Боги похожие на монстров

Атмосфера в ковене сгустилась, как молоко перед тем, как свернуться. Это была не явная угроза, не открытая паника. Скорее, всеобщая, нервная несогласованность. Ритуалы, обычно отточенные до автоматизма, спотыкались на ровном месте. Свечи гасли без сквозняка. Зеркала в покоях Зеркальщиц помутнели, отражая не лица, а странные, водянистые разводы. Даже воздух в общих залах, всегда пропитанный запахом сухих трав, воска и лунного камня, теперь отдавал слабым, но назойливым запахом… гниющих яблок и влажной шерсти. Эллея, вернувшаяся к своим обязанностям под пристальным, но отстраненным взглядом Виолы, замечала это краем глаза. Бабушка стала еще холоднее, ее движения — резче, а взгляд часто уходил куда-то вдаль, будто она прислушивалась к тиканью невидимых, сбившихся часов. На занятиях старшие ведьмы были рассеянны. Один раз Ариль, объясняя сложный зеркальный переход, внезапно замолчала на полуслове и простояла минуту, уставившись в стену, прежде чем вздрогнуть и продолжить, как ни в чем не бывало. Но больше всего Эллею поразили младшие ведьмы, те, что были еще на стадии ученичества. Их обычно пугливая, но упорядоченная дисциплина сменилась тихим, лихорадочным шепотом в углах. Они кучковались, перебрасываясь взглядами, полными суеверного страха. Однажды Эллея застала двоих, которые пытались разгадать узор на мокром после уборки полу — якобы в луже проступило очертание закрытого глаза. — Госпожа Виола говорит, что Селена гневается, — прошептала одна из девочек, Алва, когда Эллея, делая вид, что проверяет чистоту, прошла мимо. — Говорит, мы стали небрежны в ритуалах. — А моя тетка всю ночь ворожила на серебряной воде, — отозвалась вторая, Торн. — Говорит, вода не дала отражения. Только черное пятно. Эллея промолчала, пропуская их мимо себя. Но внутри лед ее души сдвинулся. Это была не просто нервозность. Это было ощущение потери связи. Как если бы вещание из их святого источника вдруг начало заглушаться помехами. Антарес, появляясь в ее комнате ночью, лишь усмехался своим беззвучным, внутренним смехом. — Чувствуют, — сказал он, его золотые глаза мерцали в темноте, как у большой кошки. — Скот чувствует, когда земля дрожит перед извержением. Они привязаны к ней тысячами невидимых нитей. И нити эти… натягиваются. Трещат. — Что ты сделал? — спросила она, уже не сомневаясь, что это его рук дело. — Ничего прямого. Просто… посеял семена иного порядка. Тот выстрел в Корень Всех Вещей… он внес диссонанс в музыку сфер. Их богиня, будучи паразитом, крайне чувствительна к фоновому шуму реальности. Сейчас она пытается перестроиться, найти источник помех. А они, ее расширения, ощущают это как болезнь, как духовную глухоту. Ощущение надвигающейся бури достигло пика за два дня до полнолуния. На собрании высшего круга куда Эллею, как перспективную, но все еще провинившуюся, допустили стоять у задней стены царило напряженное молчание. Три Архонтессы сидели на своих черных тронах. Луноморок казалась неподвижной, но ее обсидиановая маска, обычно холодно сиявшая изнутри, сегодня была тусклой, матовой. Солнцержавная беспокойно теребила край своего медного, изъеденного лика. Звездоломная сидела, склонив голову, будто слушая что-то очень далекое и неприятное. — Тишина, — наконец произнесла Луноморок, и ее голос, обычно властный и чистый, звучал хрипло. — Тишина в месте, где должен быть шепот. Селена не отвечает на ежедневные подношения. Знаки не являются в чашах с ртутью. Это… беспрецедентно. — Может, мы недостаточно чисты? — робко предположила одна из старших ведьм, Госпожа Келдра, ответственная за ритуальную чистоту. — Может, среди нас есть… чужая скверна? Ее взгляд, словно невзначай, скользнул по Элее. Та сохранила лицо каменной маской, но внутри все сжалось. Антарес научил ее скрывать свой новый «вкус», но если они начнут настоящую охоту… — Нет, — отрезала Солнце. — Это не скверна. Это… отдаление. Как будто нас отключают от источника. Нужно попробовать сильнее. Прямой канал. Ритуал «Отверстых Врат». В зале воцарилась мертвая тишина. Даже Эллея, не знавшая этого термина, почувствовала леденящий ужас, исходящий от других ведьм. — Это опасно, — прошептала Звезда. — Последний раз его проводили три поколения назад. Жрица, проводившая его… ее разум не выдержал того, что она увидела. — У нас нет выбора! — в голосе Солнцержавной впервые прозвучали отчаяние и ярость. — Мы слепнем! Если связь прервется окончательно… что мы тогда? Просто старухи со шрамами! В конце концов, решили провести ритуал. Добровольцем вызвалась Илма, одна из самых ревностных и сильных ведьм среднего круга. Женщина с фанатичным блеском в глазах и губами, вечно подернутыми синевой от частых контактов с лунным инеем. Ритуал назначили на предзакатный час в самой сердцевине зернохранилища — там, где когда-то клеймили Элею. Эллею заставили присутствовать «для очищающего воздействия истинной веры». Она стояла в кругу старших, глядя, как в центре, на месте костра, Илма рисует на голом каменном полу своей собственной кровью, смешанной с толченым лунным камнем, сложнейшую спираль, усеянную угловатыми символами. Воздух сгущался. Без всякого напева, просто от сосредоточенной воли десятков ведьм, в помещении стало трудно дышать. Илма встала в центр спирали, обнажила грудь, где среди прочих рун красовалась крупная, идеально выжженная «Соулу» — солнце, но в их интерпретации — «внутренний свет, отраженный луной». — Селена! Внемли! — крикнула Илма, вскидывая руки к черному потолку, где через дыру уже был виден бледный серп луны. — Твои дочери зовут! Яви лик! Дай знак! Она начала произносить древние слова, те самые, что Эллея слышала при инициации, но теперь они звучали как мольба, как требование. Кровь на полу начала слабо светиться синеватым светом. Воздух завибрировал. И что-то откликнулось. Но не так, как ожидали. Не потоком силы, не знаком в виде света или звука. Это было… ощущение. Ощущение пустоты. Огромной, холодной, древней пустоты, которая внезапно устремила свое «внимание» в эту точку. Будто спящий великан слегка приоткрыл веко. Илма вздрогнула. Ее глаза расширились. — Я… я чувствую… так холодно… — прошептала она. — Так… пусто… — Спрашивай! — прошипела Луна. — Спрашивай, почему она молчит! — Почему… ты молчишь? — выдохнула Илма, слеза скатилась по ее щеке и мгновенно замерзла. — Мать наша… что случилось? И тут лицо Илмы исказилось. Не болью. Ужасом. Чистым, немым, леденящим ужасом, который не имел человеческого источника. — Там… — ее голос стал тонким, детским. — Там кто-то… другой. Он смотрит. Он голодный. Он… переписывает твои письмена… стирает твое имя с камней… Она начала трясти головой, все быстрее и быстрее. — Нет, нет, нет… он здесь… в разрывах… в промежутках между твоим светом… ОН ЗДЕСЬ! Последние слова превратились в пронзительный, нечеловеческий визг. Илма схватилась за голову, ее пальцы впились в волосы, вырывая клочья. Она упала на колени, затем на бок, скорчившись калачиком. Из ее рта полилась пена, смешанная с кровью. Ее тело начало биться в конвульсиях, неестественно выгибаясь, будто невидимые руки ломали ее изнутри. — Прервите связь! Немедленно! — закричала Звездоломная. Ведьмы бросились вперед, пытаясь стереть кровавую спираль, повалить Илму на бок. Но было поздно. Конвульсии стихли. Илма замерла. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок, но в них не было ни света, ни разума. Только отражение того, что она увидела: бездонную, голодную пустоту, которая смотрела прямо на них через разлом в реальности. Ее рот беззвучно шевелился, повторяя одно и то же, пока одну из ведьм не вырвало прямо на пол от ужаса: — Ан… та… рес… Ан… та… рес… Имя, которого никто, даже сама Эллея , не должен был знать, повисло в воздухе, как смертный приговор и признание одновременно. Илма была еще жива. Но в ее глазах, в ее бессвязном бормотании, не осталось ничего, кроме эха того, что она узрела. Ее разум был выжжен, опустошен простым осознанием того, что за их богиней уже стоит другой, более древний и беспощадный голод. В ужасной тишине, нарушаемой лишь хрипом сумасшедшей и подавленными рыданиями других ведьм, Эллея почувствовала знакомое, ледяное прикосновение в своем сознании. Голос Антареса был спокоен и удовлетворен. — Видишь? Они попытались позвонить по старому номеру. А на том конце провода… теперь я. Первый контакт установлен. Паника посеяна. Теперь они будут метаться. И в своей панике совершат ошибки. Очень полезные для нас ошибки. Эллея смотрела на безумную Илму, которую уносили прочь, и чувствовала не жалость, а холодное понимание. Ковен больше не был монолитом. Он был раненым зверем, который начинает чувствовать зубы капкана. И следующим шагом будет либо бешеное рычание, либо попытка вырваться, отгрызая собственную лапу. В любом случае — хаос. А в хаосе легче всего охотиться.