Тот, кто исцелил короля

Иерусалим, лето 1184 года от Рождества Христова. Город горел в зное, как медный кувшин на раскаленных углях. Камни дышали жаром, и даже тени в узких улочках казались серыми и усталыми. Но в покоях короля было прохладно — толстые стены удерживали утреннюю свежесть, и лишь тонкие лучи солнца пробивались сквозь резные ставни, оставляя на полу золотистые полосы. Балдуин IV сидел на низком деревянном ложе, отвернувшись к стене. Его правая рука, скрытая под повязками, покоилась на подушке. Шестнадцать лет королевской власти, девятнадцать лет жизни, и почти половину из них — борьба с плотью, которая отказывалась ему подчиняться. — Ваше величество, — голос Тиберия был тих, но настойчив, — лекарь прибыл. Король не обернулся. Сквозь маску, скрывающую нижнюю часть лица, его дыхание звучало тяжело, с присвистом. — Еще один? — голос Балдуина был спокоен, но в нем слышалась усталость, которая глубже любой болезни. — Сколько их уже было, Тиберий? Франкские, сарацинские, византийские. Все со своими мазями и молитвами. — Этого рекомендовал госпитальер Рожер. Говорят, он спас его брата, когда того уже считали потерянным. — Говорят, — повторил Балдуин без насмешки, скорее с усталым согласием. — Что ж, пусть войдет. Чем больше лекарей увидят мою болезнь, тем меньше у них останется надежд, которые мне придется разбивать. Тиберий кивнул стражникам, и тяжелая дверь бесшумно открылась. Эгиль вошел в покои короля с такой тишиной, словно боялся потревожить сам воздух. Позже Балдуин будет вспоминать этот момент и удивляться тому, что первое, что он заметил — не лицо, не глаза, а руки. Тонкие, с длинными пальцами, покрытые сетью шрамов и неровных розовых пятен ожогов. Руки человека, который слишком часто ставил себя между больным и смертью. — Ваше величество, — голос был низким, мягким, без той подобострастной торопливости, к которой привык Балдуин. — Меня зовут Эгиль. Я пришел не с надеждой, а с делом. Король медленно повернулся. Маска скрывала его губы, но глаза — серо-голубые, пронзительные — впились в лекаря с той внимательностью, которую Балдуин редко кому оказывал. Эгиль стоял в полосе света, и солнечные лучи скользили по его темным волосам, собранным в низкий хвост, с выбивающимися у висков мягкими прядями до плеч. Лицо его было не просто красиво — в нем была какая-то спокойная, глубокая правильность черт, которую редко встретишь даже среди знатных родов. Но не это привлекло внимание короля. Балдуин смотрел в зеленые глаза — яркие, как изумруды, которые привозят с Востока, и в них не было ни жалости, ни страха, ни той лживой надежды, которую приносят с собой все остальные. — Без надежды? — переспросил Балдуин, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на интерес. — Надежда — это то, что принадлежит Господу, — спокойно ответил Эгиль, делая шаг вперед. — Мое дело — знания, руки и травы. Я не обещаю чуда, ваше величество. Я обещаю только то, что сделаю всё, что в человеческих силах. Тиберий, стоявший у двери, поджал губы — таких слов королю еще не говорили. Но Балдуин вдруг издал звук, который можно было принять за смех, если бы не его приглушенность сквозь маску. — По крайней мере, честен, — сказал король. — Это уже отличает тебя от большинства. Он протянул левую руку — здоровую, еще способную сжимать меч и держать поводья. Эгиль не бросился к ней с поспешностью, не опустился на колени с показным благоговением. Он просто шагнул ближе, взял руку короля своими израненными пальцами и замер, слушая пульс, вглядываясь в цвет кожи, в линию вен. Балдуин молча наблюдал за ним. Лекарь не торопился, не задавал лишних вопросов. Он просто слушал — телом, дыханием, той странной тишиной, которая исходила от него, как прохлада от колодца в самый жаркий день. — Можно? — спросил Эгиль, кивнув в сторону повязок на правой руке короля. — Можешь, — разрешил Балдуин, и в этом коротком слове прозвучало нечто большее, чем просто согласие. Что-то похожее на усталую покорность судьбе. Эгиль разматывал повязки медленно, бережно, и Балдуин видел, как его пальцы дрожат — не от страха, не от волнения, а от старой привычки рук, которые слишком много работали и слишком много страдали. Когда последний слой ткани упал, открыв изъеденную болезнью кожу, лекарь не изменился в лице. Ни тени отвращения, ни притворного сочувствия. Только легкое движение бровей — не удивление, скорее узнавание. — Я видел такое, — тихо сказал Эгиль, бережно поворачивая руку короля, рассматривая язвы под разными углами. — В Дамаске, два года назад. У старого купца, который приехал из Антиохии. А потом — у мальчика в Яффе, сына кожевника. Балдуин замер. — Ты видел это у других? — Да, ваше величество. — Эгиль поднял на него глаза, и в их зеленой глубине не было ни тени обмана. — Болезнь редкая, но не единственная в своем роде. Я изучал ее два года. Пробовал разные составы. Большинство не сработало. Но один... — он запнулся, словно не решаясь продолжать, но затем все же закончил: — Один дал результат. В комнате повисла тишина. Тиберий сделал шаг вперед, но Балдуин поднял руку, останавливая его. — Результат, — повторил король. — Какой именно? — Купец из Дамаска прожил на три года дольше, чем предсказывали его лекари. Мальчик из Яффы... — Эгиль помолчал. — Мальчик из Яффы жив до сих пор. Болезнь отступила. Не ушла полностью, но замерла. Балдуин смотрел на него долго, очень долго. В этом взгляде было всё — и надежда, от которой он так долго открещивался, и страх снова поверить, и что-то еще, более глубокое: узнавание человека, который не боится говорить правду, потому что правда — единственное оружие, которое у него есть. — Ты говоришь о том, чего не смогли сделать все лекари Иерусалима, — медленно произнес Балдуин. — Почему я должен верить тебе? — Не должны, ваше величество, — Эгиль опустил голову, но не в поклоне, а скорее в жесте уважения к чужой боли. — Можете проверить. Дайте мне месяц. Если не станет лучше — я уйду. И никогда больше не побеспокою вас. — А если станет лучше? Зеленые глаза встретились с серо-голубыми. — Тогда я останусь, ваше величество. На столько, на сколько понадоблюсь. Балдуин медленно кивнул, и в этом движении было что-то от королевского величия, несмотря на изуродованное тело и повязки, скрывающие лицо. — Месяц, — сказал он. — Но я предупреждаю, лекарь: я не из тех, кто легко обнадеживается. И не из тех, кто прощает ложь. — Я не лгу, ваше величество, — просто ответил Эгиль. — Ложь — плохое лекарство. Оно лечит страх, но убивает доверие. А без доверия нет исцеления. Эти слова повисли в воздухе, и Тиберий, который видел своего короля в самые разные мгновения, вдруг заметил то, чего не замечал уже давно: в глазах Балдуина зажглась искра. Слабая, едва теплящаяся, но живая.

***

Первая неделя стала испытанием для обоих. Эгиль поселился в маленькой комнате рядом с покоями короля — скромное помещение, которое быстро превратилось в нечто среднее между лабораторией и кельей. Столы ломились от склянок, ступок, высушенных трав, странных корешков и баночек с мазями, которые он готовил сам, часами растирая ингредиенты до нужной консистенции. Запах в комнате стоял такой, что стражи у дверей то и дело чихали и крестились. Но главное, что заметили все — сам король начал меняться. Каждое утро Эгиль входил в покои Балдуина, и каждое утро начиналось с одного и того же ритуала. Он молча опускался на колени у ложа короля, брал его изуродованную руку и начинал осторожно обрабатывать язвы своим составом — густой темно-зеленой мазью, которая пахла миррой, чем-то горьким и еще чем-то неуловимо сладким, как цветущий миндаль. Первые три дня Балдуин молчал, наблюдая за ним сквозь прорези маски. Но на четвертый день он заговорил первым. — Твои руки, — сказал он, когда Эгиль заканчивал перевязку. — Как ты их так? Эгиль замер, взглянув на свои ладони, испещренные шрамами. Свежие ожоги еще розовели, старые побелели, образуя причудливую сеть, похожую на русла пересохших рек. — Опыт, ваше величество, — тихо ответил он, продолжая работу. — Некоторые составы требовали нагревания. Некоторые — слишком долгого растирания. Бывало, я засыпал за работой, и руки сами падали в ступку. — И ты не боишься? — Чего, ваше величество? — Боли. Уродства. Эгиль поднял глаза, и Балдуин снова увидел эту странную спокойную глубину, которая не соответствовала молодости лекаря. — Боль — это язык тела, ваше величество. Оно говорит с нами, когда что-то не так. Игнорировать боль так же глупо, как игнорировать посланника, который принес важную весть. А уродство... — он помолчал, аккуратно закрепляя повязку. — Уродство — это то, что видят другие. Мне важно то, что я вижу сам. Балдуин долго молчал, и Эгиль уже подумал, что разговор окончен, когда король произнес: — Ты не смотришь на меня с жалостью. Это было не вопросом. Утверждением, которое ждало подтверждения. — Нет, ваше величество, — Эгиль убрал руки и сел, глядя на короля снизу вверх открыто и без страха. — Жалость — это когда человек смотрит на чужую боль и представляет себя на его месте. Я не могу представить себя на вашем месте, ваше величество. Я — лекарь. Мое место — здесь, у вашего ложа. И здесь я вижу не уродство, а задачу. Трудную, но выполнимую. Сквозь маску Балдуин не мог улыбнуться, но Эгилю показалось, что он увидел эту улыбку в глазах короля — легкое изменение их выражения, словно солнце выглянуло из-за туч. — Задачу, — повторил Балдуин. — Ты первый, кто назвал это задачей, а не крестом. — Крест несут, ваше величество. А задачу решают. В этот день Балдуин впервые съел больше обычного. А на пятый день он впервые за долгое время попросил принести ему свитки с отчетами — не для того, чтобы отдать распоряжения, а чтобы просто читать. Тиберий, наблюдавший за этим из тени, не сказал ничего. Но в его взгляде, устремленном на Эгиля, появилось то, чего раньше не было: уважение.

***

К концу второй недели произошло то, чего не ждал никто. Утром Эгиль вошел в покои короля и застал Балдуина стоящим у окна. Один. Без поддержки. Левая рука опиралась на подоконник, правая — замотанная в чистые повязки — безвольно висела вдоль тела. Но он стоял. Эгиль замер на пороге, боясь спугнуть это мгновение. — Я чувствую, — сказал Балдуин, не оборачиваясь. Голос его звучал иначе — в нем исчезла та приглушенная хрипота, которая появилась в последние месяцы. — В пальцах. Легкое покалывание. Как... как после того, как отсидишь ногу, и кровь возвращается. — Это хорошо, ваше величество, — тихо сказал Эгиль, подходя ближе. — Очень хорошо. Балдуин медленно повернулся. Свет падал на его лицо, и Эгиль впервые заметил, как сильно изменился король за эти дни — не телом, но чем-то другим. В его единственном открытом глазу (второй скрывала повязка) больше не было той пустоты, которая так пугала приближенных. Там был свет. — Я знаю, что это хорошо, — сказал Балдуин, и в его голосе вдруг прозвучала насмешка — легкая, почти мальчишеская. — Я король, я всё знаю. Эгиль не сдержал улыбки. Это было первое мгновение, когда он позволил себе расслабиться в присутствии короля, и Балдуин заметил это. — Ты улыбаешься, — сказал он. — Я не видел, чтобы ты улыбался. — Простите, ваше величество, — Эгиль опустил голову, но улыбка не исчезла. — Я не хотел... — Не извиняйся, — перебил Балдуин. — Улыбайся чаще. В этом городе слишком мало улыбок. Он помолчал, глядя в окно, на золотые купола Иерусалима, и добавил тише: — Особенно у моего ложа.

***

С этого дня что-то изменилось. Не в лечении — лечение шло своим чередом, Эгиль строго соблюдал все процедуры, менял составы, проверял реакцию кожи, записывал результаты в толстую книгу, которую всегда носил с собой. Изменилось что-то в их общении. Балдуин стал задавать вопросы. Сначала о лечении — о травах, о составах, о том, почему одни ингредиенты работают, а другие нет. Эгиль отвечал подробно, с той спокойной обстоятельностью, которая отличала его речь. Потом король начал спрашивать о прошлом лекаря — откуда он, где учился, как попал в Иерусалим. Эгиль рассказывал скупо, но без утайки. Отец — кузнец в Шотландии, мать умерла рано. Врачеванию учился у старого монаха, который заметил в мальчике странную тягу к травам и болезням. Потом были годы скитаний, везде он искал знания, учился у лекарей-арабов в Дамаске, у еврейских врачевателей в Каире, у старых знахарок в горах Ливана. — Я хотел понять, — говорил Эгиль, растирая в ступке очередной состав, — почему одни и те же болезни убивают одних и щадят других. Почему то, что помогает одному, бесполезно для другого. Я думал, что если найду ответ, то смогу лечить всех. — И нашел? Эгиль покачал головой. — Я нашел только то, что ответа нет. Или он слишком велик для одного человека. Но я понял другое: нельзя лечить тело, не видя человека. Болезнь — это не враг, которого нужно победить. Это... — он запнулся, подбирая слова, — это часть пути. И моя задача не сражаться с ней, а помочь человеку пройти этот путь с наименьшими потерями. Балдуин смотрел на него долго, и в его взгляде было что-то новое — не просто интерес короля к подданному, но что-то более личное. — Ты не похож на других, Эгиль, — сказал он наконец. — Ты говоришь о болезни так, словно это... старый знакомый. — Потому что так и есть, ваше величество, — Эгиль поднял на него свои зеленые глаза, и в них не было ни вызова, ни раболепия. Только спокойная уверенность. — Болезнь приходит не как враг. Она приходит как испытание. И тот, кто проходит его достойно, становится сильнее духом, даже если тело слабеет. Балдуин долго молчал, а потом тихо спросил: — Ты веришь в это? Или говоришь, чтобы утешить короля? Эгиль отложил ступку и посмотрел на Балдуина прямо, без страха. — Я не умею утешать, ваше величество. Я умею только говорить правду. И правда в том, что вы — самый сильный человек из всех, кого я встречал. Я видел здоровых воинов, которые ломались от малейшей боли. Я видел стариков, которые проклинали Господа за седину в волосах. А вы... вы правите королевством, когда каждый день вашего тела — битва. Вы — король, ваше величество. И никакая болезнь не сделает вас меньше, чем вы есть. В комнате стало очень тихо. Балдуин смотрел на Эгиля, и в его глазах что-то дрожало — то, что он привык скрывать за маской, за властью, за суровой необходимостью быть королем. — Ты странный человек, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучала неожиданная теплота. — Ты пришел как лекарь, а говоришь как... я даже не знаю кто. — Может быть, друг, ваше величество? — тихо спросил Эгиль, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Если вы позволите. Балдуин медленно протянул левую руку — здоровую, сильную. Эгиль взял ее своими израненными пальцами, и это пожатие длилось дольше, чем требовал этикет. — Позволю, — сказал Балдуин. — Позволю.

***

Дни шли, и лечение давало плоды, которые поражали даже самых скептичных придворных. Язвы на руке короля перестали гноиться, воспаление спало, и Балдуин мог не только стоять, но и ходить по комнате без посторонней помощи. Боли стали слабее, и король начал спать ночами, не просыпаясь от крика, который раньше никто не слышал. Но главное — изменился сам Балдуин. Он стал чаще выходить к людям. Не на официальные приемы, нет — он был слишком умен, чтобы показывать свое состояние врагам, которые только и ждали слабости. Но он стал появляться в саду, сидеть на солнце, наблюдать за тем, как его воины тренируются на плацу. Он даже взял меч в левую руку — слабый, неуверенный удар, но это был удар. И везде, где появлялся король, рядом был Эгиль. Они много говорили. О медицине, о политике, о вере, о том, что такое справедливость и можно ли быть милосердным правителем. Балдуин поражался глубине знаний лекаря — тот читал Гиппократа и Галена, знал трактаты Авиценны, мог цитировать Библию и Коран с одинаковым уважением к обоим текстам. — Ты не похож на христианина, — заметил однажды Балдуин, когда они сидели в саду, и Эгиль проверял его пульс. — Я похож на того, кто ищет истину, ваше величество, — спокойно ответил Эгиль. — Христос сказал: «Блаженны миротворцы». Разве мир между людьми не начинается с мира в душе? А мир в душе — с принятия того, что мы все — дети одного Бога, как бы мы его ни называли. — Епископы бы тебя сожгли, — заметил Балдуин, и в его голосе прозвучала усмешка. — Пусть сжигают, — Эгиль улыбнулся, и солнце заиграло в его темных волосах. — Мое тело уже горело. Мою душу они не достанут. Балдуин посмотрел на его руки — на шрамы, на следы ожогов, которые теперь, когда Эгиль перестал скрывать их, казались частью его, как ствол старого дерева покрыт шрамами от ударов молнии. — Почему ты это делаешь? — спросил вдруг король. — Почему ты лечишь людей? Не ради денег — я знаю, ты отказываешься от платы, когда больные бедны. Не ради славы — ты не ищешь почестей. Так зачем? Эгиль задумался. Его зеленые глаза смотрели куда-то вдаль, на горы Моава, которые синели на горизонте. — Когда мне было десять, мой отец поранился в кузнице, — сказал он тихо. — Рана загноилась, и он начал умирать. Местный лекарь сказал, что ничего не может сделать и взял деньги за приём. А старый монах, который жил на окраине, пришел, промыл рану, наложил какие-то травы и... мой отец выжил. Я спросил монаха: «Как ты это сделал?» А он ответил: «Я просто помог его телу вспомнить, как быть здоровым». И я понял, что хочу быть тем, кто помогает телу вспоминать. Он помолчал, а потом добавил: — Каждая болезнь — это забвение. Тело забывает, как быть собой. Моя задача — напомнить ему. И если я могу это сделать для одного человека, для двух, для десяти — значит, моя жизнь не напрасна. Балдуин смотрел на него, и в глазах короля было что-то, чего Эгиль не мог определить. Не благодарность — благодарность была бы слишком простой. Это было что-то более глубокое: узнавание родственной души. — Ты говоришь о теле, — медленно произнес Балдуин, — но лечишь не только тело. Эгиль опустил глаза. — Тело и душа — одно, ваше величество. Нельзя лечить одно, забыв о другом. С этого дня Балдуин стал называть Эгиля по имени. Не «лекарь», не «ты», а просто — «Эгиль». И каждый раз, когда это имя слетало с губ короля, в нем слышалась не власть, а нечто большее.

***

Месяц, который Эгиль выпросил для испытаний, подходил к концу. Результаты превзошли все ожидания. Болезнь отступила — не исчезла, Балдуин понимал это лучше других, но она замерла, словно зверь, который на время насытился. Король мог ходить без посторонней помощи, спать по ночам, даже носить меч на поясе — больше для вида, чем для дела, но сам факт этого был важен. В последний день месяца Балдуин собрал совет. Не официальный — только самые близкие: Тиберий, Райнальд де Шатильон (которого он не любил, но вынужден был терпеть), епископ Ираклий и Эгиль. — Я принял решение, — сказал король, сидя в кресле, которое раньше не мог занимать без посторонней помощи. — Эгиль остается моим личным лекарем на неопределенный срок. Райнальд скривился, но промолчал. Ираклий поджал губы — ему не нравилось, что лекарь слишком близок к королю и имеет на него влияние. Но Тиберий кивнул с удовлетворением. — Более того, — продолжал Балдуин, и в его голосе зазвучали твердые нотки, — я жалую Эгилю звание главного лекаря Иерусалимского королевства с правом открыть собственную лечебницу при госпитале Святого Иоанна. Эгиль, стоявший у стены, сделал шаг вперед. — Ваше величество, я благодарен за честь, но лечебница... — Не обсуждается, — перебил Балдуин, и в его голосе прозвучала легкая усмешка. — Ты говорил, что хочешь лечить не только королей, но и простых людей. Я даю тебе такую возможность. Он посмотрел на Эгиля, и на мгновение их взгляды встретились. В глазах короля было что-то, что Эгиль научился понимать за этот месяц: уважение, доверие и — да, это было очевидно — привязанность. Когда совет закончился и все разошлись, Балдуин жестом остановил Эгиля. — Останься. Они остались вдвоем. Солнце садилось за стенами Иерусалима, и комната наполнилась золотистым светом, который делал всё вокруг мягким и чуть печальным. — Ты выполнил свое обещание, — сказал Балдуин. — Тебе же лучше. — Вам стало лучше, ваше величество, — поправил Эгиль. — Нам, — тихо сказал король, и в этом коротком слове было столько значения, что Эгиль почувствовал, как к горлу подступает ком. — Мне стало лучше. Я не чувствовал себя так... уже очень давно. Ты дал мне не только лекарство, Эгиль. Ты дал мне время. А время — это единственное, что действительно принадлежит королю. Он протянул руку, и Эгиль подошел ближе, опускаясь на колени перед королем не как подданный перед властителем, а как человек, который признает в другом человеке что-то большее, чем титул. — Я останусь, ваше величество, — сказал он тихо. — На столько, на сколько понадоблюсь. Балдуин положил руку на его плечо — израненное, покрытое шрамами, но крепкое. — Ты нужен мне, Эгиль, — сказал король, и в его голосе впервые прозвучало что-то личное, человеческое, не прикрытое маской власти. — Не как лекарь. Как... — он запнулся, словно подбирая слово, которое не было частью его королевского лексикона. — Как человек, рядом с которым я могу быть не королем. Просто... собой. Эгиль поднял голову, и их глаза встретились. Зеленые и серо-голубые. Шрамы на руках и шрамы на лице, скрытые маской. Молодой король и молодой лекарь, которые нашли друг друга в городе, где каждый день мог стать последним. — Вы всегда можете быть собой, ваше величество, — тихо сказал Эгиль. — По крайней мере, со мной. Балдуин медленно кивнул, и в этом кивке было что-то окончательное — не прощание, а обещание. Обещание того, что отныне они будут идти по этому пути вместе. Король и лекарь. Два человека, которые слишком хорошо знали цену боли, чтобы бояться правды. За окнами Иерусалим погружался в сумерки, и где-то вдали слышался призыв муэдзина, смешиваясь с колокольным звоном. В этом городе, где сталкивались миры, где каждый камень был пропитан кровью и молитвами, двое молодых людей нашли друг друга. И это было, возможно, самым большим чудом из всех, которые случались в этих стенах. — Расскажи мне, — сказал Балдуин, откидываясь в кресле, — о той мази, которую ты готовишь для меня. Какие в ней травы? Эгиль улыбнулся — той спокойной, теплой улыбкой, которая делала его лицо по-настоящему прекрасным. — Мирра, ваше величество. Ладан. Корень солодки. И немного... — он запнулся, — немного того, что я нашел в горах Ливана. Траву, которую местные называют «Слеза солнца». — «Слеза солнца», — повторил Балдуин. — Красивое название. — Она помогает телу вспомнить, как быть здоровым, — тихо сказал Эгиль. — Как говорил старый монах. Балдуин посмотрел на свои забинтованные руки, потом на руки лекаря — израненные, в шрамах, но сильные и живые. — Ты лечишь меня, Эгиль, — сказал он, — но кто лечит тебя? Эгиль опустил глаза, и впервые за этот месяц Балдуин увидел на его лице не спокойствие, а что-то другое — уязвимость. — Моя работа, ваше величество, — ответил он. — Когда я вижу, что кому-то становится лучше, мои раны заживают сами. Балдуин долго молчал, а потом сказал то, что не говорил никому: — Ты не должен быть один, Эгиль. Я знаю, что такое быть одиноким среди тысяч людей. Не позволяй этому случиться с тобой. Эгиль поднял глаза, и в их зеленой глубине что-то дрогнуло. — Я не один, ваше величество, — тихо сказал он. — У меня есть вы. В комнате стало очень тихо. Солнце окончательно ушло за горизонт, и только последние лучи золотили край окна, прежде чем погаснуть. — Тогда мы оба не одиноки, — сказал Балдуин, и в его голосе не было ни капли насмешки, только спокойная, твердая уверенность. — И это, возможно, лучшее лекарство из всех, что ты принес.

***

Шли годы. Балдуин IV, прозванный Прокаженным королем, правил Иерусалимом с твердостью и мудростью, которые заставляли замолкать даже самых злобных врагов. Болезнь не ушла — она ждала, но благодаря стараниям Эгиля, она отступала снова и снова, каждый раз оставляя королю немного времени. Времени, чтобы править, чтобы сражаться, чтобы быть. Эгиль построил лечебницу при госпитале Святого Иоанна — место, куда мог прийти любой, независимо от веры и богатства. Говорили, что сам Саладин посылал к нему своих людей за лекарствами, и Эгиль никому не отказывал. За это его ненавидели фанатики, но любили простые люди. Но главное — рядом с королем всегда был человек, который видел в нем не только правителя, не только воина, не только больного, но человека. И когда силы оставляли Балдуина, когда боль становилась невыносимой, когда мир сжимался до размеров ложа и собственного дыхания — рядом были израненные руки лекаря, спокойный голос и яркие зеленые глаза, в которых не было жалости, но было всё, что важнее жалости: преданность, мужество и любовь. Любовь, которую не называют вслух, но которая слышна в каждом вздохе, в каждом прикосновении, в каждой минуте, украденной у смерти. Они шли по этому пути вместе — король и лекарь. И даже когда пески времени поглотили их имена, в старых хрониках осталась запись, сделанная рукой одного из монахов: «В те годы при дворе короля Балдуина был лекарь по имени Эгиль, муж искусный в своем деле и праведный душой. Говорят, король любил его больше всех своих советников, ибо видел в нем не слугу, а друга. И когда болезнь короля отступала — а отступала она благодаря трудам Эгиля — в городе наступал мир, ибо сердце короля, умиротворенное присутствием друга, не искало войны». А что еще нужно человеку, который знает, что время его сочтено? Только тот, кто сделает это время достойным.