Боги похожие на монстров

После отказа отдать имя он не исчез. Наоборот, его посещения стали… регулярнее. И более навязчивыми. Он приходил, когда луна была лишь серпом или вовсе скрыта облаками, проявляясь из самой темноты подвала, словно выплывая из теней камней. Его присутствие больше не было привязано к свету — оно было привязано к ее слабости. И он начал учить. Не так, как Виола или Лирель. Он не давал уроков. Он раскрывал суть, как вскрывает плод, чтобы показать гнилую сердцевину. — Они говорят тебе, что магия — это дар, — его бархатный голос резал тишину, пока Эллея пыталась сосредоточиться на дыхании, чтобы заглушить урчание в пустом животе. — Ложь. Магия — это паразит. Древний, голодный паразит, который присасывается к трещинам в реальности. К тем самым рунам-ранам, о которых я говорил. Ведьма — не хозяйка силы. Она — носитель. Сосуд для паразита. И чем сильнее сосуд, тем больше яда он может вместить, не разбившись сразу. Твои руны — это шрамы от укусов. И твоя богиня… — он усмехнулся, — самый старый и прожорливый паразит из всех. Она не дает силу. Она пьет ее. Из вас. Ваша вера, ваша боль, ваша память — это нектар, которым вы ее кормите. Забавно, не правда ли? Вы молитесь кровоточащей ране, думая, что это божество. Его слова падали на благодатную почву голода и отчаяния. В ее разуме, лишенном ясности, они звучали не как кощунство, а как горькая, очевидная правда. Разве она не чувствовала, как ее собственная сила высасывается через руну «Иса» во время ритуалов? Разве ковен не строился на боли и жертвах? — А другие боги? — спросила она как-то, уже не в силах сопротивляться его наркотическому голосу. — Другие? — Он откинул голову, и его золотые глаза загорелись азартом рассказчика. — О, это забавные истории. Моя мать… она была жрицей многих богов, прежде чем совершила ту глупость. В детстве, в тайне от верховного жреца, она шептала мне о них. О Солнце-Кузнеце, что выковало мир на своей наковальне и ушло, оставив лишь раскаленные осколки — вот откуда огненные демоны и вулканы. О Боге-Пауке, что сплел мир из нитей снов и теперь спит в его центре, а его кошмары просачиваются наружу — это ваши духи и призраки. О Богине-Реке, что унесла в своих водах все имена мертвых, и теперь, чтобы вспомнить усопшего, нужно пить из ее истока и рисковать забыть себя. Он рассказывал эти истории с таким сладострастием, словно вспоминал изысканные блюда. Каждый бог был не всесильным творцом, а ущербным, голодным, часто раненым существом, цепляющимся за существование через своих «носителей». — Ваша Луна — самая жалкая из них, — заключил он. — Она даже имени лишилась. Она — призрак, фантомная боль мира. И вы, ее верные паразиты, кормите этот фантом, надеясь, что она однажды станет плотью. Но Она никогда не станет. Она лишь высосет вас досуха. Эллея слушала, и ее картина мира трескалась и перестраивалась в уродливую, но внутренне непротиворечивую мозаику. Не было добра и зла. Не было светлых богов и темных. Был лишь бесконечный, жестокий пир, где сильные сущности пожирали слабых, а магия была просто формой каннибализма. И она начала ждать его. В бесконечном мраке, под гнетом голода и страха, его голос был единственным стимулом, единственным доказательством, что ее разум еще жив. Он был ядом, но ядом, который не давал ей впасть в овощное забытье. Она ловила себя на том, что прислушивается к скрипу камней, надеясь, что это предвестник его появления. Она начала задавать вопросы, чтобы продлить беседу. — А ты? — спросила она в одну из таких встреч. — Ты какой паразит? Он засмеялся, и смех был таким же прекрасным и леденящим, как все в нем. — Я? Я — несварение. Побочный эффект. Отрыжка от того ритуала. Я не питаюсь верой. Я питаюсь… крайностями. Болью экстаза и агонии. Ужасом и восторгом. Война была для меня пиром. Здесь… — он оглядел подвал, — здесь скудно. Но твоя борьба, твое упрямство… это крошечная, изысканная закуска. Он играл с ней. То подбрасывал ей крохи надежды, рассказывая о слабостях богини — о том, как она уязвима в моменты смены фаз, как ее сила привязана к конкретным местам силы, которые можно осквернить. То снова ввергал в пучину отчаяния, описывая бесполезность борьбы. — Даже если ты сбежишь, что ты сделаешь? Станешь такой же, как они? Найдешь других паразитов, чтобы прицепиться к ним? Или просто будешь бродить по миру, ощущая эту дыру внутри, где должна быть вера? Ее разум стал полем битвы между унаследованной ненавистью к ковену и новым, всепроникающим цинизмом, который он в нее внедрял. Единственной точкой опоры оставались дети. Мысли о Майре, Кае, других — о том, что они еще там, наверху, и им нужна защита. От ковена. От Лесоедов. От всего этого ужасного мира. И вот, в один день, когда ее уже почти не кормили и вода в миске была мутной и пахла болотом, в подвал вошла не безликая тень, а сама пекарша, одна из тех, что ее схватила. Женщина поставила миску и, прежде чем уйти, бросила на Элею взгляд, в котором смешались страх и странное торжество. — Больше некому за них заступаться, — прошипела она. — Мясные Ульи в ближнем лесу запели новую песню. Слышали? Про сиротку-переплетчика и девочку с серыми глазами. Красиво поют. Заслушаешься… и останешься. Дверь захлопнулась. Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Мясные Ульи. Эллея слышала это название в шепотах старших ведьм как нечто, чего даже они избегают. Деревни, поглощенные лесом настолько, что жители становились частью экосистемы. Переплетенные тела, вросшие в стволы… насекомые с человеческими глазами… песня, заставляющая забыть о дороге домой. Лео. Майра. Они пошли искать ее? Пытались помочь? Или ковен сам отдал их Лесу в качестве очередной жертвы, чтобы избавиться от проблем? Мысль пронзила ее острее любого голода. Это была не боль, а разрушение. Последняя опора, последняя связь с чем-то теплым и человеческим в ее жизни, рухнула, рассыпалась в прах. Лео с его веснушками и мечтами о мастерской. Майра с ее огромными, доверчивыми глазами. Из ее горла вырвался звук, не похожий ни на что — хриплый, животный вопль абсолютной, окончательной потери. Она дергалась в цепях, пока кожа на запястьях не стерлась в кровь. Она билась головой о каменную стену, пытаясь вышибить из себя эту правду, этот ужас. И он пришел. Не с луной. Из самой гущи ее отчаяния, будто его вызвал ее душевный разрыв. — А-а, — произнес он, сидя в своем привычном месте. — Вот она. Настоящая боль. Не физическая. Душевная агония. Вкусно. — Заткнись! — зарычала она, и в ее голосе было дикое, нечеловеческое безумие. — Они… они… — Да, — мягко сказал он. — Их больше нет. Они стали частью леса. Их голоса теперь в хоре Ульев. Может, даже красиво поют. Ты хотела бы послушать? Эллея просто смотрела на него сквозь пелену слез и ярости. Внутри все было пусто. Выжжено. Не осталось ничего, кроме желания мстить. Исчезнуть. Уничтожить. — Видишь? — его голос стал убедительным, гипнотическим. — Все, за что ты держалась, было иллюзией. Семья, друзья, любовь, долг… все это лишь слабости, которые используют против тебя. Они взяли у тебя все, Эллея. Оставили только голод, цепи и меня. Он поднялся и подошел к ней вплотную. От него пахло теперь не только ладаном и кровью, но и пониманием. Глубоким, древним, как сама скорбь. — Ты можешь сдаться. Умереть здесь, в забвении. Или… — он наклонился, и его губы почти коснулись ее уха. Его шепот обжег, как лед и огонь одновременно. — Ты можешь взять то, что они оставили. Голод. Ярость. Меня. Использовать нас. Мы можем быть твоим новым фундаментом. Гораздо крепче старого. Мы можем сжечь этот прогнивший ковен дотла. Мы можем найти эту жалкую богиню и заставить ее наконец замолчать. Не ради спасения кого-то. Ради мести. Ради чистого, прекрасного уничтожения. А потом… посмотрим, куда нас заведет наш голод. Он отступил, давая ей вдохнуть. Его золотые глаза пылали в темноте, как угли. — Я ненавижу ее, знаешь ли. Эту бледную, воровку-луну. Она… бледная тень настоящей ночи. Насмешка над тьмой, из которой я вышел. Помоги мне избавиться от нее, и я помогу тебе сжечь все, что причинило тебе боль. Это было искушение, превосходящее все предыдущие. Не сдача. Союз. Союз с самим дьяволом отчаяния. Принять его философию, его голод, его силу. Стать не жертвой, а стихийным бедствием. Перестать быть Элеей, которая пыталась спасти, и стать… чем-то другим. Чем-то, что только разрушает. Она смотрела на него, на этого прекрасного, древнего монстра, предлагающего руку в самый черный час ее жизни. Ее разум, измученный, сломанный, видел в этом не погибель, а единственный выход. Единственный способ нанести ответный удар. Она медленно, с трудом, кивнула. Не словами. Просто движением головы. Он улыбнулся. На этот раз улыбка была не холодной, а голодной. И торжествующей. — Отлично. — Он протянул руку и коснулся холодных, заклеенных мастихом рун на ее предплечье. Прикосновение было обжигающим. — Первый урок. Боль — это ключ. Но не та боль, которую они тебе причиняют. Твоя боль. Та, что внутри. Та, что от потери. Выпусти ее. Не плачь. Кричи. Воплоти. Направь ее в лед. Лед не должен быть просто щитом. Он должен быть… клинком памяти. Клинком, который режет забвение. И под его прикосновением, сквозь толщу мастиха, она почувствовала, как старая руна «Иса» и новые, темные знаки взмыли ледяной болью. Но это была не мука. Это была сила. Грязная, ядовитая, отчаянная сила, рожденная из крушения всего, что она любила. В подвале стало холодно. Не сырым холодом камня, а острым, режущим холодом вечной мерзлоты. На стенах выступил иней. Он отнял руку, удовлетворенно наблюдая. — Вот так. Теперь… давай поговорим о том, как разорвать петлю с богиней. Для начала, тебе нужно выжить. И для этого… тебе нужно начать есть. Он посмотрел на миску с заплесневелым хлебом и гнилой водой. Потом посмотрел на нее. И Эллея, к своему собственному ужасу, поняла, о чем он. Не о хлебе. Ее новый учитель начинал уроки. И первый из них был самым страшным: чтобы выжить в мире паразитов, нужно сначала самому научиться быть паразитом.