Священная жертва

1528 год стал для Османской империи временем странного, застойного затишья. Внешне величие Сулеймана Кануни гремело на весь мир, победа при Мохаче превратила Венгрию в вассала, а европейские монархи с трепетом ждали, куда двинутся турецкие кони весной. Но внутри самого Топкапы пульсировала пустота. Гарем, некогда звенящий смехом Хюррем и интригами Махидевран, замолчал. Смерть Махидевран и маленького Мустафы — задушенного материнским отчаянием, легла несмываемым пятном на совесть Сулеймана. В Старом Дворце томилась Хюррем, чьи письма Султан сжигал, не читая… первые два года. В это время в Конье Шехзаде Махмуд превращался в живое воплощение своего деда Селима Явуза. Он правил санджаком железной рукой, и молва о «Молодом Грозном» долетала до Стамбула быстрее, чем официальные отчеты. Торговцы Коньи знали, при Махмуде весы всегда точны, а воры висят на воротах. Он не писал стихов. Он изучал карты и чистил сталь.

***

Осенью 1528 года случилось то, чего Фюлане в своей гордыне не хотела допускать, Сулейман, терзаемый одиночеством и меланхолией, простил Хюррем. Её возвращение в Топкапы не было триумфальным. Она вошла в гарем бледной тенью, без былого блеска, но с огнем мести в глазах. Однако радость воссоединения была омрачена гневом небес. Шехзаде Абдулла, третий ребенок Хюррем, оставленный на попечении Валиде, скоропостижно скончался от лихорадки, в возрасте четырех лет. Валиде Хафса Султан, постаревшая и измученная смертями внуков, не смогла уберечь мальчика. Для Хюррем это стало двойным ударом, она вернулась в замок, где её ждал не смех сына, а свежий могильный холм. Но Хюррем не была бы собой, если бы не обратила горе в оружие к концу года стало известно, что она снова беременна, словно пытаясь восполнить утрату новой жизнью. Новость о прощении Хюррем настигла Фюлане в Конье во время ужина. Она медленно отложила ложку, и звук её трости, прислоненной к столу, показался Махмуду громом. Фюлане не кричала. Она не метала посуду. На её лице застыла маска ледяного презрения. Хюррем для неё больше не была соперницей, она была насекомым, которое Султан почему-то решил не раздавливать. Внутри неё полыхало холодное пламя. Её злила не любовь Сулеймана к славянке, а его слабость. Она видела в этом прощении предательство памяти их общего сына Ахмеда и предательство того порядка, который она выстраивала в Топкапы. «Он снова впустил змею в дом, где еще не высохла кровь шехзаде Мустафы, — думала Фюлане, глядя на Махмуда. — Он ищет утешения в её объятиях, забывая, что за каждое такое утешение империя платит головами своих шехзаде. Что ж, пусть тешится. Пусть пока он греется у её огня».

***

Во время двухлетнего отсутствия Хюррем, Валиде Султан, стремясь отвлечь сына от мрачных мыслей и влияния Фюлане, ввела в его покои новую наложницу — молодую черкешенку по имени Назенин. Она была полной противоположностью всем женщинам Сулеймана, тихая, покорная, с глазами испуганной лани. В 1527 году Назенин родила Султану дочь — Элиз Султан. Это дитя стало единственным светлым пятном в мрачном дворце по мнению Ибрагима Паши. Элиз была тихой девочкой, которую Сулейман полюбил какой-то особенной, чистой любовью. Без вины, долга или страха. Фюлане было безразлична новая фаворитка. Для «Железной Султанши» Назенин была лишь временным лекарством для больной души Султана. Она даже не удостоила её письма. Назенин была слишком слаба, чтобы быть врагом, и слишком ничтожна, чтобы быть союзником.

***

Эсма вошла в покои Фюлане, неся на подносе распечатанный свиток. — Госпожа, Хюррем Султан снова вошла в покои Повелителя. Говорят, она носит под сердцем дитя. А черкешенка Назенин повсюду следует за Элиз Султан, боясь гнева возвращенной рыжеволосой госпожи. Фюлане, опираясь на трость, подошла к окну, за которым расстилалась суровая Анатолия. — Пусть плодятся, Эсма. Пусть наполняют Топкапы плачем и колыбельными. Хюррем думает, что вернула себе мир, но она вернулась в клетку, которую я сама заперла. Смерть Абдуллы это только начало жатвы, которую она сама посеяла. Назенин лишь тень, которая исчезнет с первым лучом солнца. А мой Махмуд… — она посмотрела на тренировочное поле, где её сын в сумерках отрабатывал удары саблей. — Мой Махмуд это реальность, от которой Сулейману не скрыться ни в чьих объятиях. 1529 год вошел в историю как год «Великой Осады Вены». Пока Сулейман вел янычар сквозь проливные дожди Европы, Стамбул и Конья превратились в два полюса напряжения. В Топкапы Хюррем, вернувшаяся из небытия, потерявший сначала сына, а после зимой ещё не рожденого ребенка, плела сети вокруг тихой Назенин и её маленькой Элиз, а в Конье семнадцатилетний Махмуд впервые осознал, что защищать семью нужно не только от врагов, но и от «друзей». Махмуду исполнилось семнадцать. В нем окончательно проступила суровая порода деда Селима, тяжелый взгляд, немногословность и пугающая решительность. Его Малый Диван в Конье процветал, но чиновники, видя силу молодого шехзаде, решили укрепить свои позиции единственным доступным им способом — через брак. Зал Дивана в Конье в тот день был пронизан косыми лучами пыльного солнца. Запах старой меди и овечьей шерсти смешивался с ароматом крепкого кофе, который разносили слуги. Махмуд сидел на низком диване, небрежно откинувшись на подушки, но его правая рука, лежавшая на колене, была сжата в кулак. Перед ним стояли трое, Ахмед-паша, седобородый казначей провинции, и двое влиятельных беев из местной знати. Они долго ходили вокруг да около, воспевая величие Османов и преданность Анатолии, пока, наконец, Ахмед-паша не прочистил горло. — Шехзаде, — начал паша, смиренно сложив руки на животе. — Мы видим, как Конья расцветает под вашей рукой. Но дерево крепко корнями, а дом союзами. Вашим сестрам, Шахнизе и Камерхан Хафсе, уже одиннадцать. По меркам наших земель, это возраст, когда бутон готовится стать розой. Мой старший сын, верный слуга империи… Махмуд медленно поднял глаза. В них не было юношеского смущения, только ледяная пустота, от которой у паши задрожал голос. — Твой сын, паша? — голос Махмуда был тихим, почти шепотом, но он разрезал тишину зала, как бритва. — Тот самый, что в прошлом месяце проиграл в кости годовой налог с трех деревень? Ты решил, что кровь моей матери и сестер это монета, которой ты расплатишься за долги своего отпрыска? — Помилуйте, Шехзаде! — вмешался один из беев, делая шаг вперед. — Мы лишь заботимся о будущем султанш. В Стамбуле Повелитель занят войной, а Хюррем Султан… она ведь может найти им женихов сама, и вряд ли они вам понравятся. Мы же свои, здешние. Мы станем вашей опорой. Махмуд медленно встал. Он был на голову выше стариков, и в его семнадцатилетнем теле уже чувствовалась та мощь, которая заставляла янычар вжимать головы в плечи. Он подошел к бею вплотную, так что тот почувствовал запах кожи и горькой стали от кафтана шехзаде. — Опорой? — Махмуд усмехнулся, и эта усмешка была страшнее гнева. — Ты хочешь опереться на моих сестер, чтобы дотянуться до трона моего отца? Ты думаешь, я не вижу, как ваши глаза блестят при упоминании их приданого? Он перевел взгляд на Ахмеда-пашу. — Слушай меня внимательно, паша. И передай всем, кто стоит за твоей спиной. Мои сестры это не товар на базаре Коньи. Им одиннадцать лет. Они еще учат суры и бегают по саду с куклами. Если я еще раз услышу, что кто-то из вас обсуждал их замужество в своих гнилых чайханах, я прикажу вырвать языки каждому. Махмуд сделал паузу, его взгляд стал еще тяжелее, напоминая взгляд его деда Селима перед казнью визирей. — Вы говорите о «своих»? Запомните, здесь нет «своих». Есть я Шехзаде Махмуд, голос Повелителя в этих землях. И есть мои сестры, чья честь это моя жизнь. Если вы хотите «укрепить узы», идите и укрепляйте границы с персами. А к моей семье не приближайтесь ближе, чем на полет стрелы. — Мы… мы не хотели обидеть… — пробормотал паша, пятясь к дверям. — Вон! — коротко бросил Махмуд. Когда тяжелые двери захлопнулись, Махмуд остался один. Его грудь тяжело вздымалась. Он подошел к окну и увидел внизу, в саду, две тонкие фигурки в ярких платьях. Шахниза и Камерхан о чем-то спорили, смеясь и толкая друг друга. «Они думают, что вы всего лишь политический инструмент, — подумал он, и сердце его сжалось от непривычной нежности. — Они не знают, что для меня вы — единственное напоминание о том, что в этом мире есть что-то чистое. Отец забыл о вас в походах, Хюррем ненавидит вас за то, что вы дети матушки. Но пока я жив, ни один из этих стервятников не коснется ваших рук». Он почувствовал чье-то присутствие за спиной. Это была Эсма. Она всё слышала. — Ты поступил как истинный Османи, Махмуд. — тихо сказала она. — Но теперь они будут тебя ненавидеть. — Пусть ненавидят, Эсма. — ответил Махмуд, не оборачиваясь. — Страх это более надежный фундамент, чем их фальшивая преданность. Иди к маме. Скажи ей, что в этом доме сегодня никто не выйдет замуж.

***

Пока в Конье Махмуд охранял покой сестер, в Стамбуле Хюррем начала свою «тихую войну». Вернувшись, она обнаружила Назенин, черкешенку, которая родила Султану Элиз. Хюррем видела в них не просто соперниц, а живое напоминание о своем позоре в Эски-Сарае. Под покровом подготовки к празднику в честь будущей победы под Веной, Хюррем начала «заботиться» о Назенин. Она присылала ей ткани, сладости… и новых служанок. Осенью 1529 года маленькая Элиз внезапно занемогла после прогулки в саду. Говорили, что она съела ягоды, которые «случайно» оказались в её корзинке. Только бдительность Валиде Султан и преданность Нигяр Хатун, что вот уже три года предано служить Валиде Султан, спасли девочку. Назенин в ужасе заперлась в своих покоях, не выпуская дочь из рук. Новости из Стамбула дошли до Фюлане через верных людей Эсмы. Фюлане сидела у окна, глядя на заснеженные пики Тавра. Её трость лежала на коленях. — Хюррем начала охоту на детей. — тихо сказала она Эсме. — Она думает, что Назенин это преграда. Глупая женщина. Она не понимает, что настоящая преграда это мой Махмуд, который сегодня защитил своих сестер от похоти пашей. Фюлане не чувствовала жалости к Назенин. Для неё черкешенка была лишь временным развлечением Сулеймана. Но её бесило, что Хюррем снова действует безнаказанно. — Пиши Ибрагиму-паше. — приказала Фюлане. — Скажи ему, пусть напомнит Повелителю под стенами Вены, что в его отсутствие в гареме снова пахнет ядом. Пусть Сулейман знает, что его «справедливость» хромает сильнее, чем я. «Пусть они грызутся в Топкапы, — думала Фюлане, глядя, как Махмуд на тренировочном поле учит Шахнизу держать кинжал. — Пока мой сын растет в силе, их интриги лишь пыль под копытами его коня. 1529 год закончится, Вена устоит, но в Конье рождается новый Султан, и никакая Хюррем не сможет это остановить».