curses, like chickens

×××

      Энджи кое-как собирает воедино что-то более-менее разумное и относительно устойчивое.       Они пережили первую неделю.       Вторая… дается чуть легче.       Энджи выигрывает все споры о времени отхода ко сну — одно и то же время, каждую ночь, без исключений.       Также выигрывает спор о чистке зубов — обязательно, дважды в день, без исключений; менее «противные» вкусы зубной пасты обсуждаемы, если это поможет закрепить привычку.       Ястреб и Эйджи побеждают в споре о клубничном молоке — оно не мерзкое, и дяде Шото оно нравится — хоть этот аргумент и не совсем честный.       Ястреб проигрывает спор о том, чтобы перетащить кроватку Нару в их спальню, ведь Энджи не пришлось бы далеко ходить, когда тот начинает вопить посреди ночи, — Ястребу необходим каждый клочок сна, который удается выкроить между пробуждениями.       Энджи проигрывает спор о том, чтобы поставить раскладушку в комнате Нару для решения проблемы, — вспышка звериной ярости в глазах Ястреба, какой Энджи не видел уже очень давно, и монотонное повторение фразы: «хера с два».       Споры о серьезных консалтинговых заказах даже не возникают — Энджи чувствует, что не в состоянии уделять им должного внимания в те редкие обрывки личного времени, которые у него остаются. Он стискивает зубы и начинает отклонять запросы. Это временно. Они что-нибудь придумают. Найдут кого-то другого.       По поводу подгузников споров тоже нет — Ястреб молча наблюдает, как Энджи меняет их раз за разом, а потом так же молча начинает делать свою «часть» — будто это вообще хоть в какой-то мере его обязанность.       Энджи проигрывает заранее. Он даже не успевает и рта раскрыть, как глаза Ястреба сужаются, и тот бормочет: «Не трать ни мое, ни свое время, милый», — таким тоном, что ясно: не шутит.       Когда-нибудь, когда времени будет побольше, Энджи, возможно, закажет ему наклейки с надписью «Похер, я номер один» серебристым шрифтом на радужном фоне. Правда, прежде чем он решится, ему стоит заранее приготовиться к тому, что ими будет оклеен весь дом.       А пока что у него и без того полно забот — со всем этим.       Временно.       Зато спор о распорядке Энджи выигрывает — пусть и ценой того, что Ястреб смеется ему прямо в лицо, что самые ярые сторонники жесткого графика в мире — это трехлетний Тодороки и пятидесятилетний. Ястребу очень повезло, что его смех, даже слегка язвительный, обезоруживающе прекрасен. Энджи пока не нашел способа это «озвучить».       Детский сад начинается в восемь. Сборы по утрам превратились в испытание — не столько из-за реальных сложностей, сколько потому, что Энджи не может и не позволит себе повысить голос. Главное — чтобы Эйджи не чувствовал себя обузой, как бы невыносимо ни бесило, когда он по непонятной причине отказывается надевать ботинки.       Пока он учит цвета, формы или какие-нибудь навязчивые детские песенки, которые застревают в голове, Энджи усаживает Нару в детский слинг, который еле-еле застегивает на своей груди — даже после некоторых доработок. Нару пускает слюни на его рубашку, на сам слинг и, как правило, на ноутбук.       Энджи разговаривает с ним, пока разбирает несложные дела или пытается хоть немного расчистить хаос из ярких игрушек, поглотивший весь дом. Хорошо, что Нару не понимает, что их беседы — это соревнование, потому что Энджи всегда побеждает.       — А-гу-гх.       — Переключение скорости? Сложная штука. Для нее нужно иметь мозги. У меня мало информации, но, видимо, Мидория сознательно не афиширует вспомогательные причуды. Похоже, в основе этой — простой принцип, пригодный к огромному количеству ситуаций. И хорошо, что она попала именно к Мидории, учитывая его безграничное воображение. Сложно судить, насколько мощной была способность в изначальной форме во времена первых причуд — записи того периода, мягко говоря, оставляют желать лучшего. Но судя по обрывкам, радиус действия был куда скромнее. И вся эта утерянная информация…       — Ба-ба-ба.       — Так, посмотрим. Суперскорость? Жаль, что Твист не задержалась в агентстве подольше. Хотя видеть это имя в отчетах — ну серьезно. Twist and Shout? Что за геройское имя такое… ладно, неважно. В любом случае, с учетом всех восстановительных проектов, у меня не было времени наблюдать ее тренировки лично. А данные из вторых рук были слишком неполными. Там явно был какой-то алгоритм — как именно она преобразовывала вращательную энергию в импульс — с поправкой на причудофактор и условия окружающей среды. Было бы полезно, если бы она его доработала — могла бы начать прицельно воздействовать на разные элементы. Но, как я слышал, в агентстве Ииды у нее все отлично. Жжение говорила, что она вышла замуж.       — Ба-а-а-гх…       — Ну, теперь ты звучишь как овечка.       Когда бесконечный процесс стремительного умственного и физического развития выматывает Нару, Энджи укладывает его в кроватку и уносит радионяню в тренировочный зал: позаниматься и попытаться выплеснуть все… это.       Возможно, тренировка была бы куда эффективнее, если бы ему не приходилось каждые пару минут останавливаться, прислушиваться к динамику радионяни и напяливать очки, чтобы разглядеть крошечный экран.       Проклятой стирки слишком много. И ужасающий процент белья покрыт серебристыми разводами от детской слюны.       Энджи даже не может сказать, что не ожидал, что жизнь в отставке будет такой. Он в принципе никогда не планировал останавливаться. Никогда даже не смел мечтать, что сможет.       Заканчивается детский сад в одиннадцать. Энджи забирает его, позволяет Нару радостно заляпать брата слюнями и по дороге домой спрашивает, что тот сегодня узнал. Затем превращает остатки вчерашней еды в обед. Нару осушает бутылочку. После Энджи надежно усаживает обоих в прогулочную коляску, и они бегут два километра до рынка. На каждом спуске Эйджи поднимает руки и умоляет бежать быстрее. Энджи советуется с ним насчет ужина, сравнивает слегка сумасбродные запросы с неиссякаемым потоком детских рецептов, которые Фуюми стабильно присылает ему по вечерам, и наполняет сумку на спинке коляски.       Сегодня на улице его останавливает женщина — ей вряд ли больше тридцати. Она сюсюкается с Эйджи, откровенно пялится на левую руку Энджи и начинает заигрывать так явно, что даже его знаменитое «непонимание нормальных человеческих взаимодействий» не спасает от осознания ее намерений.       Она понятия не имеет, кто он.       Трудно поверить, что время может идти так быстро. Течение унесло его. Будто он никогда и не существовал.       И это… нормально. Даже хорошо. Старатель всегда должен был вспыхнуть настолько ярко, чтобы ослепить весь мир, а затем сгореть дотла и угаснуть навсегда. Энджи знал, что долго это не продлится. Он знал, что это игра.       А игры заканчиваются. Кто-то выигрывает. Остальные двигаются дальше.       Домой они тоже бегут. Эйджи по дороге упражняется в счете, вытягивая руки над головой и поднимая пальцы повыше, чтобы Энджи мог их видеть. Нару обслюнявливает свое одеяло и как обычно засыпает.       Возвращение в теплый дом после прогулки на прохладном воздухе навевает на Эйджи дремоту — как раз к часу дня, когда ему пора спать. Он начал хныкать, что до его комнаты слишком далеко, чтобы Энджи разрешил ему остаться в гостиной и поспать на диване. В итоге мальчик сворачивается калачиком у его бедра, сжав кулачки под щекой, — дышит ртом, прижимаясь ближе, чтобы воспользоваться единственным, для чего Адское Пламя все еще годится.       Энджи не должен был этого позволять. Помимо того, что он поощряет капризы, — это также явно не помогает с тревожностью и страхом быть оставленным, которые у Эйджи, судя по всему, развиваются на бешеной скорости. Энджи должен быть твердым, но мягким: каждый раз аккуратно уносить его в обратно спальню и объяснять раз за разом, что это для его же блага.       Но дело не только в этих широко распахнутых, умоляющих глазах. Не только в этом маленьком ротике, сложенном в гримасу обиды, — дрожащем от наплыва эмоций, которые его обладатель еще не в силах осмыслить. Не только в этих крохотных ручках, тянущихся вперед, — с раскрытыми, пустыми ладошками. Не только в этом ребенке, отчаянно жаждущем почувствовать себя любимым.       Энджи сдается каждый гребаный раз.       Он знает, что это ничего не исправит. Он может обуздать себя — мог бы, если бы собрал волю в кулак и заставил себя быть тверже. Мог бы делать все правильно, несмотря на тяготение прошлого и зов сожалений, звучащий в голове, словно сирена.       Извинения ничего не значат — значат поступки. Назад дороги нет. Это ничего не меняет. Делать вид, что все иначе, лишь бы самому стало легче, — значит, выбрать путь труса.       Эйджи и так достаточно пережил. Эйджи и так достаточно потерял.       Так что это всего лишь небольшое утешение. Всего лишь маленькая уступка.       Временно.

×××

      В субботу Ястреб целует Энджи в ухо, в щеку, в челюсть, в шрам, а потом пробирается сквозь бороду, чтобы найти его губы, прежде чем выскользнуть из постели; слишком, слишком рано — еще до того, как Нару решает встретить утро пронзительным воплем протеста.       Ястреб всегда помнит.       Его легкомысленная маска раздражала Энджи с первой же гребанной минуты. Теперь он более-менее смирился с ее необходимостью для публики — чтобы никто не понял, насколько хищно умен и опасен их золотой мальчик под ней. В отношениях с Энджи, правда, Ястреб почти никогда не делает вид, что эта роль существует. Он не скрывает, насколько внимательно следит за мельчайшими деталями жизни Энджи.       Унизительно осознавать, сколько вообще существует разновидностей любви.       И ужасно — сколько из них вдруг оказывается доступно Энджи.       После завтрака он читает мальчикам очередную бездарную книжонку. Нару с энтузиазмом пускает на нее слюни. Энджи поступил бы так же, будь общественные нормы чуть податливее. Он и сам мог бы сочинить текст получше, чем эта псевдообразовательная чушь. Может, так и сделает.       Но пока читает медленно и отчетливо, тщательно выговаривая слова. Фуюми упоминала, что Хаями начинала учить Эйджи читать, и по тому, как тот следит глазами за буквами и беззвучно шевелит губами, стараясь повторить звуки, похоже, дела шли на удивление хорошо.       Тем временем на фронте Нару: два дня назад Ястреб притащил домой новенькое, совершенно безумное устройство — сиденье, подвешенное к круглой раме, из которого крошечный пассажир может подпрыгивать вверх-вниз, отталкиваясь пальчиками ног от пола. На коробке маячило название «Попрыгунчик». Энджи постепенно смиряется с тем, что даже его титулованному маркетинговому отделу и не снилось то потоковое словесное дерьмо, которое штампует индустрия товаров для детей.       Он выносит в сад этот очередной разрекламированный гаджет. Возможно, тот пробудит у Нару стойкий интерес к понятию гравитации и относительных скоростей, что приведет его к блестящей карьере физика. В ближайшей перспективе — скорее поможет с равновесием, особенно учитывая, что хвост у него почти наверняка вот-вот появится.       Эйджи какое-то время бегает по саду, несколько минут ищет лягушек, а потом садится «помогать» Энджи копать ямки под ирисы, которые они выбрали вчера на одном из рыночных прилавков.       Концентрация внимания у него, наверное, самая обычная для его возраста, но ощущается, как одно мгновение.       — Деда, так нормально?       Может быть, однажды это слово перестанет ощущаться, как стрела меж ребер, в каждой жилке которой смешаны следы всех его ошибок.       Энджи осматривает работу крошечных-прекрошечных ручек с крошечной-прекрошечной лопаткой.       Растениям все равно. Растениям не нужны ровные края или одинаковая глубина. Сам Энджи пока еще не собирается в эту яму. Совершенства не требуется.       А даже если бы требовалось — чувства Эйджи важнее, чем будущее клумбы.       — Очень хорошо, — произносит Энджи. Спокойно. Ровно. Подает пример. — Спасибо.       Эйджи улыбается.       И в этот момент он совсем не похож на Нацуо.       Он похож на Тойю.       Его взгляд скользит ниже — к месту, где у Энджи закатан правый рукав. Между тканью и перчаткой на солнце поблескивает металл.       — Деда, а это больно?       Любопытство — это хорошо. В разумных пределах. Развивает наблюдательность.       Энджи стягивает перчатку и сгибает металлические пальцы. Глаза Эйджи расширяются, следя за движением.       — Нет. Плечо иногда побаливает… — Всегда. — …потому что тело до сих пор помнит вес настоящей руки и не всегда правильно подстраивается. А так я ничего не чувствую. Это, кстати, тоже непросто, потому что я не знаю, какое усилие прикладываю. Когда ты что-то трогаешь, тебе кажется, что это «трогает» тебя в ответ, и мозг сам решает, как реагировать, даже без твоего участия. С этой рукой мне остается только догадываться.       Эйджи разевает рот.       Любопытство — это хорошо. В разумных пределах.       — Ого, — выдыхает он. Может, Нару станет физиком, а Эйджи займется робототехникой. Он прикусывает губу и поднимает взгляд. — Можно мне…       Энджи протягивает ему руку, осторожно расслабляя пальцы.       — Можно. Только будь осторожен с костяшками — они иногда щипают.       Ему хотелось бы почувствовать кончики пальцев Эйджи, скользящие по серебряным пластинам и черным резиновым накладкам. Эта модель легче. Ее не пришлось делать огнестойкой.       — Я сказал Исаму в садике… — бормочет Эйджи, не отрывая взгляда от стыков между пластинами, пока проводит ногтем по шву. — Сказал ему, что у деды рука Гандама. А он сказал, что я вру.       Энджи заставляет себя не вздыхать.       Эйджи поднимает глаза, и все его маленькое личико снова захватывает одна-единственная эмоция. Он все переживает слишком остро.       — А что случилось?       Было неизбежно, что рано или поздно он спросил бы. Слишком уж он умен, чтобы не захотеть знать.       Энджи думает: интересно, проклинал ли когда-нибудь кто-то одну семью столькими разными способами.       — Ястреб, твой дядя Шото и я попали в очень опасную драку, — объясняет он. — Это было очень важно. Мы все сильно поранились, но смогли выстоять.       Эйджи снова смотрит на полусогнутые стальные пальцы. Его ладонь едва обхватывает толщину большого пальца Энджи. Потом он моргает и поднимает взгляд обратно — видно, как в его голове крутятся маленькие шестеренки.       — Ты дрался вместе с Ястребом? И с дядей Шото? Но они же герои, деда.       Из-за него.       Оба — из-за него.       На каждом их шраме с таким же успехом могли быть отпечатки его пальцев.       На синяках Шото были.       — Да, — соглашается Энджи. — Они герои.       Эйджи задумчиво хмурится и в очередной раз опускает взгляд на металлические пальцы. Энджи держит их совершенно расслабленными и неподвижными. В каком-то извращенном смысле это даже логично: вселенная забрала ту руку, которой он причинял боль, — и заменила ее на ту, которой невозможно прикоснуться. Ровно в тот момент, когда он, наконец, научился чувствовать.       Однажды Эйджи сложит дважды-два. Это лишь вопрос времени.       — Давай посадим цветы, — переводит Энджи тему. — Я читал, что на дне ямки нужно сделать небольшой холмик и расправить по нему корни.       Эйджи без всякой просьбы начинает натягивать перчатку обратно на его руку.       — И тогда они вырастут?       Энджи предельно осторожно поворачивает запястье, направляя пальцы внутрь.       — Надеюсь.

×××

      Эйджи спит уже почти час, прижавшись к бедру Энджи с большим пальцем во рту, когда на телефон Энджи приходит уведомление: в ящике у ворот появилась почта.       Дело даже не в том, что он хочет проверять почту, — ему просто нужно размяться. К тому же представитель агентства «Стальной Кулак», с которым он вынужден общаться, изводит его до усрачки, упорно не дочитывая письма до конца. Так что глоток свежего воздуха точно не повредит.       Он осторожно просовывает левую руку под голову Эйджи, перекладывая его на диванную подушку, и встает. Мальчик издает тихий звук, но даже не шевелится. Затем Энджи заглядывает к Нару — дневные подвиги тоже вымотали его до состояния безмятежного сна — и после выходит сразу во двор. Довериться мысли, что это займет всего пару минут, — значит, напроситься на то, что вселенная подкинет мерзкий сюрприз.       Собирая ворох ненужных бумажек из ящика, он замечает тонкий конверт: тот выскальзывает и падает на землю. Лицевой стороной вверх.       Обратный адрес — то самое место (учреждение, институт, тюрьма под благовидным видом), где держат Тойю.       Пальцы Энджи немеют. Остальная почта валится обратно в ящик.       Он наклоняется. Поднимает конверт. Рвет его.       Внутри — всего лишь один листок тонкой бумаги, небрежно сложенный.       Два к четырем — не так уж и плохо, да?       Остается надеяться, что маленький Шото не пойдет по швам.       Энджи сжигает письмо прямо на месте и растирает пепел каблуком.       К тому времени, как через четверть часа заходит Фуюми, его сердцебиение снова в норме. Она принесла еще больше книг — наверняка из квартиры Нацуо. Энджи придется либо хранить детские книжки прямо у себя в кабинете, либо собирать новые полки.       Фуюми улыбается, завидев, как Эйджи свернулся клубком, словно котенок, но ее глаза тут же сужаются, как только она приглядывается. Значит, Энджи опять проебался.       — Что случилось? — спрашивает Фуюми вполголоса.       Он качает головой.       Она замирает, морщится, вздыхает, снимает очки и трет глаза. Улыбка возвращается — но кривоватая.       — Прости. Глупый вопрос.       Промах, но из лучших побуждений. Это не одно и то же, что глупость.       — Останешься или куда-то пойдешь? — спрашивает Энджи.       По тому, как ее взгляд уходит в сторону, он уже знает ответ. Никто из них не хочет проводить здесь время. Энджи их не винит. Стены пропитаны грузом прошлого.       — Говорят, в парке на другом конце города хорошо, — произносит Фуюми. — Эйджи раньше очень нравилось ездить на метро.       Эйджи интересуется всем — завороженный бесконечными гранями мира.       Это тоже немного напоминает Энджи Тойю.       Но больше — самого себя.       — Будь осторожна.       Фуюми кидает на него ироничный взгляд.       Он не уверен, значит ли это «Ты сам сейчас собираешься сесть за руль и ехать навстречу часу вынужденного эмоционального самокопания» или «Хаями была самым осторожным человеком из всех, кого я знала».       — Знаю, пап.

×××

      Он начал ходить к Такии после войны.       Ходить. Глупое слово, если подумать, но оно лучше всего охватывает весь спектр визитов — от формальных до самых откровенных.       Такия невероятно умен, организован до скрупулезности и безжалостно логичен. Подходит идеально. Иногда даже слишком. Иногда Энджи кажется, что Такия слишком к нему расположен, слишком снисходителен, слишком сочувствует.       Когда он наконец выдавил из себя признание — хоть как-то облек в слова то, как усталость раздувала в нем панику до такой степени, что темнело в глазах, даже когда он сдавался и надевал эти дурацкие очки; то, как боль от прохождения пламени через протез была непохожа ни на что, что он когда-либо чувствовал; то, как его рвало на части осознание, что Ястреб, отдавший ему все, с каждым днем получает все меньше и меньше в ответ…       Такия моргнул, чуть склонил голову на бок, постучал ручкой по блокноту и сказал:       — Почему просто не уйдешь в отставку?       Облегчение — от одной лишь абстрактной мысли об этом — рвануло в груди Энджи, как светошумовая граната.       А следом с силой грузового поезда обрушилась и вина.       Такия был тем, кто предложил ему пригласить Ястреба на ужин.       Тем, кто предложил озвучить идею съехаться.       Попросить приглашение на свадьбу Нацуо. Попросить допустить его обратно — на краешек жизни Рей, когда она сама будет готова. Попросить у Шото его адрес. Попросить о помощи. Попросить хоть о чем-то.       Энджи старается не доверять ему слепо. Но мир мрачен, а у него впервые появился союзник, с которым он познакомился не на поле боя.       Совсем иная точка зрения.       Именно это сейчас Энджи и нужно.       Его вызывают наверх — за минуту до начала, как всегда. Он открывает дверь кабинета, заходит и аккуратно прикрывает ее за собой.       Такия — чья непреклонная невозмутимость всегда была одним из главных его достоинств в глазах Энджи — бросает на него один взгляд, встает и выпаливает:       — Боже правый.       Не самое удачное начало их сеанса.       Хотя бывало и хуже.       — Садись, — подзывает тот, жестом указывая на стул, словно Энджи в любую секунду может сорваться и сбежать. Он и правда об этом думал. Мельком. — Говори. Разберемся.       По крайней мере, за пять лет Такия успел собрать по кусочкам всю картину.       Он знает о Нацуо. О Хаями. Что имя первого внука Энджи узнал из чужих уст.       Энджи садится.       Рассказывает о звонке. О детях. О проклятии.       — Давай начнем с сути, — говорит Такия. — Для тебя это очень тяжело.       Энджи сжимает челюсти, дышит медленно.       — Пострадал не я.       — Я не об этом, — отвечает Такия. — Хотя и с этим я не совсем согласен. Я о том что… это перекликается. — Он чертит в воздухе круг ручкой. — Отсылает назад, к прошлому. К тому, что ты сделал с Нацуо и Фуюми. Ты чувствуешь себя ответственным за это?       Прямо в лоб. Не ходя вокруг да около. Энджи это в нем и ценит. В основном.       У них всего час.       — Да, — отвечает он, и одно это слово — как россыпь алмазных лезвий. — В общем и целом — да. Я сам его этому научил. Это все, что он когда-либо умел. И… если говорить прямо. Я знал, что ему будет так больно, что это ослепит его. Но я не…       — Протянул руку? — перебивает его Такия. — Когда он с самого начала ясно дал понять, что не хочет, чтобы ты был рядом?       Энджи проглатывает фразу «А не важно, чего он хотел» — и пару секунд с ней борется.       На вкус — как дерьмо.       — Думаешь, он бы позволил? — уже тише спрашивает Такия. — Думаешь, стал бы слушать?       Нацуо — такой же, как он. Упрямый до предела. Независимый до изъяна. Не умеет просить о помощи. Не различает слабость и провал. Одержимо охраняет границы, которые с таким трудом выстроил, потому что у него всегда было слишком мало опоры — и слишком многое, что можно потерять.       Любая попытка Энджи лишь вылила бы в раскаленный котел новую порцию ярости — той, что Нацуо берег специально для него. Он бы сбежал. Ушел еще дальше. Спрятался глубже. Все стало бы только хуже.       — Нет, — медленно выдыхает Энджи. — Но я должен был хотя бы попытаться.       Такия постукивает ручкой по чистому листу блокнота.       — Потому что был шанс достучаться до него и предотвратить ситуацию? — уточняет он. — Или потому, что мысль «Я сделал все, что мог» помогла бы тебе заглушить вину?       Сердце Энджи колотится так сильно, что внутри все дрожит.       Вдох.       Выдох.       — Это наводящий вопрос, — бросает он.       Такия криво улыбается.       — Хорошо, что мы не в суде.       Энджи опускает левую руку на край дивана, вжимая пальцы в шов обивки. Переплетенные нити — как стежки на его теле, которые слишком много раз держали его целым. Слишком долго.       — Это все равно моя вина, — произносит он тихо.       — Нацуо взрослый, — замечает Такия.       В груди у Энджи вспыхивает жар — обжигающий вихрь.       — Он мой сын.       Такия смотрит на него несколько долгих секунд, затем снова постукивает ручкой.       — Вернемся к этому позже, — говорит он. — Расскажи мне про детей.       Энджи сжимает ладонь вокруг пламени — и гасит его.       Дыши.       Сделай шаг назад.       Отстранись.       — Они такие… маленькие. — Не с этого он хотел начать, но теперь деваться некуда. — Нару еще слишком мал, чтобы понимать, что происходит. А вот Эйджи невероятно наблюдательный. Умный. И такой… — Нет для этого подходящего слова. Не существует. Нет в его лексиконе ничего, что могло бы охватить, описать то, как Эйджи смотрит на мир, — будто устало, настороженно, с обреченным пониманием прикидывая, насколько остры у него зубы. — Печальный. Он уже столько пережил. И, кажется, понял, что назад дороги нет. Он знает, что уже ничего и никогда не будет в порядке.       Ручка Такии замирает в воздухе.       — А ты? — спрашивает он.       Энджи щурится.       — «А я» — что?       — Что ты сам чувствуешь? — уточняет Такия. — По отношению к ним?       Они такие маленькие. Такие хрупкие.       А его руки всю жизнь знали только разрушительную силу.       Они нежные, громкие, безнадежно наивные и… такие, такие маленькие…       — Мне страшно, — признается Энджи.       О.       Блять.       Господи.       Так, ладно. Теперь уж и от этого никуда не деться.       Спокойно, спокойно…       Такия на его стороне. Он платит Такие за то, чтобы тот был на его стороне. Деньги не купят любовь, но за почасовую оплату можно получить неплохую дозу сочувствия.       — Все, что я умею… — произносит Энджи, чувствуя, будто ступает на замерзшее озеро, а под ногами уже трещит лед. — Это… калечить. Делать больно. Так давно… еще с Тойей, тридцать лет назад. — Сердце подступает к горлу и глубоко вонзает в него когти, и все рушится, прорывается — словно вода через плотину. — И это еще когда я пытался быть… Посмотри, что я сделал с ним, не говоря уже о Шото, а теперь сравни, где сейчас Нацуо…       — Энджи.       Огонь всегда имел собственную волю. Сегодня у него есть голос.       — Что за ебаный монстр…       — Энджи, — перебивает Такия. — Это не поможет. Ты сам это знаешь.       Дыши, дыши, дыши.       Ублюдок прав.       Он паникует.       Энджи наклоняется вперед, опускает голову, зажмуривает глаза. Проводит рукой от лба вниз по лицу. Медленно. Думай.       — Я знаю, — выдавливает он. — Я…       — В безопасности, — тихо напоминает Такия. — Здесь — безопасно.       Слова вертятся на языке. Почти подходящие. Если он сумеет ухватиться за них — Такия сможет помочь.       Энджи делает вдох. Выдыхает. И снова вдыхает.       — Я до смерти боюсь скатиться обратно, — шепчет он — себе в ладонь, коленям, ковру. — Забыть. А они заслуживают большего. Им нужно больше. Им вообще нельзя быть рядом со мной.       — Им нужен кто-то, кто сможет о них позаботиться, — возражает Такия. — Сейчас Нацуо не может. А ты — можешь.       Энджи чувствует, как все его тело напрягается, — резко, с отдачей в позвоночник.       — Это не…       — Ты любишь их, — прерывает его Такия.       Энджи смотрит в пол, и он то проясняется, то плывет перед глазами.       — Твоя любовь раньше разрушала, — продолжает Такия. — Но это было раньше, Энджи. Посмотри на Ястреба. На Фуюми. На то, что ты построил.       — Я не справлюсь, — выдыхает Энджи. Слова жгут губы, потому что он знает — это правда. — Во мне этого просто нет.       — Есть, — спокойно парирует Такия. — Потому что ты уже справляешься. Уже делаешь все, что нужно. — Подушка кресла чуть шуршит, когда он подается вперед, но Энджи не может сдвинуться с места — ни поднять голову, ни встретить взгляд, ни сбежать. — Сейчас все по-другому. Ты другой. И ты не один.       Энджи вдавливает костяшки пальцев под бровь — в упрямую полосу утолщенного шрама.       В этом что-то есть.       Все не так просто — никогда не бывает просто. Но Такия ведь и не ошибается. Не совсем.       Только Энджи не может и не станет просить Ястреба держать его на плаву. Ястреб был вымотан еще задолго до того, как этот вихрь врезался в их и без того ненормальные жизни и унес обоих прочь. Управлять лучшим агентством страны — и так больше, чем работа на полный день, даже если бы он не компенсировал скудность штата своей бешеной скоростью. Вдобавок еще и тянуть Энджи с его эмоциями…       Он и так забрал уже слишком, слишком много.       Но детям нужен Ястреб, как ни крути.       С одним Энджи им не выстоять. Он слишком жесткий. Даже когда пытается быть мягким — остается серьезным до боли, взрослым до страха.       Он может сохранить им жизнь, если будет держать себя на самом коротком поводке мироздания.       Может дать им безопасность.       А Ястреб заставляет их смеяться.       Делает их счастливыми.       И все равно — Энджи не может с ним так поступить. Не может высасывать силы из того, кто и так выжимает себя досуха, лишь бы протащиться сквозь ад — работа, жизнь, пресса, давление…       Такия откладывает ручку поверх пустой страницы.       — Можно их увидеть?       Энджи сжимает правую руку левой. Он же не может и вправду этого хотеть…       — Что?       — У тебя есть фото? — уточняет Такия.       Энджи замирает. Моргает.       Он никогда не думает о снимках. Никогда не останавливается в моменте, чтобы признать его достойным сохранения.       Фотографии — это вещественные доказательства. Это таблоиды.       Он и так знает, где был и что сделал.       У Ястреба, правда, иной подход.       За эти невозможные две недели он прислал ему с десяток видео.       Энджи достает телефон, пролистывает диалог до одного из них — без особенно постыдных комментариев Ястреба про величие его задницы и/или состояние его эмоций — и протягивает телефон Такии.       Сам он эти видео ни разу так и не посмотрел. У него не то чтобы много времени для этого, да и даже если бы было, — он уже насмотрелся на себя за долгие годы по самое горло. Он знает, как выглядит.       Ну, или так думал.       Может, дело в том, что он слишком долго видел только Старателя.       А тут — смех Ястреба за кадром — и этого достаточно, чтобы ему захотелось опустить стены.       — О-о-о, давай, дружище! Грызи этот кубик! Покажи ему, кто тут главный!       Такия чуть поворачивает экран — камера как раз смещается от Нару, который усердно слюнявит злополучный кубик, к Энджи с приподнятой бровью поверх этих чертовых очков.       — Если захочешь попробовать, думаю, он готов поделиться.       Он видит, как в его собственных глазах проступает мягкость, — стоит Ястребу снова рассмеяться. Это пугающе непривычно.       Экранный Энджи резко переводит взгляд вниз — на Эйджи, сидящего у него на колене и дергающего его за рубашку.       — Деда, твоя очередь!       Они играли — или, скорее, пытались, учитывая полное отсутствие стратегии, — в игру, где нужно было ставить друг на друга деревянных зверей.       — Да, верно. Спасибо. — Для Эйджи балансировать их было сложно из-за крохотных пальчиков. Для Энджи — по прямо противоположной причине. Он осторожно берет одну из фигурок, которую узнает, и протягивает ее внуку. — Знаешь, кто это?       Эйджи оскаливается и сгибает пальцы, будто когти.       — Тигр, деда! Ар-р-р!       Энджи на экране сосредоточенно глядит на шаткую пирамиду зверей, которую успел собрать.       — Непривычно мелкий и неустойчивый тигр.       Даже приглушенное динамиком хихиканье Ястреба заставляет его бороться с желанием зыркнуть в ответ.       — Ой-ой! Проблемки с малюсенькой детской игрой?       — Выключи это, — произносит экранный Энджи, даже не поднимая глаз. И звучит он при этом вовсе не раздраженно. — На меня и так засняли уже достаточно унижений за все эти годы.       Прильнув к его руке, спокойный и довольный, с большим пальцем во рту и глазами, прикованными к упрямому тигру, Эйджи бормочет:       — Унинжения…       И запись обрывается.       Видеть, слышать и смутно вспоминать разговор какого-то чужака в его облике — ощущение неописуемо странное.       — Думаешь, — произносит Такия, возвращая ему телефон.       Ну а как тут не думать.       По крайней мере, Такия всегда ждет, пока он соберется с мыслями и подберет слова… поначалу. А потом начинается сверление: быстрая, безжалостная допросная очередь вопросов, где у Энджи нет ни времени сгладить сказанное, ни прикрыть намерения, ни перестраховаться. Остается только одно — швыряться ответами.       Его единственная защита — правда.       — Думаю, что это обман, — медленно говорит Энджи. — То, как это видео все выставляет. Как выставляет меня. Это ложь.       Такия постукивает ручкой по пустому листу.       — В тот момент ты чувствовал, что врешь?       Энджи прищуривается.       — Нет.       — Тогда почему…       — Потому что это не я, — срывается он.       Ручка между пальцев Такии замирает.       — А кто тогда?       Энджи сверлит его взглядом.       И, надо отдать должное, Такия даже не вздрагивает.       — Если это был не ты… — продолжает тот. — Кем ты притворялся?       Первым Энджи всегда пожирает раздражение — горячее, стремительное, самое жгучее из всех огней.       Все это кажется таким идиотизмом. Правда ведь? Идиотизм — убожество — сидеть тут, сутулясь, с руками на коленях, копаться в собственной искалеченной душе, вытаскивать обрывки фраз, чтобы хоть как-то обвести контур своих чувств.       Да кому какое сраное дело? Что это, черт возьми, меняет? Солнце перестанет вставать завтра, если он не выдавит из себя какое-нибудь «озарение» про то, как всю жизнь был никчемным? Если не признает, что все тянется еще с того самого момента, как смерть отца прорезала в нем русло страха — настолько глубокое, что он начал захлебываться в нем еще до того, как понял: не все живут так, будто борются с пожаром каждым своим мимолетным вздохом?       — Это не притворство, — выплевывает Энджи. Он обязан договорить. Такия на его стороне — даже если нутро кричит об обратном. Особенно тогда. — Это… перенаправление. — Нет, не то. — Сдержанность. Это… регулирование каждого… ни один жест, ни одно слово — не мое. Это маска.       Взгляд Такии острый, но голова чуть склонена на бок, как будто он обдумывает услышанное.       — Даже сдержанный ты — все равно ты.       Энджи стискивает челюсть, перекладывает телефон в левую руку — чтобы правой не раздавить экран.       — Давай по-другому, — предлагает Такия. — Десять лет назад. Ты видишь ребенка возраста Эйджи одного на улице, он рыдает в голос. Что бы ты сделал?       Энджи снова прищуривается. Старый инстинкт — понять правила игры.       Игра Такии проста: затащить его в сторону так называемого «прогресса» и получить за это плату. Все предельно прозрачно.       — Я бы поднял его на руки, — медленно отвечает Энджи. — И попытался найти родителей. Если бы у него были какие-то опознавательные вещи, отвел бы домой или в школу. Если нет — доставил бы в участок.       Ручка между пальцами Такии снова постукивает по странице. Энджи так и порывает выхватить ее, сломать пополам и запустить осколки в стену.       Блять.       Спокойно. Спокойно.       Это только потому, что он не понимает, к чему все ведет. Неопределенность выбивает его из колеи. Потеря контроля над разговором делает уязвимым — загнанным в угол. Испуганным.       А страх всегда, всегда рождал в нем ярость.       Если перевести страх в гнев, жар толкнет вперед. Сжечь его как топливо — и согреться. Стать слишком горячим для чужого прикосновения — и никто не подойдет ближе. Никто не сможет причинить боль. Значит, он в безопасности.       Ему нужно отступить — сбавить накал. Медленно. Постепенно.       Ястреб сказал бы: «Остынь». И нашел бы это до смешного забавным.       — Ты бы помог ему, — подытоживает Такия. — Это никак не повлияло бы на твои показатели или статус. Но ты остался бы рядом столько, сколько нужно. Ты бы спас его.       Энджи сверлит его взглядом.       — Ты всегда так делал, — продолжает Такия. — Всегда. Перспектива менялась. Цели менялись. Вся эта скорбь и отчаяние искривили их, превратили в охоту за местью. Но в основе все равно оставалось то же. Оно всегда было там. — Ручка начинает постукивать быстрее. — Ты хотел быть достаточно сильным, чтобы спасать людей. Ты хотел помогать. Хотел защищать. Это и есть ты.       Он…       Самозванец.       Подделка.       Дым и зеркала. Искры и спесь.       — Это все равно ты, даже если меняешь манеру говорить, когда они рядом, — добавляет Такия. — Это все равно ты, даже если тщательно следишь за каждым своим движением, потому что не хочешь повторять ошибки, сделанные с собственными детьми. Это выбор, Энджи. Не ложь.       Энджи откидывается на спинку, скрещивает руки, смотрит на безобразную псевдо-импрессионистскую мазню на стене у окна вместо выжидающего взгляда Такии — и заставляет себя прокручивать все это в мыслях снова и снова, выворачивая наизнанку.       — Ястребу не нужно об этом думать, — произносит он в конце концов. — Он не превращает это в цепочку решений. Он такой сам по себе. Просто делает, что делает.       Такия крутит ручку меж пальцев.       — Ну и что?       Энджи снова впивается в него взглядом.       — Серьезно, — продолжает Такия, приподнимая брови, будто одних лишь его слов не хватает для раздражения. — Какая разница? Если Нару плачет, и ты решаешь взять его на руки, а Ястреб сделал бы это автоматически, — какая разница? Нару все равно оказывается на руках. Он все равно перестает плакать. Какая разница, как ты к этому пришел?       Энджи так сосредоточен на том, чтобы удержать рвущийся изнутри пар из-за пренебрежения к признанию, которое ему пришлось выдавить из себя, — что не сразу ловит слова, поднявшиеся вверх по глотке и застрявшие под языком:       — Потому что я сорвусь.       Такия замирает.       — Я плох в этом, — признает Энджи. — А мы оба прекрасно знаем, насколько ужасно у меня получается не быть хорошим в чем-то.       Уголки губ Такии едва заметно дергаются. Ублюдок.       — И как долго… — цедит Энджи сквозь зубы. — Ты всерьез думаешь, я протяну?       Такия обдумывает услышанное.       Прочищает горло, постукивает ручкой по блокноту.       — Справедливо, — соглашается он. — И верно подмечено. Чаще всего именно этого ты и боишься, под всеми деталями — потерять контроль.       Энджи стискивает зубы.       — Давай посмотрим на это с другой стороны, — предлагает Такия. — Сейчас ты держишь себя в руках. Ты контролируешь ситуацию. Ты делаешь выбор. И у тебя хорошо получается. Но все это не остается незамеченным. Когда ты осознанно принимаешь такие решения, ты тренируешься. Ты учишь себя действовать по умолчанию. И чем чаще ты это делаешь, тем станет легче — тем естественнее это будет ощущаться. Использовать свою причуду в том виде, в каком ты ее применяешь сейчас, поначалу ведь тоже не казалось естественным, верно? Как и протез. Энджи, никто в здравом уме не станет спорить с твоими результатами. Ты умеешь работать. Умеешь вкалывать. С чего вдруг с этим должно быть иначе?       Энджи смотрит на него.       Такия смотрит в ответ.       Энджи скрещивает руки на груди еще крепче, сильнее, заставляя себя сосредоточиться на напряжении, на натянутых мышцах — а не на желании оттолкнуться, отодвинуться, защититься. Спрятать сердце.       — Ты… — произносит он. — Хочешь, чтобы я натренировал себя быть добрым с внуками.       На этот раз Такия действительно улыбается.       — Нет, — отвечает он. — Я хочу, чтобы ты перестал измерять дистанцию, отделяющую тебя от других. И начал замечать еще и тот путь, что уже проделал.       Энджи в который раз сверлит его взглядом.       Такия не отводит глаз. Все еще с улыбкой.       — Ну же, — говорит он. — Попробуй.

×××

      Подходя к двери, Энджи замечает на матовом — армированном и матовом — стекле над косяком крошечное красное перо, прижатое с другой стороны.       Сигнализация выключена — Ястреб дома.       Но машины Фуюми все еще нет.       Энджи отпирает дверь, заходит и снова закрывает все замки. На стопку почты даже не смотрит. На кухне наливает себе стакан воды, стискивает зубы и перекладывает его в другую руку, когда металлические пальцы лязгают о стекло, — недостаточно послушные.       В его сторону не раздалось ни одного выкрикнутого прозвища, так что можно предположить: Ястреб спит.       По крайней мере, так думает Энджи, пока не ставит стакан в раковину и не идет в гостиную, собираясь завалиться на диван, чтобы не трясти кровать.       Но даже не успевает присесть, как то самое перо с двери подлетает и щекочет его щеку.       — Эй, — зовет Ястреб из спальни. — Я здесь.       Этот голос вытаскивал Энджи из множества состояний.       Сейчас он тянет его вперед.       По пути Энджи пытается поймать перо пальцами правой руки. Он устал, а оно играет, и ему все никак не удается убедить кончики своих пальцев слушаться мыслей с той точностью, которой он добивается. В которой нуждается. Которая бы ему понадобилась, если бы он остался там, снаружи, и продолжал спасать жизни.       Вместо… этого.       И все же…       И все же: лучше тихо сойти на нет, чем снова и снова терпеть поражение. Лучше по собственной воле отгородиться здесь и сейчас, чем биться лбом о стену, которую уже не в силах перелезть. Лучше самому снять с себя ожидание компетентности — когда время, возраст и раны лишили его единственного достижения, единственного фундамента всей его жизни.       Он больше не мог.       Не мог больше полагаться на себя.       Все, что у него оставалось, — было недостаточно.       Их последняя ссора на эту тему стала единственным разом, когда он видел, как Ястреб плачет.       — Ты себя убиваешь, — выплюнул тот обрывисто, перья трепетали, как будто могли спрятать дрожь его рук. — Это слишком, Энджи. Никто бы не смог. Это не твоя вина… ты просто стираешь себя в пыль. И это все, что мне в итоге достается? Вот так?       Он захлебнулся собственным вдохом, шагнул вперед, толкнул Энджи в грудь обеими руками, рвано, судорожно вдохнул и тут же развернулся — в угол комнаты, нервно дергая себя за волосы, — лишенный всякой грации.       Потерявший контроль.       Он полуобернулся, стиснул зубы, оскалился безрадостно через плечо.       — Так ведь, да? Вот к чему все ведет. Ты сгоришь в своем последнем ебаном «параде славы» — а я останусь. Буду смотреть, как ты, блять, сдыхаешь, потому что не дал мне права получить от тебя меньше, чем когда-то получали они…       Он снова сорвался с места — подошел к стене и с размаху врезал в нее кулаком так, что треснула штукатурка.       Остался стоять, вдавив кулак в стену. Опустил плечи, наклонился, прижался лбом рядом. Зажмурился, хватая ртом по одному короткому, рваному вдоху.       — Им плевать, Энджи, — сказал он, не скрывая дрожи в голосе. — Им плевать, что тебе больно. Плевать, что ты отдавал больше, чем кто-либо, и дольше, чем кто-либо. Им плевать, умрешь ли ты. Плевать, что оставишь нас всех. Плевать на тебя.       Он повернул голову ровно настолько, чтобы глянуть назад через опущенное плечо, крылья бессильно свисали до пола. В глазах — дикий, загнанный блеск. Мокрые, до ужаса испуганные.       Энджи никогда не видел, чтобы Ястреб боялся чего-то.       Кроме этого.       — Мне не плевать, — пробормотал тот тихо. Голос все равно сорвался, будто назло. — Я хочу, чтобы ты, блять, жил, Энджи. Пусть наполовину. Четверть. Даже если ты останешься лишь тенью Старателя — мне похуй, я хочу тебя. Хочу, чтобы ты остался.       Энджи стоял неподвижно. Мир вокруг будто превратился в лед — самую беспощадную форму воды. Застывший, жесткий, сдавливающий со всех сторон, обжигающий холодом.       — Я никогда ничего у тебя не просил, — сорвался Ястреб. Его зрачки сузились до щелочек, глаза заметно блестели даже на расстоянии. — Никогда ни у кого ничего не просил. Не смей, блять, губить себя ради них. Если ты хоть раз… если ты… — Дыхание сбилось, хриплое, слишком быстрое. Глаза засверкали. — Не делай этого, Энджи. Не оставляй меня, мать твою, ни с чем.       Слезы хлынули, и он вылетел из комнаты, закрывая лицо ладонями, яростно стирая их. Голос донесся из коридора, ломаясь на каждом слове:       — Я хочу, чтобы ты остался со мной, тупой обмудок, потому что я люблю тебя, и у меня никогда… Господи, ты такой, с-сука, такой…       Эгоист.       Даже чужую любовь кидает в костер — лишь бы пламя горело.       Хлопнула дверь.       Энджи понадобилось тридцать секунд, чтобы заставить себя пошевелиться. Все онемело. Голова гудела, готовая расколоться.       Он посмотрел в сторону спальни — дверь была все еще распахнута. Попытался перемотать назад, ухватиться хоть за что-то, за любую подсказку. Ничего. Пусто. Неуклюжий. Неряшливый. Слабый.       И только приглушенный, сбивчивый всхлип из шкафа в прихожей вывел его из оцепенения.       Они сидели там, под зимними пальто, молча прижавшись друг к другу. Пока у Ястреба не заурчал желудок.       — Заткнись, предатель, — устало проворчал он. Крылья сомкнулись вокруг Энджи — тесновато. Пространства было мало. Он толкнул Энджи локтем, вовсе не мягко. — Не вздумай двигаться. Я еще не закончил с тобой.       У Энджи осталась лишь одна рука — для этого странного ангела-хранителя. Для его спасательного круга. Одна рука, чтобы провести по изогнутой, напряженной спине. Одна — чтобы пробраться сквозь волосы над извилистыми отростками перламутровых шрамов. Одна — чтобы удержать лицо, наклонившись ближе. Опереться. Свалить на него еще и этот груз.       — Я уйду в отставку, — сказал тогда Энджи.       Ястреб подавился влажным смешком, уткнувшись носом ему в шею.       — Да пошел ты. После всего этого.       Энджи прижал его к себе еще крепче.       — После всего.       Он жалеет об этом почти каждый день. Слишком часто.       Но научился с этим жить.       И расплата оказалась совсем не пустяковой.       Ястреб обожает солнце, и солнце отвечает ему взаимностью. По вечерам он всегда распахивает все шторы в доме — ну, в те дни, когда возвращается еще засветло — и разваливается в лучах, точно кот. Он выглядит как ожившая картина: столько золота, и перья — кроваво-красные, раскинутые по краям. На фоне белых простыней он так немыслимо красив, что каждый раз ощущается словно откровение.       Ястреб уже улыбается, когда Энджи появляется в дверях.       — Привет, красавчик, — протягивает он, похлопывая ладонью по матрасу рядом. Полуприкрытые веки, ленца в голосе. — Как прошло?       Энджи опускается на кровать. В лучшем случае у них есть час, пока Фуюми не привезет детей обратно — явно недостаточно, чтобы заморачиваться: снимать протез, переодеваться. Он так вымотан, что ему, по правде говоря, все равно.       Ястреб, похоже, был иного мнения — или же его костюм после сегодняшнего дня оказался весь в пыли и крови, так что он сдернул его не отходя от гэнкана и зашвырнул в корзину для белья. Сейчас на нем только нижнее белье — и выглядит он в нем чертовски аппетитно, как и всегда.       — А ты как думаешь? — бурчит Энджи.       Ястреб чертит пальцем узоры по простыне, улыбка нахальная.       — Ну, учитывая, что ты не пылаешь, скажем, на твердую «троечку». То есть настолько хорошо, насколько можно было ожидать. Прямое следствие того, что ты вкладываешься в умение выражать себя словами, и — угадай что — это работает. Окончательный ответ.       Энджи складывает руки на груди, наблюдая, как взгляд Ястреба скользит по нему. Эти глаза сами по себе завораживают настолько, что уходит несколько секунд, прежде чем Энджи отрывается — и начинает проверять: вдоль овала лица, вниз по челюсти, шее, руке, боку. Ищет царапины, раны. Из дверей ничего не привлекло его внимание, но зрение-то у него уже не…       Ястреб ерзает, прижимается к его бедру, затем толкает в плечо. Энджи послушно переворачивается на бок — хоть и на металлическую руку, что не слишком удобно. Ястреб устраивается у него за спиной, обнимая за талию.       — М-м-м, — выдыхает он между лопаток Энджи.       Энджи кладет ладонь поверх его руки на своей груди.       — Сегодня без происшествий?       — Из происшествий — только мое значительное желание вздремнуть с моим охуенно горячим парнем, — мурлычет Ястреб.       Энджи не вздыхает. Могло быть и хуже. Он научился копить раздражение про запас.       Он сжимает руку Ястреба раз, прежде чем опустить собственную на простыню, и закрывает глаза. Перекатывает вес так, чтобы не давить на протез слишком сильно. Медленно выдыхает. Обдумать все, что наговорил Такия, можно и позже. Ночью. Или завтра. Или…       — М-м-м, — снова тянет Ястреб, на этот раз куда более намеренно. Его ладонь ложится увереннее на грудь Энджи, бедра скользят, прижимаясь к его заднице. — Малыш.       — Я думал, ты хотел поспать, — отзывается Энджи.       — Хотел, — отвечает Ястреб, закидывая ногу на его бедро. Трение становится настойчивее, и…       Ну, в конце концов, Энджи не виноват, что Кейго Таками — безоговорочно самый красивый мужчина на свете.       — Разве ты можешь меня винить? — хрипло выдыхает Ястреб. — Не верится, что они вообще выпускают тебя на улицу вот так. Чистое нарушение общественного порядка.       Энджи позволяет себе улыбнуться и перехватывает его руку, дергая достаточно резко, чтобы развернуться на спину и заодно взгромоздить Ястреба сверху.       — Тогда арестуй меня, — произносит он.       Глаза Ястреба расширяются от смены положения и всплеска адреналина. Улыбка — дерзкая, неподражаемая, необузданная.       Сердце Энджи всегда пульсирует ради него. Член — почти неизменно тоже.       — Дерзость… — смеется Ястреб, ловкими пальцами расстегивая пуговицы на его рубашке. — Очередной пункт в длинном списке твоих преступлений — слишком длинном, чтобы перечислять, так что давай сразу к делу…       Энджи хватает его за волосы и тянет на себя, целуя долго, глубоко, основательно. Ястреб стонет ему в рот, этот маленький демон, — а руки его так и не останавливаются, всегда что-то ищут, всегда движутся.       Энджи прикусывает его губу и снова дергает за волосы, но неизбежное есть неизбежное, а Ястреб — сама стихия. С рубашкой Энджи он расправляется в два счета, целуя и прикусывая кожу на всем пути, — задолго до того, как добирается до последней пуговицы. Когда ткань разъезжается в стороны, Ястреб все-таки задерживается: откидывается назад и качает бедрами, прижимаясь задницей к члену Энджи — словно им обоим нужно напоминание.       Проводит ладонями ниже по груди Энджи, затем наклоняется, облизывает его живот, поднимает глаза, скользя кончиками пальцев вверх-вниз по ребрам.       — Эй, — шепчет он.       — Привет, — отвечает Энджи. — Рад знакомству.       Ястреб морщит нос, губы подрагивают — отчаянная и едва успешная попытка не расхохотаться.       — Ты в отставке, милый, — напоминает он, снова наклоняясь, чтобы коснуться кончиком языка правого соска Энджи, что, мягко говоря, нечестно. — Мог бы немного расслабиться. Тебе бы это даже пошло на пользу, если подумать.       Энджи стискивает зубы, сдерживая стон.       — Уже, — отвечает он. Даже не беря в расчет то, сколько раз за последние недели Ястреб лизал его в самых разных местах, золотоглавый демон, сейчас устроившийся сверху, остается самым проницательным человеком, которого Энджи встречал. Он все еще пытается нащупать баланс — или пытался, пока на него внезапно не повесили титул «деда» и земля не ушла из-под ног в миллионный раз. Все равно — былой рельеф его мышц почти потерял свою форму. Он до сих пор не до конца понимает, кто он без всех этих пресловутых кубиков. — Ястреб…       — Нет, — перебивает тот, продолжая извлекать искупление из кожи Энджи губами и языком, опускаясь ниже, — пальцы уже скользят к бедрам. — Это важно. Ты же знаешь, что я любил бы тебя больше собственной жизни, даже если бы у тебя было больше десяти процентов жира, да?       В отчаянные времена — отчаянные меры.       — Я знаю, что люблю тебя, даже когда ты возбуждаешь и не даешь, — как можно ровнее отвечает Энджи.       На этот раз Ястреб заливается смехом.       — С моими суставами позволять весу сильно колебаться — не лучшая идея, — добавляет Энджи.       — «Сильно»? — Глаза Ястреба округляются, голос повышается. — Я заставлю тебя есть столько мороженого. Вся наша сексуальная жизнь теперь будет с едой. Ты не сможешь слышать «шоколадный сироп» без того, чтобы у тебя встал. Ты… я серьезно, Энджи, готовься: фонданы на людях ты больше никогда в жизни спокойно есть не сможешь.       Энджи поднимает руки — нагревая левую, осторожно маневрируя правой, — и обхватывает Ястреба за бедра. Сдвигает его так, чтобы их члены настойчиво терлись друг о друга — ведь между ними лишь строгие брюки Энджи и тонкие боксеры Ястреба.       — Ха, — выдыхает тот, глаза мгновенно становятся влажными и обжигающе яркими. — Ладно. Аргумент принят.       Правда, оказывается это формулировкой с подвохом: до «аргумента» еще целая вечность, потому что Ястреб снова и снова останавливается — провести ладонью, пощекотать, поласкать, лизнуть, прикусить, а потом подуть на влажный след, словно кожа Энджи сама не справляется с испарением.       — Если ты собираешься продолжать в таком темпе… — произносит Энджи нарочито невинно. — Думаю, Нару мог бы дать тебе пару советов по…       Ястреб издает сдавленный звук — но хоть это подталкивает его к яростной атаке на брюки Энджи.       Все идет отлично, пока штаны не оказываются на полу, пряжка ремня с лязгом ударяется о татами — а Ястреб напрочь игнорирует то, как Энджи выразительно постукивает мыском по его бедру.       Энджи едва не говорит что-то вроде «Мне что, в этом доме все самому нужно делать?» — но решает, что это будет слишком колко даже для идиотского юмора Ястреба. Он приподнимается, насколько позволяет вновь взгромоздившийся на его колени инкуб, и тянется к своему носку.       Ястреб шлепает его по руке.       Энджи моргает.       — Оставь, — улыбается тот, пока Энджи снова опускается на подушки, не сводя с него взгляда. — Мне нравится, когда ты оставляешь свои маленькие носочки. Это мило.       — Ты… — хрипит Энджи, слишком переполненный теплом, чтобы заботиться о том, как нежно это звучит. — Очень странный.       Ястреб ехидно ухмыляется.       — Окей, бумер.       Энджи смеется.       Он всегда машинально прикрывает рот рукой, когда его вдруг прорывает на вот такой неподконтрольный смех.       Ястреб всегда отводит его руку от лица.       Верный себе, он снова отнимает руку Энджи — и настойчиво целует ладонь, пока тот не пытается отдернуть ее, а потом осыпает поцелуями контур его губ, прежде чем, наконец, поцеловать по-настоящему.       Время вокруг Ястреба всегда плывет — то замедляется, то проносится мимо, но всякий раз расступается, закручиваясь в водоворот вслед за ним. Оно сделало его старше, чем он должен быть, стерло мягкость с лица, но не смогло вытравить озорство из глаз. Сколько бы он ни гнул время под себя, сколько бы им ни играл, как бы легко ни подчинял себе, — его всегда мало. Скорость в полной мере так и не смогла обогнать страх: исчезнуть, умереть, не оставив и следа. Уйти из мира, что продолжает порождать таких же, как он — с перьевыми клинками и щитами, с хитрыми улыбками, которые так до безумия любят камеры, и с позолоченными клетками, смыкающимися вокруг их сердец.       Время с ним по-прежнему расплывается — он все так же заворачивается в минутах, словно в меховой плащ, и кружит, пока секунды не слетают с оси. И черт знает, где окажешься, когда ураган утихнет.       Поэтому Энджи не может сказать, сколько времени Ястреб на самом деле тратит на то, чтобы боготворить каждый, мать его, сантиметр его тела — кончиками пальцев, языком, раскрытыми ладонями, мягкими прядями волос, скользящими по коже, и, как всегда, легким покусыванием после самых нежных касаний.       Ощущается, как мгновение — и целая вечность.       И вот — Ястреб замирает, скрестив руки у него на бедрах, демонстративно игнорируя то, как член Энджи очень выразительно упирается в его предплечья снизу.       Они встречаются взглядом на долгую, долгую секунду — и из глаз Ястреба уходит все озорство.       Он выглядит юным.       Только вот юности у него никогда и не было.       Ястреб вытягивается — его изящное тело скользит под рукой Энджи, шрамы едва заметно морщатся под кончиками пальцев — и прижимается губами к его шее.       Точнее — к сонной артерии.       Это его любимый способ сказать: «Я рад, что ты жив».       Энджи пытается поймать его, притянуть в настоящий поцелуй — как и подобает двум более или менее респектабельным людям, которые только что раздели друг друга догола средь бела дня. Но Ястреб извивается, и в уголках его губ снова играет улыбка.       Энджи не в обиде.       Особенно когда Ястреб наконец-то, наконец-то трахает его так, что кажется — еще миг, и Энджи умрет.       Ну, может, три четверти мига. Энджи знает цену каждому вздоху — и это было очень, очень близко.       Ястреб всегда смеется во время оргазма — так чертовски красиво, что Энджи научился подстраиваться под этот момент, чтобы не зажмуриться и не пропустить мгновение.       А после остается лежать, бездыханный, распластанный на груди Энджи, слегка одурманенный, — перо уже пихает комок салфеток к липкой лужице на животе Энджи. На стирку времени нет. Энджи накинет сверху еще одно одеяло и займется этим завтра.       Он проводит левой ладонью вниз по спине Ястреба — медленно, всеми пятью пальцами, скользя по острым линиям лопаток, обводя позвоночник, описывая круги у основания крыльев, касаясь знакомых рубцов и шрамов.       Энджи не знает, сколько сейчас времени, но представить, что у них осталось хоть немного в запасе, трудно. Он обхватывает ладонями узкую, точеную, до безумия аппетитную талию Ястреба и приподнимает его, перекладывая чуть в сторону, чтобы самому приподняться на локтях.       Ястреб грациозно потягивается, открывая Энджи великолепный вид на все это несравненное тело.       И на отпечаток ладони, выжженный на правой ягодице, — от того, как Энджи тянул его глубже, сильнее, жестче, еще.       Энджи резко садится, переворачивает Ястреба на бок, чтобы рассмотреть получше, пользуясь тем, что после секса тот всегда безвольно податлив.       Не страшно — далеко не та катастрофа, что была в их первую ночь, — но Энджи все равно чувствует, как внутренности стягивает леденящий ужас.       — Черт, — произносит он, кончики пальцев замирают над ярко-красным контуром. — Мне жаль.       Ястреб потягивается еще раз, демонстративно выгибаясь и сверкая ухмылкой.       — А мне нет. Почти то же самое, что наколка «Собственность Энджи Тодороки», только куда проще скрыть от прессы.       Энджи осторожно, нежно обводит края ожога.       — Мне нужно быть аккуратнее.       Ястреб перехватывает его запястье, тянет на себя и касается губами костяшек. Золотые глаза цепляются за взгляд Энджи.       — Не со мной, — заявляет он.       Энджи не отводит глаз.       Ястреб смотрит в ответ.       А затем медленно облизывает всю длину его указательного пальца.       Остатки самообладания Энджи уходят на то, чтобы не отдернуть руку.       — Нару подаст на тебя в суд за нарушение авторских прав, — бормочет он вместо этого, сдерживая гримасу ценой легкой дрожи. — Это его коронный прием.       Смех Ястреба успокаивает то смутное беспокойство, что снова поднялось в его душе.       — Пусть обращается к моим юристам.       — У тебя все еще нет юристов, — напоминает Энджи. — И я займусь этим, когда все это будет…       Это же никогда не закончится, да?       Это не временно.       Уже нет.       — Урегулировано, — заканчивает он.       Ястреб всегда видел его насквозь — с самого начала.       Но сейчас его хищные глаза опасно мягкие, а улыбка слишком добрая, и он не отстраняется.       Энджи прижимается губами к ожогу, затем целует тазобедренную кость, следом изгиб бедра и, наконец, под коленом. Ястреб сразу же начинает извиваться и снова хохочет, не в силах удержаться: борода щекочет слишком чувствительную кожу.       — Нравится, да? — радостно поддразнивает он. Выкручивается из слабой хватки и, слишком проворный, чтобы его поймали, прижимает нос к переносице Энджи. Потягивается, руки над головой, крылья — широко в стороны.       Энджи так и норовит впиться зубами в его бицепс.       Самое время прибраться и…       — Три минуты, — объявляет Ястреб, откидываясь назад на ладони и расправляя плечи. — Три с половиной максимум. А потом твоя очередь. Второй раунд.       Энджи поднимает скомканную гору салфеток, которую перо Ястреба оставило нетронутым, когда тот нашел занятие получше, и пускает их в более достойное применение.       — Второй раунд — это душ. Пока дети не вернулись домой.       Он сказал это, не задумываясь, — домой.       Но это не их дом.       И не должен быть.       Безопаснее для всех, если он даже думать об этом не станет.       — Скукотища, — вздыхает Ястреб, но улыбка его — только шире.       Энджи поднимается и протягивает ему обе руки.       Ястреб хватается сразу — без колебаний, но не встает. Остается сидеть, глядя на Энджи снизу вверх, мягко удерживая его на месте.       — Минута-полторы — и я снова в строю, — уговаривает он. — Спорим, успеем по-быстрому? Без обид.       Вместо ответа Энджи сильнее тянет его на себя.       — Это в твоих же интересах, — произносит он.       — Да ну? — ухмыляется Ястреб, хищно, но с искренним восторгом, дергая Энджи за руки так, что у того почти отрываются пятки от пола. — Объясни-ка, как прекращение секса, от которого я кайфую сильнее, чем от чего бы то ни было в своей жизни — кроме всего остального нашего секса, — может быть в моих интересах.       Сердце Энджи рвется к нему, но он удерживает тело на расстоянии.       Вжимает стопы в татами.       И резко делает обманчивый маневр в сторону крыльев — Ястреб тут же уворачивается по инстинкту, а Энджи обхватывает его за талию, подстраиваясь под движение корпуса, — и с изворотом Ястреба легко закидывает его себе на плечо.       — Не-е-е-т, — воет тот, но машет руками без толку, смеется слишком сильно, чтобы изобразить сопротивление. — Энджи-и-и!       — Это в твоих же интересах, — повторяет Энджи, перехватывая его повыше на ходу. — Потому что если они вернутся раньше, и Фуюми застанет нас в сперме и смазке, я убью нас обоих.       Ястреб смеется так сильно, что начинает хрипеть. Энджи открывает дверь ванной коленом и опускает его в душ. Руки Ястреба сразу находят его — сначала ласково скользят вверх, затем тянутся к фиксатору протеза, так же бережно.       — Милый, ненавижу тебя разочаровывать, но я живу с тобой уже четыре года. Уверен, Фуюми в курсе, что мы трахаемся.       — Подозревать и увидеть прямое доказательство — две разные вещи, — отвечает Энджи, пока Ястреб аккуратно кладет металлическую руку на тумбочку, а затем цепляется обеими руками за его талию. Энджи стягивает носки, включает воду и толкает Ястреба под струю. Тот жалобно стонет — вода еще холодная.       Энджи заходит следом, нагревает кожу, пока капли не начинают шипеть, и прижимает его к плитке.       — И ты это прекрасно знаешь, — бормочет он, впиваясь в его горло поцелуем с зубами — достаточно сильным, чтобы остался след от укуса, и ровно там, где его прикроет высокий ворот геройского костюма, натирая чувствительную метку каждый раз, когда Ястреб будет сглатывать. — Паршивец.       Дыхание Ястреба сбивается, руки обвиваются вокруг шеи Энджи и притягивают еще ближе — так, что ему почти не нужно прогибаться в пояснице, чтобы тереться о его бедро.       Ну а Фуюми, по крайней мере, не увидит ничего лишнего, если они застрянут в душе надолго. Очень надолго.

×××

      Одно хорошее в этом мире — он и в принципе, и на практике по-настоящему безграничен.       У Энджи еще будет столько шансов на глупые ошибки.       В ту ночь Ястреб плюхается на него морской звездой буквально через три секунды после того, как забирается в кровать. Его рука перекрывает Энджи обзор на радионяню, но его мозг уже так настроился на каждый шорох Нару в одеяльце, что это почти не имеет значения.       Энджи взъерошивает мягкие золотые волосы, щекочущие шею. Вес дня тянет его вниз, и слова вырываются сами:       — Ты специально добр ко мне?       Ястреб смеется — смех, который Энджи знает слишком хорошо: чистое, безудержное удовольствие.       — Что за хрень ты несешь? Я не добр к тебе. Я ворую твой шампунь, доедаю твою еду и прямо говорю, когда ты ведешь себя как тупоголовый осел. А еще развращаю твою родню, чтобы превратить их в злобных ястребо-мышиных приспешников, — как неожиданный сюжетный поворот в моем коварном плане.       Энджи оценивает предъявленный список доказательств.       — Погоди-ка, — отзывается Ястреб, приподнимаясь на локтях, отчего косточки его предплечий упираются прямо в ключицы Энджи. — Ты откуда это взял вообще? Мне теперь что, снова нужно шутить с твоим психотерапевтом в духе «Да, это нож в моем кармане, а не радость от встречи с тобой»?       — Нет. — Энджи обхватывает его за затылок и притягивает обратно. — Тебе надо спать.       — Зануда, — бормочет Ястреб.       Энджи прижимается губами к идеальным золотым волосам — которые, между прочим, все еще пахнут нахально сворованным шампунем.       — Ты выжат. Можешь поугрожать невинным людям ножами завтра.       Ястреб тихо смеется, и это странно — как больно бывает от переполненного сердца, почти так же, как от разодранного и опустошенного.       — Обещаешь? — шепчет он.       Энджи снова проводит рукой по его волосам — на этот раз медленнее.       — Обещаю.