Шепот чёрных песков

Когда еще не существовало ни рода человеческого, ни полноводных рек, ни даже самого солнца, что ныне озаряет небосвод, мир представлял собой лишь одно бесконечное Небытие. Это был Хаос — не просто пустота, а оглушающий, всепоглощающий вихрь. Он клокотал беззвучными криками, сотрясался от разрушений, не знающих пощады, и дышал смертью, у которой нет лица. В этом первозданном аду, где время рассыпалось в пыль, а пространство было искорежено, сумел вырваться первый проблеск воли. Им стал Ра. Его горящие ярким пламенем волосы впервые за вечность осветили мрак, подобно факелу, зажженному в бездонной пропасти. Божественная сила и несгибаемый дух помогли ему не раствориться в сумасшедшем гуле, не потерять себя в этой какофонии вечности. Но Хаос нельзя было уничтожить или рассеять, как туман. Он вечен. И тогда, приняв единственно верное решение, Ра заключил его в себе самом, став первым и самым могущественным сосудом во всей истории вселенной. Многие столетия, исчисляемые тысячелетиями пустоты, Ра парил в безмолвии. Его энергетическая оболочка, сотканная из чистого света, была цела, но разум спал тяжелым сном, погруженный в изнурительную борьбу с бездной внутри. Шла вечная война, где поле боя было размером с душу бога. Но однажды энергия достигла своего предела. Она готова была взорваться, разорвать своего носителя в клочья и выпустить Хаос на свободу, чтобы тот вновь затопил собой всё сущее. В этот миг отчаяния сосуд вспыхнул невиданным доселе светом. Вибрация этой вспышки, подобно удару гигантского колокола, разнеслась по всем уголкам живого, что только зарождалось в мыслях мироздания. И в тот же миг непроглядную тьму озарила яркая звезда. Так проявилась воля Ра — великое Солнце. Оно повисло над пустотой, проливая живительные лучи. Оно подавляло тьму своим жаром, даруя своему хозяину силу для дальнейшей борьбы. Это сияние стало его оружием и его щитом. Ра сумел справиться с бурей внутри и на третий век очнуться ото сна. Открыв глаза и устремив взор на бескрайнюю пустошь, он долго бродил по земле, которая теперь лежала под ним, изучая своё новое пристанище. Это был мир контрастов. Бескрайнее небо над головой, еще хранившее память о мраке, и бесконечная земля внизу. Жар пустыни, расстилающейся до самого горизонта, нестерпимо мучил бога, привыкшего к прохладе пустоты. Раскаленный песок обжигал ноги, и в минуту великой печали и усталости бог пролил свою золотую кровь на иссушенную, потрескавшуюся землю. И там, где золото крови касалось праха, из ничего возникло русло. Оно росло, ширилось и наполнялось живительной влагой. Так Ра создал священный Нил. Могучая река серебряной лентой рассекла бескрайние пески, даря почве долгожданное плодородие. Вода, рожденная от крови бога, несла в себе жизнь. Через некоторое время по берегам Нила, словно по мановению руки, начали пробиваться первые ростки, превращаясь в величественные оазисы. Прохладные тени финиковых пальм и изумрудная зелень травы стали убежищем для зверей, вышедших из пустыни. Животные, чей разум и тела были заражены остаточными флюидами Хаоса, испив воды из священной реки, исцелялись. Так было положено начало новой эре. Но даже после этого Ра не мог найти покоя. Он бродил по цветущим берегам, наблюдая за стадами исцеленных антилоп, за шелестом листьев, за тихим плеском воды. Он долго думал над своим творением, и на седьмой век своего существования воплотил самые сокровенные задумки. Взял он глину с берегов Нила, смешал её с солнечным светом и дыханием жизни и создал людей — по своему образу и подобию. Он поселил их в плодородной долине, даровал им Нил для воды и солнце для тепла, и начал следить за течением жизни, что наконец-то воцарилась на земле. Шли годы. Люди строили хижины, возделывали поля, рожали детей. Но созидательной силы Ра стало не хватать. Ноша Творца, наблюдающего за каждым колоском и каждым вздохом, с каждым годом становилась всё тяжелее, а прогресс человеческий рос неумолимо. Тогда, чтобы сохранить равновесие, бог сотворил себе двух братьев, что разделили бы с ним тяготы течения жизни. Одного он назвал Гебом и даровал ему всю мощь земной тверди, чтобы тот следил за урожаями и разломами почвы. Второго нарек Гором и вручил ему бескрайний простор неба, чтобы тот управлял ветрами и звездами. Так каждый из них начал властвовать в своей стезе, и мир обрел первые три опоры. От людей же сам Ра научился многому, чего не ведал в своем одиноком парении среди звезд. Он видел, как люди пашут землю, и постиг сельское хозяйство. Слышал их разговоры у костров и научился общению. Наблюдал за тем, как женщина заботится о мужчине, и познал ведение быта. И однажды он увидел любовь. Это земное чувство, такое хрупкое и простое на первый взгляд, не поддавалось его божественному восприятию. Оно даровало жизненную энергию извне, питая душу не мощью вселенной, а теплом другого существа. И душа самого Ра, измученная вечной битвой с Хаосом внутри, впервые за вечность обрела не покой, но сладкое томление. Уже через десятилетие, наполненное этим новым чувством, он сотворил существо, которое назвал возлюбленным. И была в том творении такая красота, какой не удостоится ни одно живое существо ни до, ни после во всей вселенной. Идеал. Осирис. Черты его лица были совершенны, как сама гармония, а взгляд глубок, как воды Нила в половодье. Его темные смоляные волосы ниспадали по плечам, переливаясь на солнце. Тело его было изресовано изящными, благородными узорами рун, что светились в лунном свете. Он являлся воплощением всего, чего искренне желал Ра. Да вот только творение, наделенное душой и совершенной свободой, не стало покорной куклой в руках создателя. Осирис смотрел на мир своими глазами, и в его сердце жила собственная воля. В ту же пору в Египте начались великие духовные проблемы. Люди, созданные из глины и света, были смертны. Они умирали, но души их оставались на земле. Не было у этих душ ни проводника, который отвел бы их к покою, ни карателя, что наказал бы грешников. Они — прозрачные, стонущие тени — десятками тысяч сновали по полям и городам Египта. Когда же разум такой души, лишенной цели и пути, совсем растворялся в отчаянии, она сходила с ума, превращаясь в озлобленного призрака. Их безумные крики, полные тоски и злобы, проникали всюду. Они эхом отдавались не только в мире живых, но и в самом сердце Ра. На этот вой откликался заточенный в нем Хаос. Бездна внутри бога встрепенулась, всколыхнулась, почуяв родную стихию безумия снаружи. Это должно было стать первым концом всего сущего. Неумолимая катастрофа воцарилась над Египтом: небо заволокло тучами, Нил окрасился в багровые тона, а песок застонал под натиском неупокоенных мертвецов. И тогда Осирис шагнул навстречу этой тьме. Он стал тем самым долгожданным маяком для душ. Его совершенство, его таинственный мертвый свет оказались сильнее любой тьмы. Всего за один месяц он сумел навести порядок в этом непрекращающемся стоне. Он провожал праведных и карал грешных. Ни одна душа не была оставлена без внимания. Месяц. От луны до луны. Ра смотрел на это деяние, и его сердце, переполненное ранее лишь восхищением перед красотой творения, наполнилось глубоким уважением к величию духа Осириса. В знак признания и благодарности за спасение мира, Ра простер руку над землей и даровал Осирису царство мертвых — бескрайний и таинственный Дуат, где отныне души людские обретут свой вечный покой или вечные скитания под мудрым присмотром своего нового владыки. ____________________________________ Легкий ветер колыхнул легкие занавеси, впуская в покои аромат цветущих акаций и далекую прохладу вечереющего Нила. Осирис отложил тяжелый фолиант на резной столик из черного дерева и повел плечом, отчего тонкая ткань его одеяния соскользнула, обнажив край замысловатой татуировки, уходящей вглубь. —Вечно они всё приукрашивают. - усмехнулся Осирис и перевёл взгляд на Тефнут. —Разве было не так, повелитель? Эту историю знает весь Египет. Хроники сотворения мира. —Красиво рассказано, но пожалуй хорошо, что вы не застали то время. —взгляд Осириса стал далёким, глубоким, будто бы он снова проживал те роковые дни в памяти. Тефнут улыбнулся краешком губ и опустил глаза. Юноша был одним из трех наложников, обещаных сынам солнца. Когда-то в далёком прошлом он пришёл в храм этой благородной семьи со своими братьями. Юные, грязные, голодные мальчики, ему на тот момент еле-еле 15, среднему из братьев-Маат около 10, Амаунет был совсем крошечным у него на руках, даже для своего возраста семи лет. И Осирис впустил их. Впустил трёх бездомных богов в обитель Солнца. Отогрел, откормил и воспитал. Разумеется, не за просто так. В ту ночь Осирис поставил условия, оглядывая детей чуть отстраненно. ~~~~"Настанет день и каждый из вас будет подарен сыну Солнца. До тех пор вы принадлежите мне. Служить будете верой и правдой." ~~~~~~ —Скоро разлив Нила.. -тихо подметил бог плодородия и влаги. Его волосы задрожали от легкого дуновения теплого вечернего ветра. —Я волнуюсь перед брачной церемонией... —Отчего же дитя? - удивленно спросил владыка Дуата, приподняв брови. Он знал что Тефнут не тот, кто будет делать драму из ничего. —Нас увидят тысячи глаз.. Не просто увидят, они будут разглядывать, искать малейшие изъяны. Мы должны будем открыть лики и своим будущим благоверным. За сокрытою вуалью жилось спокойно. На нас дозволено было смотреть лишь вам и Солнцу. Это наш первый выход в свет. Теплая ладонь Осириса легла на плечо Тефнута — жест, в котором смешались властность и та редкая нежность, что он позволял себе лишь по отношению к детям. Пальцы, унизанные золотыми перстнями с ляпис-лазурью, чуть сжались, ощущая напряжение, застывшее в теле юноши. — Глупый, — выдохнул Осирис почти беззлобно, и в темных глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее тепло. — Ты боишься глаз, которые будут искать изъяны? Посмотри на меня. Тефнут поднял взгляд. Владыка Дуата сидел перед ним вполоборота, и вечерний свет, льющийся из высокого окна, играл на бледной коже, подчеркивая совершенство линий. Осирис не был создан для того, чтобы его разглядывали — он был создан, чтобы им любовались, и разница эта была огромна. — Я — главное украшение этого храма, — голос Осириса звучал ровно, с той особенной интонацией, когда он говорил очевидные для себя вещи. — И при этом я — его хозяин. Ткани и золото лишь подчеркивают то, что уже существует. Если ты боишься, что люди увидят несовершенство, значит, ты сомневаешься в моем выборе. Он убрал руку и отвернулся к окну, за которым Нил медленно наливался багрянцем заката. — Твоя задача не соответствовать их ожиданиям, твоя задача — держать лицо. Даже когда они будут шептаться, кто-то, быть может, будет озабоченно рассматривать. Ты на вершине иерархии—будущий благоверный сына Солнца. Значит и требования к тебе как к искуссной работе. Но волноваться глупо, ты умен и обучен всему, что от вас требуется. Я в тебе не сомневаюсь. Тефнут молчал, переваривая слова. В них не было утешения в привычном смысле — Осирис вообще не умел утешать, он умел лишь ставить все на свои места, обнажая суть вещей. И от этого становилось спокойнее. — Позвольте спросить, повелитель, — голос Тефнута звучал тихо, но твердо. — Вы сами, когда становились супругом Ра... вы боялись? Вопрос повис в воздухе. Слишком личный, слишком дерзкий для наложника, пусть и приближенного. Тефнут уже мысленно приготовился к холодному взгляду или колкой фразе, которая поставит его на место. Но Осирис вдруг усмехнулся — тихо, почти беззвучно, одними уголками губ. — Я? — он повернул голову, и смоляные локоны скользнули по обнаженному плечу. — Я боялся, что он окажется скучным. Представь мое разочарование, если бы создатель всего сущего, победитель Хаоса, оказался пресным, как лепешка без соли. В темных глазах мелькнул опасный огонек. — К счастью, он меня не разочаровал. До сих пор не разочаровывает. Он сказал это с такой естественной уверенностью, словно речь шла о погоде. И в этой фразе уместилось все: и вековая игра, и глубочайшее уважение, и та особая динамика их союза, где каждый знал свою роль и наслаждался ею. Снаружи послышались шаги — тяжелые, уверенные, принадлежащие кому-то, кто не привык красться или спрашивать разрешения. Осирис мгновенно изменился в лице: маска надменного спокойствия сменилась чем-то более живым, почти человеческим. Губы тронула едва заметная улыбка. — Говоришь о своём муже за его же спиной, душа моя? — голос Ра раздался от входа, наполняя покои вибрацией, от которой, казалось, сами стены начинали светиться изнутри. Солнце собственной персоной вошло в комнату. Его огненные волосы, казалось, вобрали в себя последние лучи заката, а золотистая кожа мерцала в полумраке. Он выглядел расслабленным, но во взгляде читалось то особенное внимание, которое он приберегал только для одного существа во вселенной. — Я говорил, что ты до сих пор меня не разочаровал, — Осирис даже не повернул головы, продолжая смотреть в окно, но в голосе появились те нотки, которые Тефнут слышал крайне редко — мягкие, почти мурлыкающие. — Хотя сегодня за обедом ты был близок к этому. Рыба оказалась пересолена. Ра рассмеялся — громко, открыто, запрокидывая голову. Этот смех заполнил пространство, вытесняя остатки напряжения. — О, я обязательно запомню. Казню повара. — Не смей, — Осирис наконец повернулся. — Он единственный, кто умеет делать те божественные лепешки с медом. Я скорее позволю тебе пересолить рыбу, чем лишусь их. Они смотрели друг на друга — идеал и его создатель, и в этом взгляде было столько веков, что Тефнут почувствовал себя почти лишним. Почти. — Тефнут, — Ра перевел взгляд на юношу, и тот мгновенно склонил голову. — Ты сегодня ужинал с нами? Не припомню тебя за столом. — Я не был голоден, светлейший. — Врешь, — добродушно констатировал Ра. — У тебя под глазами тени. Ты опять работал до рассвета? Осирис, ты совсем загонял мальчика. — Он сам себя загоняет, — отрезал владыка Дуата, но в голосе не было недовольства. — Иди, Тефнут. Найди братьев. У вас осталось последние несколько дней перед церемонией — проведите их с пользой. Я приглашу вас как только наряды будут готовы. — Слушаюсь, повелитель. Тефнут покинул покои, бесшумно ступая по прохладному камню. За спиной остались голоса — тихие, переплетающиеся, полные той интимности, которая не предназначена для чужих ушей.