Боги похожие на монстров

Голод — это не чувство. Это состояние. Фундаментальное, как гравитация. Он был моей колыбелью, моим первым воспоминанием, моим единственным постоянным спутником. Все остальное — скука, любопытство, холодная расчетливость — лишь блики на поверхности черной дыры, что зияет там, где у других существ бьется сердце. Девочка изо льда… Эллея. Интересный проект. Хрупкая, сломанная, полная яда и обреченной нежности. Идеальный катализатор. Она ненавидит свою богиню с той чистой, обжигающей ненавистью, на которой можно взрастить что угодно. Даже нового бога. Особенно — нового бога. Я наблюдаю. Пока она спит, ее разум, замусоренный человеческими снами о потере, я скольжу в тени. Ковен — это система. Примитивная, но устойчивая. Богиня-паразит цепляется за реальность через сети рун, через боль своих «дочерей», через ритуалы, повторяемые как мантры забвения. Чтобы выкорчевать ее, нужен не удар мечом. Нужен вирус. Нечто, что заразит саму систему, перепрограммирует ее изнутри. Эллея и есть этот вирус. Ее лед, ее новые руны, ее ненависть — идеальный носитель. Но ее одной мало. Ей нужна… структура. Каркас. И этот каркас буду построен из более прочного материала. Из меня. Луна… бледная воровка. Она украла не имена. Она украла концепцию — саму идею ночи, отражения, паузы. И превратила ее в это жалкое, вечно жаждущее существо. Я не хочу вернуть украденное. Я хочу занять пустующее место. Стать не богом Луны, а богом Промежутка. Тьмы, что была до и будет после. Голода, который существует между биениями сердец, между мыслями, между мирами. План прост. Нужно ослабить связи. Сначала — между ковеном и богиней. Руны на телах ведьм — это каналы. Их нужно не разорвать, а перезаписать. Лед Эллеи, заряженный моей волей, может это сделать. Заморозить канал, а затем вморозить в него новый символ — не принадлежности, а освобождения через поглощение. Чтобы каждая ведьма, вместо того чтобы отдавать силу, начала неосознанно высасывать ее из богини. Массовое, тихое отравление источника. Затем — само святилище. Место, где богиня наиболее материальна. Обычно это было бы неприступно. Но у меня есть ключ. Лилит. Вечная батарея. Ее страдание — это не просто энергия. Это антенна, напрямую связанная с сердцем системы. Если направить через нее обратный импульс, резонанс той же частоты, но заряженный не поклонением, а отрицанием… можно вызвать сбой. Короткое замыкание в божественном сознании. И наконец, сама богиня. Ослабленная, отравленная, сбитая с толку. В момент ее наибольшей уязвимости, когда она попытается сжаться, уйти в свою небытийную сущность… я буду там. С моим голодом. Чтобы не убить ее. Чтобы съесть. Поглотить ее концепцию, ее домен, ее пустоту. Занять ее место в тканях мира. Но для этого нужна сила. Не та, что я накопил за века. Сила присутствия. Чтобы мое влияние было достаточно весомым, чтобы мир признал во мне претендента. Для этого нужна охота. Не на слякотных Шкурников. На существ из другой лиги. Ночь. Глубина леса, куда не доходят даже лунные лучи богини. Здесь правят иные законы. Здесь я не скрываюсь. Передо мной стоит Тот, Кто Вспоминает. Не существо, а явление. Пульсирующий клубок корней, земли и призрачного света, в котором мелькают тысячи лиц — всех, кто умер в этой чаще. Он знает меня. Знает каждую смерть, которую я причинил или видел. Он начинает шептать. Голосом моего отца которого у меня не было. Голосом первой жертвы на моем первом поле боя. Голосом той жрицы, моей матери. «Ты вернешься в утробу, пустой и голодный, как пришел…» Он пытается заставить меня прожить эти смерти. Снова. Сотни раз. Это его сила. Память как пытка. Я не сопротивляюсь. Я вкушаю. Позволяю волнам чужой агонии прокатиться через меня. Голод внутри меня оживает, ликует. Это не просто боль. Это острота бытия, запечатленная в момент его прекращения. Я открываюсь ему, этой мета-памяти, и начинаю всасывать. Не саму память. Ее энергетический отпечаток. Ту силу, что делает воспоминание реальным для того, кто его переживает. Корни трескаются. Лица искажаются в немом крике. «Тот, Кто Вспоминает» начинает забывать. Забывать собственное существование. Он не умирает. Он… рассасывается. Его сущность, лишенная топлива воспоминаний, рассеивается в ночном воздухе. Я чувствую, как мое присутствие в мире становится плотнее, весомее. Я теперь помню за него. Я — новая память леса о смерти. Но память голодная, которая не хранит, а потребляет. На моих руках нет крови. Только легкий, серебристый налет пепла от распавшейся сущности. Я слизываю его с тыльной стороны ладони. На вкус — старые кости и эхо последнего вздоха. Следующая цель опаснее. Корень Всех Вещей. Не существо. Принцип. Он обитает не в месте, а в точке схождения линий судьбы, обычно недоступной. Но у меня есть проводник — связь с Элеей. Ее судьба, исковерканная ковеном и моим вмешательством, создала достаточный разрыв в ткани вероятностей, чтобы я мог зацепиться. Я нахожу его в месте, которое не является местом. Это — трещина. В ней пульсирует свет, похожий на биение сердца мироздания. Он знает, зачем я пришел. «УЙДИ, ПАРАЗИТ. ТЫ НАРУШАЕШЬ УЗОР.» Его голос — это скрежет тектонических плит, шепот рождающихся галактик. Он может стереть меня, переписав закон, по которому я существую. Может сделать так, что я никогда не рождался. Я не спорю. Я действую. Мои клинки материализуются в руках. Они не из металла. Они выкованы из сгущенной тьмы между звездами и закалены в крови забытых богов. Два изогнутых, черных как пустота лезвия. Я свожу их вместе — рукоятями. Они сливаются с тихим щелчком, превращаясь в длинный, прямой одноручный меч, по лезвию которого струится мерцающая, как Млечный Путь, дымка. Я не атакую Корень. Это бессмысленно. Я атакую связи, которые он охраняет. Линии судьбы, тянущиеся от него к богине-луне, к ковену, к этому миру. Меч режет не материю. Он режет возможность. Каждый удар — это не рана, а «если бы». «Если бы ковен никогда не нашел Эллею». «Если бы Луна проиграла свое имя навсегда». «Если бы голод был первичен, а не вторичен». Корень Всех Вещей ревет от боли, которая для него равна акту творческого вандализма. Он пытается «выдернуть» мое существование. Но я уже не просто существо. Я — процесс. Голод. Ты не можешь выдернуть голод. Ты можешь лишь накормить его или быть съеденным. Я меняю хват. Меч снова распадается на два клинка. Я втыкаю их в землю по обе стороны от трещины-Корня и отступаю. Из клинков начинают сочиться струи — не крови, а сгущенной скверны, которую я накопил, и моей собственной, звездной сущности. Они сплетаются в тугую, черно-золотую тетиву. Меч превратился в лук. А стрелы… стрелы уже готовы. Они формируются между моими пальцами из того же материала — крови, скверны и воли. Я натягиваю тетиву. Стрела, черная с золотым жилкованием, нацелена прямо в сердцевину пульсирующего света. — Я не нарушаю узор, — говорю я, и мой голос звучит как тишина после Большого Взрыва. — Я предлагаю новый. Узор голода. Узор пустоты, которая была всегда. Я выпускаю стрелу. Она не летит. Она исчезает в момент выстрела и тут же материализуется внутри Корня Всех Вещей. Не нанося повреждений. Вживляясь. Становясь частью его структуры. Вирусом в ДНК реальности. Корень замирает. Его свет мерцает, становится неровным. Он не уничтожен. Он заражен. Теперь в самой основе вещей заложен код моего голода. Это даст мне преимущество. Когда придет время, законы бытия будут слегка… склоняться в мою пользу. Я забираю клинки. Они снова холодные и легкие в моих руках. Я чувствую усталость. Не физическую — такую концепцию я отбросил эоны назад. Усталость от траты. Но это необходимая инвестиция. Возвращаюсь к границам леса, к тому месту, где спит Эллея. Я стою под ее окном, наблюдая, как ее грудь мерно поднимается в беспокойном сне. Она цеплялась за меня сегодня. Искала утешения. Слабость. Но и клей. Клей, который привяжет ее к моему плану прочнее любых клятв. Я позволил этой слабости. Более того, я культивировал ее. Нежность — такой же инструмент, как страх. Более изощренный. План идет своим чередом. Эллея набирается сил, учась питаться скверной. Я охочусь на архетипов, уплотняя свое присутствие. Ковен, ничего не подозревая, готовит следующий шаг — большой шабаш на ближайшее полнолуние. Идеальный момент для начала конца. Я смотрю на луну — ту самую, бледную, жадную. Скоро, очень скоро, ее свет будет не падать с неба, а истекать из моих рук. И мир познает новый голод. Не тихий, воровской голод забвения. А активный, всепоглощающий голод Пустоты, которая помнит все, что съела, и вечно жаждет больше. И первым глотком этой новой эпохи будет она. Богиня-луна. Моя первая настоящая пища за тысячелетия. Мысль об этом заставляет мой древний, неутолимый голод сладко сжаться в ожидании. Все идет по плану.