Священная жертва

Апрель 1526 года выдался в Стамбуле тревожным и влажным. Запах цветущих иуд — деревьев окутывал Топкапы, но во дворце пахло только оружейной смазкой и сталью. Султан Сулейман готовился к походу на Венгрию — к битве при Мохаче, которая должна была навсегда изменить карту Европы. Согласно османским законам и традициям того времени, тринадцатилетний шехзаде — возраст сложный. Это уже не ребенок, но еще не полноправный правитель санджака, обычно туда отправлялись в 14–16 лет. Вход в сам Зал Дивана, где заседали визири, для шехзаде был исключительным событием. Обычно они наблюдали за заседаниями из-за «Ока Султана» — зарешеченного окна в стене, скрытого за занавесом. Однако Сулейман, терзаемый виной перед Фюлане и осознающий хрупкость их отношении со старшим сыном, пошел на демонстративный шаг.

***

Фюлане сидела в кресле, сжимая в руках четки из черного агата. Эсма, чьи движения были бесшумны, как полет совы, вносила последние штрихи в облачение Махмуда. — Махмуд, — позвала Фюлане. Голос её был низким, в нем слышался скрежет песка степей. — Сегодня ты не просто сын. Ты наместник. Твой отец поставил тебя выше всех во дворце до своего возвращения. Но помни, чем выше ты стоишь, тем сильнее ветер, который хочет тебя сбросить. Она сделала попытку встать. Тазовые кости отозвались сухим, мучительным треском, отдавшимся в позвоночнике. Фюлане закусила губу до крови, отказываясь кричать. Эсма мгновенно оказалась рядом, подставляя плечо. — Ты пойдешь за ним, — приказала Фюлане Эсме. — Стой у входа. Слушай дыхание стражи. Если увидишь что-то странное сразу доложишь.

***

Махмуд вошел в зал торжественно, но не самоуверенно. Сулейман сидел на возвышении, его лицо было скрыто тенью высокого тюрбана. Сулейман действительно сегодня назначил Махмуда своим официальным преемником в Стамбуле на время венгерской кампании. Это не давало ему права голоса на Диване, но давало статус «Каймакама» . Когда Сулейман объявил свою волю, по залу прошел гул. Паши переглядывались. Эсма, стоявшая за тяжелой портьерой в коридоре, прижалась лбом к холодному камню. Вечером Фюлане решилась на прогулку. Воздух был пропитан ароматами гиацинтов. Трость мерно отстукивала ритм по плитам. У фонтана она увидела Хюррем. Та была в платье цвета запекшейся крови, расшитом золотом. — Баш Кадын, — Хюррем склонилась, но в её глазах плясали искры издевки. — Поздравляю. Махмуд сегодня выглядел как настоящий Султан. Жаль только, что трон это место, где очень легко поскользнуться. Особенно такому юному… и такому одинокому шехзаде. Фюлане остановилась. — Ты говоришь об одиночестве, Хюррем? — Фюлане сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного предела. — Одиночество это когда ты кричишь в пустой комнате, а тебе отвечают только призраки умерших детей. Я знаю этот вкус. А ты? Она перехватила трость поудобнее, её лицо превратилось в маску из застывшего воска. — Мой сын не одинок. За ним стою я. За ним стоит Ибрагим-Паша и Фатима Султан. И за ним стоит память об Ахмеде. Твои дети, Хюррем, еще не умеют держать саблю. Мой же сын уже держит в руках судьбу империи. Если с его головы упадет хоть один волос, я не пойду к Султану. Я приду к тебе сама. И тогда ты узнаешь, что может сделать женщина, которой больше нечего терять. Хюррем побледнела. Она видела перед собой не наложницу, а живой труп, который отказывался возвращаться в могилу, пока не закончит дело. Год обещал быть кровавым. Султан уходил на Мохач, забирая с собой лучшие полки янычар.

***

Армия ушла на рассвете. Стук копыт десяти тысяч коней еще стоял в ушах Фюлане, когда Топкапы погрузился в ту зловещую тишину, которая бывает только перед бурей. Султан Сулейман вел свои полки к Мохачу, оставив Махмуда каймакамом — номинальным правителем столицы. Но настоящая власть в ту ночь сосредоточилась в затененных покоях Баш Кадын. — Начинаем? — спросила Эсма, глядя на Фюлане. — Начинаем, — ответила Фюлане. — Я уже составила список. Всех, кто за последние три дня входил и выходил их покоях Хюррем и Махидевран Султан с золотом в подземелья. Мы вычистим этот дворец так, чтобы Махмуд мог спать спокойно. Фюлане сидела в глубоком кресле, вытянув правую ногу, которая невыносимо ныла после тяжелого дня. В комнате горела лишь одна масляная лампа. Эсма вошла бесшумно, её лицо в тусклом свете казалось маской из темного дерева. — Мы взяли его, Госпожа. Гюль-ага пытался передать записку за пределы дворца, — голос Эсмы был сух, как треск сучьев в костре. — Веди. — коротко приказала Фюлане, сжимая набалдашник трости. Фюлане медленно поднялась, опираясь на трость. Каждый дюйм движения стоил ей нечеловеческих усилий, но лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из камня. — Гюль-ага… Ты служишь Хюррем Султан всего год, а уже так предан, что готов рискнуть головой? — она подошла к нему вплотную. Стук трости о каменный пол звучал как приговор. — Кому предназначалась записка? Твоему брату в старом дворце или кому-то в лагере янычар, кто недоволен юным шехзаде? — Госпожа… помилуйте… я лишь раб… — заикался евнух. Фюлане взглянула на Эсму. Калфа сделала шаг вперед. В её руках не было оружия, но сам её взгляд, холодный и проницательный, заставил Гюль-агу вжаться в стену. — Эсма не знает жалости к тем, кто угрожает Махмуду. — тихо произнесла Фюлане. — Она выросла в этих стенах, не зная любви матери, только долг. Ты же выбрал золото Хюррем. Скажи мне, Гюль-ага, золото поможет тебе дышать, когда шелк затянется на твоей шее? — Она… она велела узнать, кто из пашей в Стамбуле наиболее предан Махмуду! — выкрикнул он. — Хюррем Султан хочет знать, кого нужно… убрать первым.

***

На следующей день гарем был тих, каждый заговор главных наложниц гарема был раскрыт и передан лично в руки Валиде Султан, Хюррем лишилась жалование на следующие три года и детей до прибытия Султана Сулеймана, её отправили в старый дворец. Махидевран же действовала на опережения, зная что с ней поступят жёстче из-за безразличия султана, она и отравила себя и собственного сына — Махидевран Султан и шехзаде Мустафа Султан были найдены в их покоях лежащими на диване обнявшись.

***

Пятничное утро 1526 года выдалось ослепительно ярким, словно само небо Стамбула решило освятить первый самостоятельный выход юного шехзаде к народу. Пока тринадцатилетний Махмуд, облаченный в тяжелый кафтан из серебристой парчи, готовился оседлать своего коня у ворот Баб-ус-Сааде, на закрытом балконе гарема разворачивалась иная, скрытая от глаз толпы пьеса. Фюлане Ханым Султан стояла у резной решетки, вцепившись в поручень так крепко, что костяшки её пальцев побелели. Стоять без движения было для неё пыткой — тазовые кости отзывались ноющей, тягучей болью при каждой попытке перенести вес тела. Эсма стояла за её правым плечом, почти касаясь госпожи, готовая подхватить её в любую секунду. Слева, обдавая жаром дорогих духов и шуршанием алого шелка, подошла Хатидже Султан. — Посмотрите, Фюлане Ханым, как ликует чернь. — голос султанши был сладок, но в нем слышался рокот приближающейся грозы. — Они кричат «Махмуд!», но завтра они с тем же восторгом будут кричать имя другого шехзаде. Народ это море, а море переменчиво. Фюлане медленно, но с нескрываюшим шоком на лице повернула голову. Её лицо, обрамленное тяжелым платком, напоминало лик святой с византийских икон — холодное, застывшее, лишенное жизни, кроме проницательных темных глаз, которые не могли понять что только что им поведали. — Народ любит силу, Хатидже Султан. А мой сын сегодня воплощение воли Повелителя. Пока Сулейман в походе, Махмуд его голос и его рука. Море может шуметь, но скала остается на месте. «Она злится, — думала Фюлане, чувствуя, как внутри закипает горький кофейный осадок триумфа. — Но на что? Её ведь ни как не касаются дела гарема и сыновья султана.» Она оперлась на перила, нарочито расслабленная, играя золотой кистью своего пояса. — Вы так уверенно говорите о скалах… Но даже скалы крошатся от времени и… болезней. Вы ведь знаете об этом лучше всех, не так ли? Маниса научила вас, что жизнь это хрупкая нить. Я слышала, ваш шехзаде Ахмед тоже был «скалой», пока не пришла оспа. Слова султанши ударили Фюлане под дых сильнее, чем любая физическая боль. Образ Ахмеда — его горячечного бреда и безжизненного тела — вспыхнул перед глазами. Эсма за спиной Фюлане сделала резкий вдох, её пальцы на мгновение сжались на плече госпожи. — Ахмед умер, чтобы научить меня одной истине, Хатидже, — Фюлане заговорила тише, и от этого шепота славянка невольно отпрянула. — Он научил меня, что врагов нужно уничтожать до того, как они успеют вдохнуть. Оспа это воля Аллаха. Но люди… люди — это воля Баш Кадын. Не путай их. Мой Махмуд прошел через огонь и остался цел. А твои дети… они еще слишком нежны для стамбульских ветров. Следи за их едой, султанша. И за их снами. Не дай бог вновь останетесь одна оплакивать маленький гроб. В этот момент внизу раздался оглушительный рев янычар и звон литавр. Махмуд, прямой и серьезный не по годам, выехал на площадь. Он поднял руку, приветствуя толпу, и в этом жесте было столько отцовского величия. Фюлане смотрела на сына, и в её душе гордость боролась с ледяным рассудком. «Смотри на него, Сулейман, — шептала она про себя. — Смотри из своего шатра под Мохачем. Ты думал, что оставил здесь калеку и ребенка. Но ты оставил здесь льва и женщину, которая научилась ходить по твоим шипам, не оставляя следов крови». — Идем, Эсма. — бросила Фюлане, перехватывая трость. — Здесь слишком душно от чужих амбиций. Она ушла, намеренно громко отстукивая ритм своей тростью по мрамору, оставляя Хатидже одну на балконе. Каждое движение причиняло муку, но Фюлане улыбалась. Первая битва без Сулеймана была выиграна. Гюль-ага заговорил, Махмуд признан народом, а Хюррем впервые ощутила, что её магия бессильна против ледяной логики Баш Кадын.