геройского костюма Шото и прошептал «спасибо», словно делился тайной… Честно говоря, будто удар шипастой булавой в живот.       Эйджи крепче прижимает к себе плюшевого Жирножвача, которого не выпускал из рук весь последний час.       Тяжелые, шуршащие пакеты шлепаются на кухонный стол, и Фуюми входит в гостиную.       Выглядит она паршиво.       Ее губы дрожат, взгляд мечется — сначала на Энджи, огромного, в центре комнаты, всем телом чуть наклоненного к дивану, где Эйджи свернулся под самым мягким пледом в доме. Потом на Нару, дремлющего в переноске — все еще пуская слюни с рекордной скоростью. И, наконец, на Кейго, застрявшего на полу среди недособранных игрушек — с кучей коробок подгузников, детской смесью и прочим барахлом за спиной.       Сегодня он узнал, что Энджи умеет идеально нагревать бутылочку, просто обхватив ее рукой — с точностью до градуса. Это настолько сексуально, что даже как-то бесит.       Колени Фуюми подкашиваются.       Она успевает упереться руками в пол — и это хорошо, потому что Кейго сейчас так вымотан, что перья не среагировали бы вовремя.       Он проглатывает рефлекторное «Ты в порядке?» — что даже по его строгим стандартам идиотизма слишком тупо, чтобы произносить вслух.       — Боже мой, — выдыхает Фуюми. — Ой. Простите. Все нормально.       Энджи, несмотря на свои габариты, двигается так быстро, что Кейго иногда завидно. Он на коленях рядом с дочерью — прежде чем Кейго успевает даже отлепить язык от неба. Все ее плечо скрывается под широкой ладонью Энджи.       — Ты…       Фуюми бросается ему на шею и утыкается лицом в его свитер, не дав больше вымолвить и слога. Энджи на миг цепенеет, но потом его глаза сужаются, и он обнимает ее левой рукой. Правую добавляет еще осторожнее.       — Думала, мне еще придется ехать за вещами, — бормочет Фуюми. — Спасибо. Спасибо. Я… наконец дозвонилась до агентства ребят. Все трое на каком-то рейде или миссии — будут без связи еще дней пять. — Кейго знает это лучше других, но все равно каким-то образом кажется немыслимым, что Шото даже не в курсе о произошедшем. — Мама все еще пытается связаться с кем-то в суде, чтобы назначить слушание, — выдыхает она, прежде чем сделать еще один судорожный вдох. — Потом поедет к нему.       Энджи осторожно проводит левой рукой по ее волосам.       — Ты держишь все под контролем.       — Нет, — отвечает Фуюми. — Просто… ничего. Справлюсь.       Кейго смотрит на несчастный комочек милоты на диване, чтобы сдержать нервный смешок. Все это можно описать любыми, блять, словами, но уж точно не «ничего».       Фуюми с трудом выдирает себя из объятий Энджи — дело малоприятное, мягко говоря. Она выдавливает в сторону Эйджи улыбку, позволяя отцу помочь ей встать.       — Привет, солнышко, — нежно произносит она. — Какая у тебя классная толстовка. Дедушка дал тебе что-нибудь перекусить?       — Привет, тетя, — сипло отвечает Эйджи. Затем его взгляд затуманивается пеленой новых слез. Он медленно поднимает широко распахнутые глаза на Энджи.       Все вокруг замирает.       — Он… — Личико Эйджи снова сморщивается. Энджи даже не дышит. — Ты… ты мой деда?       Фуюми тоже не дышит. Тишина набухает, словно волдырь.       И тут Нару громко сопит.       Тодороки. Разрушение важных моментов — даже во сне. Этот малый далеко пойдет.       Фуюми опускается — не очень грациозно — на диван рядом с Эйджи.       — Верно, зайка.       Тот придвигается ближе, устраиваясь под ее рукой, и тычет пальцем.       — Это Ястреб.       — Ага, точно, — соглашается Фуюми. — Не ожидал, что сегодня познакомишься с Ястребом, да?       — Нет, — отвечает Эйджи. Слезы вновь грозят покатиться по его щекам. Блять. Тревога. — Тетя, я хочу домой.       — Прости, малыш, — шепчет Фуюми, пытаясь сдержать собственные слезы.       Черт возьми. Кейго передергивает. Любое неосторожное слово, и каждый член этой семьи будет на грани слез — днями, если не неделями. Он не винит их, но…       Но ему так, блять, некомфортно. Если это делает его бесчувственным — пусть. Значит, так и есть. Потому что это правда. Все это просто ужасно. Кейго застрял в этом эмоциональном котле, полном страданий, на неопределенное время, кроме тех моментов передышки, когда нужно будет отлучаться на работу — что тоже прибавляет определенное количество баллов к его ПТСР.       Так. Ладно. Все нормально. Цели. Он справится. Он в деле. Не проблема.       Фуюми гладит Эйджи по волосам, пока Энджи снова садится на пол, опираясь сначала на правую руку — левая, похоже, не внушает ему достаточно уверенности, чтобы компенсировать слабость колен.       — Вам с Нару придется пожить у дедушки немного, — произносит Фуюми срывающимся голосом. — Совсем недолго, хорошо? Мы с бабушкой и дядей будем навещать, и, надеюсь, скоро вы сможете иногда оставаться у бабушки. Ты даже будешь видеться с друзьями в садике.       Кейго узнает выражение на личике Эйджи — смирение. Не принятие, а скорее капитуляция.       Взрослые говорят тебе, что будет, и в конце концов именно так и происходит. И ты ничего не можешь с этим поделать. Как ни бейся, не победишь.       Фуюми бросает взгляд на Энджи.       — Это хорошо — они считают, что ему нужна стабильность, что-то привычное. Я звонила директору садика. Они разрешат подъезжать прямо к входу, если захочешь. Но, возможно, завтра придется забрать его пораньше, если он не выдержит весь день.       — Не проблема, — тихо соглашается Энджи.       Все в этой ситуации — проблема.       Кейго подбирает инструкцию к тому самому не-тренажеру. Видимо, «пластиковая подвесная система со всякими штуками над головой младенца, чтобы он мог к ним тянуться и отвлекаться на звуки, пока ты пытаешься вспомнить, что такое взрослая жизнь» — слишком длинное название, чтобы поместиться на коробку.       Никто так и не сказал прямо, сколько все это продлится — сколько Нацуо потребуется времени, чтобы пробиться через весь этот ад и юридически доказать, что он способен, должен и имеет право заботиться о собственных детях. Сколько пройдет времени, прежде чем — если — Рей разрешат взять их к себе. Сколько еще Энджи придется быть нянькой поневоле для карапузов без всякого объявления войны.       Кейго слышал, что фраза «спать как младенец» — крайне обманчива, потому что младенцы, на деле, спят урывками, а в перерывах вопят, как сирены скорой помощи, чтобы уж точно никто в доме не расслаблялся.       Так что, видимо, есть к чему готовиться.

×××

      — Быстренький вопрос, — первое, что выдает Ястреб на следующее утро. — Как долго продлится эта забастовка сна?       У Энджи раскалывается голова. Вчера Эйджи проплакал почти час перед сном — новая кровать, новая комната, новые правила, новый мир. Энджи сидел неподвижно, держа руку на его спине, пока тот не вымотался, уткнувшись личиком в мокрую подушку. Каждый раз, когда его глаза закрыты, он — Нацуо. На миг, на два. Как хлыстом по нервам.       Нару был менее милосерден.       Он дремал частями почти весь день, и к ночи у него не осталось ни капли интереса к сотрудничеству.       Энджи слишком крупный, чтобы встать с постели, не потревожив при этом Ястреба — раз за разом. И еще раз. И еще.       — Фуюми спала почти всю ночь к своим двум месяцам, — рассказывает он, потому что это правда. — Мальчики — ближе к пяти. Частично дело в смене обстановки, а еще дети всегда чувствуют всеобщий стресс. В любом случае — затянуться не должно.       Легко ему говорить.       — Звучит правдоподобно, — бормочет Ястреб в подушку. — Вспоминай меня с теплом, когда я сдохну.       — Не смешно, — отрезает Энджи и тащится к уродливой, футуристической зарядной станции, где с третьей попытки подсоединяет протез. Неудивительно, что узел в плече — оттого, что снимал и надевал его раз шесть или семь за ночь — бунтует так, что боль простреливает до самого позвоночника.       Он стискивает зубы и, спотыкаясь, идет проверить Нару, прежде чем начать готовить завтрак.       Это не худшее начало недели в его жизни, но в список все же попасть может.

×××

      Эйджи топчется у дверного проема на кухню, вцепившись в нижний край своей маленькой толстовки с символикой Шото и уставившись на нее вверх тормашками.       Энджи хочется сказать, что ему идет. Но слова в который раз застревают в глотке. Не то чтобы это ложь — не совсем. Просто что-то в этом… не то. Что-то режущее, острое по краям, и он просто не может выдавить из себя ни слова.       — Вот и он! — восклицает Ястреб. — Крутые ребята носят мерч Шото. Официальное заявление.       — Папа не любит все это геройское, — тихо произносит Эйджи в ответ.       — Давай-ка сначала позавтракаем, приятель. — Ястреб подхватывает его на руки и усаживает в это чертово детское кресло, которое при сборке защемило каждый оставшийся у Энджи палец, и добавляет, как бы невзначай: — А ты любишь геройское?       Эйджи неловко натягивает капюшон, возится с молнией, снова опуская взгляд на стилизованный принт костюма Шото.       — Не знаю, — бормочет он.

×××

      Эйджи все еще в этой толстовке, когда Энджи забирает его из садика, — раньше, как и предполагала Фуюми. Нару укутан в громоздком автокресле на заднем сиденье.       Теперь все зовут его просто Тодороки-сан. Это должно бы радовать. Должно стать облегчением. Этого должно быть достаточно. Если несколько лет бездействия стерли за ним след, который он выжег в небе, значит, он должен быть доволен. Хорошо, что Старатель им больше не нужен. Хорошо, что он устарел — что он бесполезен.       Эйджи прижимает к груди раскраску. На щеках снова дорожки от слез, губы дрожат — на грани нового всплеска. Он старается держаться, пока Энджи шагает по узкой дорожке к нему и симпатичной молодой женщине — судя по голосу, той самой администраторше, что звонила, — которая стоит рядом, время от времени наклоняясь, чтобы погладить Эйджи по плечу.       Энджи опускается на колено, аккуратно ставя переноску с Нару на асфальт. Малыш что-то лопочет, машет кулачками, устраиваясь поудобнее.       — Готов ехать? — спрашивает Энджи, будто у Эйджи есть выбор.       Мальчик кивает, его личико морщится еще сильнее от усилий — не расплакаться снова. Энджи протягивает ему левую руку — вернее, два пальца, за которые Эйджи должен суметь ухватиться. Но тот с разбега бросается в него теплым снарядом, одной рукой обхватывая за шею, другой прижимая раскраску между ними.       Где-то в глубине сознания шипит голос Нацуо.       Не трогай их, не смей, блять, их трогать, не смей, ты, убл…       Энджи осторожно обнимает Эйджи за талию, поддерживая его вес, и встает. Поднимает переноску. Металлические пальцы клацают о пластик.       Он благодарит женщину за помощь, она кивает, улыбается, говорит, что это не доставило никаких хлопот.       Энджи повидал множество жизней — мельком, через непродолжительные окошки своего присутствия.       Но такой — без хлопот — он еще не встречал.       Может, стоит задуматься о новом протезе — который позволил бы обзавестись еще одной рукой. Ему снова приходится опустить переноску, чтобы открыть дверь машины и осторожно усадить Эйджи в кресло, постоянно поглядывая назад на Нару, пока защелкивает ремни.       Тишина давит слишком сильно.       Эйджи, возможно, думает, что сделал что-то не так, — Энджи бы так думал, даже в его возрасте. Нельзя бросать то, за что взялся. Если тебя вытаскивают из группы и звонят деду, чтобы тот забрал, — ты явно не справился. Не убедил воспитательницу, что ты ответственный и самостоятельный.       Энджи не уверен, что трехлетний разум следует той же логике, но он не настолько оторван от чужих эмоций, чтобы не заметить разочарование ребенка.       — Что раскрашивал? — спрашивает он, стараясь говорить тихо — смягчить голос.       Эйджи смотрит на него настороженно — но, если Энджи верно считает, уже не так долго, как вчера.       Мальчик что-то бормочет — так тихо, что слов не разобрать, прижимая раскраску к груди. Ястреб купил карандаши? Их не было в списке Энджи, но большая часть того, что они вчера вывалили на пол гостиной, тоже там не значилась. Энджи не может вспомнить. Дерьмо.       — Хочешь дорисовать, когда вернемся… — Он вовремя спохватывается. — Обратно?       Эйджи кивает, отводя взгляд, плечики сгорблены.       Не трожь их, не смей, сука, их трогать…       Энджи дважды проверяет, правильно ли закрепил все ремни кресла. Ястреб и его команда невольных помощников нашли хорошую модель — прочный пластик, продуманная конструкция, — но Энджи видел, как такие разлетаются в авариях. Всему есть предел. Даже контролю. Нужно сосредоточиться на том, что впереди. Двигаться дальше.       Он убеждается, что ремни плотно сидят на груди Эйджи, а его ручки все еще крепко держат раскраску. Закрывает дверь.       Нару громко лопочет и выдает впечатляющую порцию слюней, пока Энджи пристегивает его переноску в другое автокресло. Приходится несколько секунд рыться в карманах среди комков мокрых салфеток, чтобы найти хоть одну посуше. Его рука больше головы Нару. Вытирать слюну с подбородка, стараясь не навредить, — как разминировать бомбу.       Вчера, во время особенно сюрреалистичного купания, Энджи заметил, что бледность Нару — от тончайшего слоя белого пушка, покрывающего его кожу, — такого мягкого и незаметного, что Энджи разглядел его, только когда вода пропитала шерсть. Его крохотные ушки чуть шире и площе на концах.       Пожалуй, стоит чаще носить очки для чтения. Если что-то не так, он должен знать сразу. Без отговорок. Без промедлений.       Энджи бросает взгляд в зеркало заднего вида на обоих, прежде чем завести машину.       Эйджи смотрит в окно, пальчики теребят уголок страниц раскраски. Он будто в тысяче километров отсюда.

×××

      На кухне Энджи усаживает Нару в новенький стульчик для кормления, который, как он знает, долго чистым не останется. Поднимает Эйджи в детское кресло. Оба весят легче перышка. Эйджи болтает ногами в воздухе.       Энджи распаковывает набор больших пластиковых кубиков, выкладывая несколько на поднос стульчика. Нару тут же хватает один и засовывает уголок в рот — правда, они слишком большие, чтобы он мог их проглотить. Энджи кладет остальные в пределах досягаемости Эйджи, надеясь, что тот окажется чуть более склонен к строительству.       Нару меняет кубик для жевания. Слюна тянется от первого и шлепается на поднос.       Эйджи вдруг выпаливает:       — Нару, ты такой противный.       Энджи…       Улыбается.       Это кажется таким неправильным, почти болезненным, но — что есть, то есть.       — Он старается, как может.       По словам Рей — Нацуо продержат под наблюдением в больнице полторы недели. Телефон у него забрали. В ближайшие дни соцработники придут с вопросами, на которые Энджи не знает ответов. Если Нацуо покажет заметные улучшения за первые десять дней, то его отпустят домой, и он сможет позвонить детям в конце выходных. Рей сказала, что его заставят ходить на курсы — один по уходу за детьми, другой — по предписанной судом терапии. Через несколько недель после они решат, безопасно ли ему возвращаться на работу.       Энджи уже не знает, кто «они».       Фуюми написала, что соборо-дон с горошком — любимое блюдо Эйджи. Прислала пропорции приправ. По крайней мере, с еще одним куриным энтузиастом в доме остатки еды не пропадут.       Энджи так часто оглядывается на мальчиков, что у него сводит шею. Чудо, что ничего не подгорает.       Хотя омлет все же слегка пережаривает.       Эйджи несколько секунд хмурится на новые тренировочные палочки, но голод побеждает сопротивление переменам. Он достаточно ловко с ними управляется.       Или просто очень голоден.       Его миска пустеет задолго до того, как Нару заканчивает очередную бутылочку. Ястреб-таки купил карандаши — набор такой огромный, что в нем не меньше шести оттенков синего. Эйджи некоторое мгновение просто пялится, водя взглядом по каждому цвету. Раскраска про фермерских животных. Может, в деревне и правда столько оттенков синего, что ему пригодится каждый из них.       В наборе также есть желто-золотой карандаш, напоминающий Энджи глаза Ястреба. Эйджи яростно заштриховывает им курицу.       Когда Нару высасывает столько смеси, что меньший младенец уже свалился бы без задних ног, Энджи ходит туда-сюда по кухне, мягко похлопывая его между лопаток. Тот немного отрыгивает, много лопочет и продолжает без устали заливать мир слюнями. Энджи мысленно отмечает спросить у Рей, говорили ли Нацуо и Хаями с педиатром об этом. Слюней куда больше, чем он помнит.       Может, это безобидно. А может, и нет.       Эйджи водит ярко-желтым карандашом по листьям дерева, выходя далеко за контур. Энджи так и тянет подсунуть ему зеленый. Может, тот задумал осеннюю композицию и пытается воплотить гинкго.       Он останавливается, не закрасив даже и половины.       Кладет карандаш, прижимая его ладошкой к столу. Личико снова сморщивается.       — Деда? — неуверенно окликает он, бросая взгляд на Энджи и тут же отводя глаза. — Мама умерла?       Боже.       Боже.       Энджи заставляет себя глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть.       — Да, — отвечает он.       Глаза Эйджи наполняются слезами.       — Навсегда?       Энджи садится на пустой стул рядом. Мокрая ручка Нару цепляется за его рубашку.       — Да, — повторяет он.       Эйджи поднимает карандаш со стола. Снова кладет его. Отталкивает.       — Почему? — спрашивает он, губы дрожат.       — Не знаю, — тихо отвечает Энджи. — Никто не знает.       Маленькое тело Эйджи сотрясает сдавленный всхлип — слишком сильный для такого малыша. Он шмыгает носом. Слезы катятся по щекам, и он начинает тереть их полусогнутыми пальчиками.       — Это н-н-нечестно.       — Да, — выдавливает из себя Энджи. — Нечестно.       Эйджи хватает воздух ртом.       Потом вылезает из детского кресла и забирается к Энджи на колени, утыкаясь лицом в его рубашку и хватаясь за него обеими ручками.       У Энджи свободна только металлическая рука. Он надеется, что это лучше, чем ничего, и проводит кончиками пальцев вверх-вниз по спине Эйджи — невесомо, едва касаясь, — наблюдая, как на маленькой куртке с эмблемой Шото мнутся складки, отчаянно стараясь не давить слишком сильно.       — Прости, Эйджи, — шепчет он. Жалкие слова — все, что у него есть. Все, что осталось. — Хотел бы я, чтобы это было не так тяжело.       Следующий всхлип Эйджи звучит так, словно его выбили ударом.       Энджи знает это не понаслышке. Он помнит этот звук.       Его рука замирает на спине Эйджи. Нельзя рисковать. Нельзя.       — Мне жаль, — снова шепчет он.       Этого недостаточно.

×××

      Эйджи затихает, выбившись из сил. Он долго сидит, прижавшись к груди Энджи — светлая голова покоится рядом с ножками Нару, — пока, наконец, не называет «пописать» веским поводом сползти по ноге Энджи и, пошатываясь, бредет через гостиную. На пороге дальней двери на миг замирает, вспоминая, где ванная.       Для дневного сна еще рано — и это досадно, потому что Энджи надеялся превратить его в коллективную сиесту. Он и сам остро в ней нуждается.       Энджи устраивает Нару под изогнутыми дугами странного пластикового алтаря с гоночными машинками, который они с Ястребом вчера с трудом собрали, и приносит карандаши с раскраской. Прислушивается к Эйджи, но вскоре слышит шорох маленьких шажков. Тот плюхается животом на ковер и вяло тыкает карандашами по странице, будто это тяжкая обязанность, от которой ему не отвертеться.       Энджи садится рядом на пол с ноутбуком, прекрасно зная, что его спина еще припомнит ему это позже.       Сейчас он в основном консультирует — по мелочам, — потому что до сих пор лучший в этом чертовом бизнесе. Светлая сторона его прежнего пламени.       Он помогает с финансовыми аудитами для разных агентств, но на данный момент срочность не требуется, так что Энджи помечает каждое письмо и мысленно откладывает на потом. Некоторые клиенты обнаружили, что его умение разбирать заявки помощников и стажеров по характерам и причудам к существующим командам — поистине бесценно, несмотря на его расценки. Он не хочет тормозить проверки анкет, так что берет их в приоритет на сегодня.       Часто его просят взглянуть на сложные дела — найти упущенные связи, покопаться в материалах, выудить из открытых источников нерассмотренные версии. Такие дела всегда срочные и требуют все его внимание, так что он рад не обнаружить ни одного подобного запроса в своей почте.       Ястреб постоянно подшучивает, что Энджи делает это ради денег — чтобы не выглядеть слишком уж нетипичным бойфрендом-для-показухи, — но оба знают правду.       Энджи больше не может работать, как раньше. Но должен оставаться занятым.       Если он позволит тишине бездействия поглотить его, то разорвет себя на куски.       Впрочем, работать вот так, с Эйджи и Нару… не то чтобы плохо. Прислушиваться к любым звукам тревоги, пока они трое просто… рядом. В этом есть какая-то хрупкая умиротворенность.       У Эйджи по расписанию дневной сон около часа, но Энджи думает, что сегодня можно уложить его пораньше, чтобы тот подольше поспал. Он размышляет, как это преподнести, когда его телефон вибрирует от одного сообщения, а затем сразу от второго. Привет детка <3 Как там твои птенчики??       Энджи хмурится, глядя на экран, но спохватывается — при Эйджи лучше не выражать никакого неодобрения. Не называй их так.       Ястреб, как всегда, неисправим. МАЛЫШ да ладно это было смешно втройне и ты это знаешь Ответь на вопрос       Энджи сохраняет нейтральное выражение лица. Ожидаемо. Как ты?       Ястреб присылает эмодзи с умоляющими глазами. К сожалению пиздецки занят и похоже придется брать ночную смену. Справитесь?       Прежде чем Энджи успевает ответить, Ястреб шлет еще несколько сообщений. Буду присылать еду Могу нанять тебе личного повара Ладно на поиски повара времени нет но могу подкупить Фуюми на сегодня а завтра разберусь       Энджи медленно выдыхает. Мы справимся. Все в порядке. Я понимаю. Ни при каких обстоятельствах не нанимай мне повара.       Ему твердят: «Говори, что чувствуешь». Выворачивай душу наизнанку, даже если поднимут на смех. Рискни, поверь, что не каждый воспользуется твоей слабостью.       Он снова касается пальцами экрана, набирая: Будь осторожен. Возвращайся домой невредимым.       Ястреб присылает эмодзи с поцелуем и маленькое сердечко. Люблю тебя       Вот так просто. Без каких-либо раздумий, пауз и сомнений.       Без страха.       Энджи морщится, но снова себя одергивает. Не говори такие вещи.       На этот раз Ястреб отправляет самодовольный эмодзи. Похер, я теперь номер один и могу говорить что захочу. Я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя Очень сильно И ледяных мышек тоже. Передай им, что я люблю их.       Энджи уверен на девяносто девять и восемь десятых процента, что в ближайшем будущем у Нару появится комбинезончик с надписью «ЛЕДЯНЫЕ МЫШКИ (МОДЕЛЬ ²⁄₂)». Интересно, наденет ли Эйджи футболку с «МОДЕЛЬ ¹⁄₂», если узнает, что это идея Ястреба.       В Ястребе столько всего потрясающего, что не перечислить, но Энджи всегда считал эту его черту самой поразительной из всех.       Мир дал ему так мало любви — меньше, чем чуть ли не каждому, кого Энджи когда-либо знал, и все равно — Ястреб раздает ее так легко, словно это совсем не проблема. Будто у него в сердце безграничный запас, который никогда не иссякнет.       Энджи не знает, как выразить это словами. Он даже не представляет, с чего начать.       Ястреб в любом случае не дает ему времени на самокопание.       Следующее сообщение — фото, видимо, снятое одним из его многострадальных помощников: Ястреб сияет в камеру, сложив руки в форме сердца — его крылья повторяют жест.       Энджи протягивает телефон Эйджи.       — Ястреб передает привет.       Мальчик наклоняется ближе и долго, очень серьезно рассматривает фотографию.       — Он хороший, — произносит он в конце концов. Затем поднимает глаза на Энджи. — Он герой номер один. Ты знал? Он лучший.       — Да, — отвечает Энджи. — Лучший.

×××

      Шото повидал в этой работе столько ужасов, о которых не говорят вслух. Он выстоял кошмар за кошмаром. Пережил немало отвратительного дерьма.       Но даже так — трудно вообразить что-то страшнее, чем вызов на место катастрофы, где ты вытаскиваешь тела из-под обломков, а потом понимаешь, что одно из них — человек, которого ты любишь больше всех на свете.       Шото не знает подробностей. Никто не хочет об этом говорить. Он не знает, была ли Хаями уже мертва, когда Нацу нашел ее, или он думал, что у него еще есть шанс спасти ее.       Сны не прекращаются. Иногда он — Нацуо, и он копает, копает, копает без конца, пока не раздирает руки в кровь об куски бетона. Иногда он находит ее — и крови так много, что он не успевает — не может стереть все с ее лица. Иногда ее тело изуродовано до неузнаваемости. Иногда он гладит ее уши, щеки, умоляет очнуться, и небо, отраженное в ее глазах, пылает синим пламенем, пока он ждет, ждет, ждет, когда она моргнет хоть раз.       Иногда он — это он сам. Иногда он не успевает поймать того ублюдка, тот дешевый кусок дерьма, из-за которого жилой дом обрушился на рыночную площадь. Иногда он успевает, но все равно не может ничего предотвратить. Он недостаточно силен.       Это должно бы его опечалить. Заставить чувствовать себя беспомощным.       Но это вызывает в нем злость.       И то, как сильно он ненавидит эту злость, делает его еще злее.       Ему нужно быть осторожным. Это тонкая грань. Свалится в одну сторону — и окажется среди груды детских трупов. Свалится в другую — и станет своим отцом.       Шаг за шагом. Некогда паниковать. У него есть больше, чем когда-либо было у его отца. Он сам — больше, чем когда-либо был его отец, — и у него есть два лучших друга, которые держат его в равновесии, не дают упасть, возвращают на землю и называют ебаным кретином, когда он и правда ведет себя как кретин.       Кацуки и Изуку не позволят ему сорваться.       Звонок от Фуюми раздался спустя считанные мгновения после того, как он ступил за линию выхода из аэропорта.       Они оба вцепились в него — каждый схватил за руку, вырвали все сумки и, подталкивая, усадили в кресло в зоне ожидания — и все это только из-за выражения его лица. Они выстроили стену из себя и багажа, расставив ноги пошире, чтобы никто не успел сфотографировать ту смесь неверия, ужаса и опустошения, что овладела им — холодное, промозглое чувство, медленно растекающееся по венам, ползущее вдоль каждого нерва, — пока Фуюми, с дрожью в голосе, описывала немыслимое горе, которое он пропустил.       У него было пятнадцать непрочитанных сообщений, в основном от мамы — должно быть, с того рокового дня.       И одно от Нацуо.       Помоги мне. Ты должен. Ты должен их вернуть.       Нужно было сделать столько всего, чтобы завершить дело, что он нарочно позволил этому захлестнуть себя — поглотить каждую свободную минуту той ночи и следующего дня, чтобы оставить как можно меньше времени для размышлений. Он начал учиться подавлять худшее еще в возрасте Эйджи. Работает из раза в раз.       Но теперь не сбежать.       Все причины остаться в стороне исчерпаны.       В такси по дороге к поместью он пытается работать: просматривает почту на телефоне, а затем в отчаянии переключается на мелькающие в соцсетях посты, лишь бы отвлечься. Но даже этого недостаточно.       — Он хорошо с ними ладит, — нерешительно сказала Фуюми по телефону. В ее голосе слышалось удивление. — Я знаю, это… слишком. Понимаю. Но, пожалуйста, просто дай ему шанс.       Больно, что она солгала ему, несмотря на все. Прямо посреди этого.       Но он знает: она делает то, что и всегда — взваливает на себя больше, чем нужно, следит за всеми сразу, несет частичку боли каждого, вместо того, чтобы сосредоточиться на своей собственной. Может, она и правда в это верит. Может, ей приходится верить, чтобы справиться.       Мама сказала: «Дело не в нас, Шото. Дело в детях».       Что ж. Он умеет спасать.       Такси останавливается у входа в поместье. Дверь машины распахивается прямо в конце дорожки у открытых ворот. Он выходит. Заставляет ноги нести себя к двери. У него где-то были ключи. До сих пор. Он не ищет их. Поднимает руку, чтобы постучать.       Дверь резко раскрывается — красные перья мелькают в проеме, рассеивая свет.       — Хей-йоу! — восклицает Ястреб. — Заходи! Голодный? Погоди, увидишь куртку пацана. Он из нее не вылезает. Я себе такую же закажу. Будем самыми крутыми.       Шото заходит.       Он и правда голоден — ровно до того момента, как переступает порог гостиной и видит Эйджи — первенца Нацуо, его гордость, его радость, его величайший дар, его второй шанс на семью, — сидящего на бедре отца, завороженно разглядывающего страницы какой-то яркой детской книги.       Отец поднимает взгляд, и глаза его — все такие же непреклонные, неумолимо ярко-голубые — за тонкой оправой очков.       Эйджи оборачивается. На нем толстовка с молнией, сшитая по образу костюма Шото. Мерч всегда выглядит куда чище и аккуратнее, чем настоящая форма.       — Шото, — произносит отец.       — Привет, дядя Шото! — сияет Эйджи. Улыбка у него робкая, но — настоящая. Что, черт возьми…       — Привет, Эйджи, — отвечает Шото. По всему полу разбросаны игрушки — не то чтобы в беспорядке, но достаточно небрежно, чтобы было ясно: детский хаос победил.       — Хочешь послушать сказку? — спрашивает Эйджи. Он пытается устроиться поудобнее в сгибе левого локтя отца Шото. — Место есть, если хочешь.       Шото крепко сжимает ту часть себя, что яростно содрогается. Встряхивает ее. Это спасательная операция. Нужно обезопасить место.       — Нет, спасибо. Я послушаю отсюда.       Он садится на пол рядом с Нару, что с восторгом обслюнявливает плюшевую версию черно-белого гоночного флага, привязанного к дуге его игрового коврика толстой лентой. На вкус, должно быть, ужасно. Но Нару, кажется, все равно.       — Привет, Нару, — шепчет Шото, стараясь звучать как можно мягче. Он еще раз вытирает руку о штанину своего костюма, прежде чем коснуться крохотного кулачка Нару.       Маленькие пальчики обхватывают его палец и крепко сжимают. Шото слегка качает рукой туда-сюда.       — Эй, Нару! — кричит Ястреб — его голос удаляется куда-то вглубь коридора. — Можешь сказать «Шото»?       — А-а-а, — отвечает Нару, одаривая Шото влажной, беззубой улыбкой, пока тот высвобождает свой палец. — А-гу.       — Почти получилось, — доносится голос Ястреба издалека. Между пуговицами на пижамке Нару торчит крохотное красное перо.       Шото не успевает поднять взгляд — его отец уже склонился к книге, лицо снова непроницаемо. Эйджи разглаживает страницу, и отец приподнимает ее.       — Маленький медведь сказал маленькому волку: «А что, если я не хочу есть кролика? Что, если я хочу есть только ягоды?»       Это не может быть его голосом.       Это не его голос.       Это не…       — Как думаешь, что будет дальше? — тихо спрашивает отец Шото у Эйджи. — Съест он кролика в итоге?       Глаза Эйджи расширяются от ужаса.       — Нет, деда! Нельзя! Они же друзья!       — Я тоже так думаю, — произносит отец чужим голосом, с чужим выражением лица — в доме, где дети улыбаются. — Давай узнаем.       Шото наблюдает, как Нару тянется к маленькой пластиковой машинке, болтающейся на цепочке. Пухлые пальчики то сжимаются, то разжимаются, промахиваются, снова сгибаются и разгибаются.       Это — фальшь. Или… игра. Спектакль. Его отец разыгрывает сцену — потому что Шото рядом, потому что есть свидетели. Потому что потом соцработники будут опрашивать каждого. Потому что люди будут задавать вопросы.       У Шото внутри все шипит — будто желудочная кислота собирается в приливные волны, бьется о его внутренности, подступая к горлу.       Этого не может быть.       Его отец не может… не мог быть способным на подобное.       Потому что если мог…       Если это было в нем всегда, где-то глубоко внутри…       Если это хоть когда-нибудь было в нем…       Если он мог быть таким, но все, что он когда-либо давал Шото, — это боль, только чертова боль…       Это несправедливо.       Несправедливо, не…       Он мог быть другим.       Все могло быть так просто.       Они могли бы быть…       Дыхание застревает в глотке. Шото встает. Сглатывает, игнорируя тяжесть взгляда отца, разворачивается и уходит.       В коридор, где воздух будто легче, просторнее, не душит изнутри.       Он заставляет себя дышать. Заставляет себя двигаться. Ходит взад-вперед по самому длинному коридору, мимо тренировочного зала — того самого, где всегда было хуже всего. Где он был не ребенком, а орудием, которое нужно было заточить.       А мужчина в гостиной выглядит так, будто любит того малыша.       Этого не может быть.       У Шото ощущение, будто его грудную клетку сминает вовнутрь. Если выбирать между этим и ударом в солнечное сплетение, он бы предпочел второе.       Фуюми всегда говорит, что их отец был другим, когда она была маленькой. Говорит, что все не было так плохо, даже после — пока Тоя был жив. Как будто это вина Тойи. Как будто это вина кого-то другого.       Насколько другим он мог быть?       Люди меняются. Шото сам — живое тому доказательство.       Но люди не становятся кем-то другим.       Сердце бьется слишком сильно. Грудь болит. Руки дрожат.       Он сжимает их в кулаки, чтобы унять тремор. Хотя бы этому он научился в этом чертовом доме.       Он снова идет по коридору — быстрее. Думает, может, просто… уйти. Он может уйти. Сейчас. В любую секунду. Он свободен. Ему не нужно здесь быть. Он не обязан оставаться.       Он дышит — глубже, ниже, полнее, прогоняя кислород в голову.       Он может уйти. Сам факт, что есть выбор… уже что-то. Опора. Это помогает.       Он выдыхает.       Ему даже не нужно смотреть, куда идет, — ноги сами несут к двери, ведущей в задний сад. Он выходит на энгаву.       На улице дышать легче. Ночной воздух прохладнее, свежее, чище. Полумрак притупляет остроту чувств, а стрекот сверчков, журчание фонтана и шелест листвы начинают заглушать шум в ушах.       До тех пор, пока он не замечает Ястреба.       Тот сидит на краю, полулежа — одна рука сзади для поддержки, вторая подбрасывает в воздух две белые таблетки, чтобы поймать их ртом и плавно проглотить.       Шото читал о последних инцидентах по пути из аэропорта — просто чтобы занять голову. Изуку и Кацуки сидели по обе стороны от него в машине, прижавшись к его плечам, как будто не давая развалиться.       Как всегда — Ястреб не сбавляет темп.       Он успел закрыть столько же дел на этой неделе, сколько и на прошлой.       И все это — вот так. Параллельно удерживая этот дом, полный невозможностей, от развала.       Ястреб слегка склоняет голову, оборачиваясь ровно настолько, чтобы Шото мог увидеть тонкую, ироничную улыбку.       — Не суди строго, — говорит он.       Ноги снова несут Шото вперед — прямо к краю, чуть дальше, чем падают перья.       — Кофеин?       Смех Ястреба звучит как скрип старой крышки люка. Волосы на затылке у Шото встают дыбом.       — Эй, — выдыхает Ястреб. — Лучше, чем героин, правда?       — Высокая планка, — отвечает Шото.       Ястреб опускает голову в ладони и трет лицо — сильно, до натяжения шрама.       — Все равно ни хрена не помогает, — произносит он, и под этим слышится неуверенный, срывающийся полусмех. — Я устал. Я так, блять, устал.       Шото чувствует, как в груди становится тесно.       — Знаю, — бормочет он.       Ястреб раздвигает пальцы и смотрит сквозь них прямо на Шото — взгляд острый, цепкий.       — Не говори ему. Не надо. Если он хоть что-то… заподозрит — начнет прятаться. И это его убьет.       — Знаю, — повторяет Шото.       Он не отводит глаз от шрама Ястреба.       Ему всегда казалось странным, что у всех троих шрамы с левой стороны. Его — по делу. Но у Ястреба и отца могли бы быть и справа.       Однако.       Выстроились в линию.       — Если дойдешь до того, что начнешь представлять угрозу… — медленно говорит Шото. — Я тебя сдам.       — Пошел ты, — отвечает Ястреб с очередным надрывным смешком. — Я люблю эту семью.       — Знаю, — в который раз выдыхает Шото. Иногда он думает, что знает слишком много. Иногда он мечтает…       Ну.       Мечты не помогают. От них только хуже. Он знает, что знает. Имеет, что имеет. Что есть — то есть.       Он садится рядом с Ястребом — чуть ближе, чем нужно. Справа от него. Немного повышает температуру кожи своей левой стороны.       — Ты, кстати, редкий вид идиота.       — Всегда хотел быть особенным, — произносит Ястреб с улыбкой тоньше проволоки — и куда опаснее. — Так мы и влипаем в это дерьмо. — Замолкает на мгновение. Потом легким движением локтя толкает Шото — мягко, несмотря ни на что. — Некоторые из нас, во всяком случае.       Шото смотрит на него долгую секунду.       Ястреб не обязан быть здесь.       Он мог уйти.       Это не его плоть и кровь — и даже если бы была, — нет силы на свете, способной удержать Ястреба, если он не захочет остаться. Никто не сможет загнать его в клетку.       Это был его выбор.       Выбор прийти на помощь — ценой каждой свободной минуты, каждой крошки сна.       Он сознательно поставил выжженную до дна семью Шото выше самого себя.       — Спасибо, — бормочет Шото.       Ястреб снова прячет лицо в ладонях, но на этот раз с театральным стоном:       — Не надо.       — Поплачь еще, — бросает Шото, потому что именно так сказал бы Кацуки, а сейчас ему нужно хотя бы немного притвориться кем-то другим — чтобы взглянуть на все более ясно.       Ястреб смотрит на темные очертания двора. Шото раньше прятался здесь — примерно в возрасте Эйджи. Его ни разу не ловили. Фуюми как-то шла мимо, и он шикнул, чтобы привлечь ее внимание. Она так испугалась, что расплакалась. А после этого начала приносить ему вкусняшки.       — Я понимаю, что это все пиздецки запутано, — в конце концов выдает Ястреб.       А. Прекрасно. Очередной разговор из этой серии.       — Тебе придется быть чуть конкретнее, — отвечает Шото.       Ястреб устало улыбается.       — Ту-блять-ше́. Я имею в виду… — Он отклоняется назад, опираясь на обе ладони, и глядит в небо. Перья шуршат по доскам. — Я от него получал только лучшее. А ты — только худшее.       Фуюми, похоже, правда в это верит. Мама — тоже. И, может быть, именно это ранит сильнее всего.       Никто не спас ее. Никто не спас его. А теперь он должен просто так оставить этих испуганных детей — детей Нацуо, своих племянников, как бы это ни называлось — с окутанным дымом монстром, который взвалил на плечи Шото будущее всей семьи еще до того, как он научился читать?       Кажется, будто они забыли.       Будто бросили его — того ребенка, которым он был. Того, кто нуждался в них больше всего.       От этих мыслей у Шото все внутри переворачивается. Ему нравится Ястреб — больше того, он ему доверяет. Ястреб умен и не сентиментален. У него воля, словно точильный камень, и счеты, которые он сводит со всем миром. Ястреб держит свои обещания. На публике играет свою роль, но за закрытыми дверями он странно мягок и удивительно щедр. Ему не все равно. Он нашел их всех здесь, перемазанных сажей всего, что отец Шото не смог построить, и сел рядом. Обнял их своими крыльями.       Ястреб — человек, который всегда движется слишком быстро, — внезапно нажал на тормоза. Остановился.       Потому что увидел что-то, достойное спасения.       Ястреб никому ничего не должен. Не теперь. Он стократно отплатил свой мнимый долг перед Старателем.       Только вот Старателя больше нет.       Он мертв.       Может, в этом и суть. Может, отсюда и берется вера.       Шото не доверяет своему отцу.       Но, возможно, сможет заставить себя довериться тем, у кого, в отличие от него самого, это получается.       Хотя бы на время. Достаточно, чтобы дать шанс.       — Судя по тому, что я слышал… — медленно произносит Шото. — Тебе пора бы получить хоть что-то лучшее.       Ястреб улыбается. Взъерошивает волосы на затылке.       — Ну, к тебе это вроде как тоже относится.       Шото смотрит, как лунный свет искрится на воде, струящейся через фонтан.       — Каково это? — спрашивает он. — Быть номером один.       — Отстой, — тут же фыркает Ястреб. — Тебе срочно надо начинать сдавать позиции. Серьезно. Практикуйся. Еще не поздно развить в себе широкую полосу посредственности. Я собираюсь просрать все при первой же возможности, а потом позорно уйти в отставку, когда мне стукнет двадцать семь. Заведу премерзкий акк на ОнлиФанс. Буду жить на подачки. Как содержанка.       — Чушь, — парирует Шото, но эффект-Ястреба в любом достигнут: он не может сдержать легкую улыбку. Ровно настолько, чтобы сбросить часть напряжения, что крутилось в нем по замкнутому кругу все это время.       Ястреб ухмыляется краешком губ, постукивая пальцем по виску.       — Особый вид идиотизма. Что тут скажешь?