Поэмы

***

Одинокое солнце горит Ждёт луну уже тысячи лет Но восходит она в темноте Лишь покуда рассеется свет «Солнце» — Перемотка

      У Нила Перри жилистое тело, острые плечи, а кожа на спине, вечно напряжённой, покрыта россыпью мелких родинок, напоминающих блестящее разбитое стекло в детской песочнице. Он не слишком худой, но явно имеет лёгкий недовес для своего немалого возраста. Ему следует больше есть, меньше нервничать и чаще отдыхать. Организм требует именно этого, что показывает эдаким протестом: сонливостью, мешками под глазами, мелкими прыщами на лице, прыщах и спине, а ещё постоянной дрожью, возникающей к месту и не к месту. Бунт убедительный, но не для Нила.       Его оголённую спину жадно рассматривает Тодд, не рискуя прикасаться, будто пребывая в страхе, что от малейшего контакта Нилу станет только хуже. Он не хрупкий, не слабый и не жалкий. Он просто выглядит невероятно замученным и сонным. От него не хочется требовать помощи с домашней работой, объяснения новой темы по химии, прикосновений, романтики, разговоров по душам и секса.       Тодду ничего из этого не нужно.       Он просто смотрит на острые плечи, водит по ним пальцами, рисуя невидимые узоры вокруг родинок и мелких прыщей. Их становится особенно много, когда Нил нервничает из-за контрольных, верит, будто слишком плохо написал тест, а ещё после разговоров с отцом. Тот, кажется, высасывает из Нила жизненные силы и превращает в ходячий труп, пребывающий на грани истерики.       Нил не плачет после разговоров с отцом, не жалуется на него, просто иногда говорит, как сильно скучает по спокойствию. Что имеется в виду под этим «спокойствием» никто не знает, в том числе и сам Нил.       Он ищет спокойствия, возможности ничего не делать и не испытывать невыносимое чувство вины, что давит на плечи тяжёлым грузом и, кажется, с минуты на минуту сломает их на несколько частей.       Иногда Нил считает, будто ничего не достоин, потому что недостаточно хорош, при этом его требования к другим невероятно низкие. Он не считает себя лучше других, просто верит, будто все имеют право на ошибку, но только не он, а причину, по которой является эдакой белой вороной, уже не помнит.       Наверное, этот принцип вбил в голову отец, сделал всё, чтобы клеймо «лучше и больше» отпечаталось в мозгу сына.       Тот хорош во многом, но не идеален.       По своим меркам.       А для Тодда — само воплощение идеала.       Тодд смотрит на Нила, ловит каждое его движение и искренне восхищается, думая, как же повезло быть знакомым с таким человеком.       Он хорош не только с моральной точки зрения, но и с внешней. Его тело прекрасно, его хочется трогать и целовать, целовать…       Тодд осторожно садится рядом с Нилом, лежащим на кровати без пижамной рубашки, в одних штанах. Спина немного напряжена, а россыпь родинок так и манит коснуться к ней. И Тодд поддаётся этому желанию.       Он осторожно касается пальцем чужой кожи, видит, как Нил немного вздрагивает, но быстро успокаивается. Он выдыхает, поворачивает голову в сторону соседа по комнате и устало улыбается.       — Нравится? — Нил выгибает бровь.       В голосе нет ни намёка на злобу или ехидство, зато имеется безграничная нежность, в которой так и хочется раствориться.       — Очень, — смущённо и тихо говорит Тодд.       Он обводит пальцем родинки, проводя невидимые линии между ними в попытках найти всё новые и новые созвездия. Нил от такого слабо и тихо смеётся: ему приятно и совершенно не страшно так открыто лежать перед Тоддом.       Он облизывает губы, поджимает их и жадно всматривается в мелкие шрамы, оставленные от падения на траву и лёд. Они уже успели побелеть, почти сойти на нет, но всё равно прикосновения к ним пропитаны осторожностью и особенным трепетом, будто один резкий жест способен всё разрушить.       Плечи у Нила, правда, острые.       «Ему нужно больше есть» — думает Тодд, но вслух ничего не говорит, знает — Нил ест не так много из-за вечной тошноты, вызванной переживаниями из-за учёбы и будущего. О нём молодые люди стараются лишний раз не думать.       Зачем?       Будущее туманно, а настоящее помогает насладиться друг другом, провести бок о бок время и забыть о кровоточащих душевных ранах. Возможно, молодые люди помогают и залечить их, но не полностью.       — Хочешь массаж сделаю? — Внезапно даже для самого себя говорит Тодд, начав ещё больше робеть.       — Хочу, — Нил беззлобно усмехается.       Он довольно мычит, когда руки Тодда начинают осторожно мять кожу. Мышцы наконец расслабляются, а голову покидают тревожные мысли. В мире Нила больше нет четвёрки по химии, недавнего скандала с отцом, недосягаемости театра.       Всё уже неважно.       Важен только Тодд, его прикосновения и тепло

***