Поэмы

***

You look so tired, unhappy

Bring down the government

They don't, they don't speak for us

«No Surprises» — Radiohead

      Плакать можно от злости, счастья, бессилия, горя, паники, страха и облегчения. На самом деле, слёзы — есть постоянно, просто иногда их слишком много. Порой глаз для выхода им недостаточно, потому они стремятся вытечь через нос. Люди ошибочно называют это соплями, но Нил знает — это именно слёзы. Человечество способно плакать через нос, выжить после падения с тринадцатого этажа и умереть, подавившись условным огурцом.       Про слёзы Нил знает много: в одном из учебников по анатомии, ставшем подарком на день рождение, была целая глава, посвящённая слезам. Расписано всё было сухо, скучно и строго по делу, ничего художественного, того, что могло бы по-настоящему зацепить, приковать цепями интереса к страницам и не отпускать. Нил читал, потому что должен был это сделать, а конспектировал по той же причине, правда, потом на отдельном листке позволил себе вольность и расписал за один присест мысли касательно слёз и их природы. Начал с биологии, закончил откровенным юношеским романтизмом, а потом перечитывал записи, поджимал губы, озирался в сторону открытой двери и надеялся, что отец не зайдёт в комнату и не увидел это безобразие. Непонятно почему, Нил не разорвал записи, а сложил их в несколько раз и спрятал в едва заметную дыру в сумке, которую потом сам слабо зашил, чтобы иметь доступ в любой момент достать и перечитать всё. Наверное, так вылился бунт, желание сделать что-то вопреки воле отца и даже не говорить ему об этом.       Чего Нил не знал, так это то, что можно плакать поначалу от безграничного счастья, а после от бесконечного горя с промежутком в несколько часов. Около восьми часов Нил был искренне счастлив, а потом всё оборвалось. Оно рухнуло оглушительно, будто кто-то снёс многоэтажное здание или взорвал стеклянный магазин. Треск резал уши, сердца и другие внутренности, а пыль попадала в глаза, застилала их пеленой слёз.       Пришлось столкнуться с этим резко, будучи совершенно не готов, разгорячённым эйфорией после первого в жизни выступления в театре. В реальность с головой окунул мистер Маккалистер, который тихо зашёл в комнату и начал трясти за плечо рано утром. Нил проснулся резко и быстро в силу привычки, рассеянно посмотрел на учителя.       Тот был бледным, несколько смущённым и испуганным, что ли. Нил не успел, спросить, что случилось, как Маккалистер отчеканил:       — Мистер Перри, не знаю, как сказать мягче, буду честным, потому скажу прямо… Мистер Перри, ваг отец попал вчера в аварию, врачи не смогли его спасти, мне очень жаль. Примите мои соболезнования, мистер Перри.       Первое, что сделал Нил — нервно рассмеялся, а потом не понял, как начал плакать, прикрыв лицо руками и рассеянно извиняясь перед Маккалистером, но не стараясь успокоиться. Слёзы сами катились по щекам, а шумные вздохи не вырывались из груди — Нил выдрессировался реветь беззвучно, чтобы никто не видел и не слышал.       Правда, в этот раз рядом находился мистер Маккалистер, который даже не старался отвернуться. Он смотрел в упор, но не с привычным укором, а с искренним сочувствием, будто ему было не всё равно на мальчишечьи слёзы. Если бы на его месте был мистер Киттинг — Нил бы прижался к нему, обнял и разревелся ещё сильнее.       А Маккалистер вдруг продолжил:       — Одевайтесь, мистер Перри, я жду вас внизу.        — Зачем?       — Я и мистер Киттинг отвезём вас к вашей матери.       — Но…       — Мы ждём вас, мистер Перри.       Нил кивнул и проводил убитым взглядом учителя, потом долго сидел без движения, старался понять, реально ли происходящее. Его отец был хорошим водителем, относился к тем людям, кто соблюдал буквально все правила дорожного движения, не сводил взгляда с дороги и даже не говорил ни с кем, пока сидел за рулём. Кто-кто, а Томас Перри не мо попасть в ДТП и тем более там умереть. Тем более в тот же вечер, когда у Нила был лучший день.       Однако реальность колола кожу, напоминала, что слова мистера Макаалистера не были шуткой. Он, в целом, не любил шутить с учениками, тем более о смерти их родителей. И всё же лучше бы об этом сказал мистер Киттинг, он бы точно нашёл подходящие слова, которые бы не стали резать уши и не звучали бы так резко.

      Нил не вникал в происходящее вокруг него. Он механически заправил постель, надел парадную форму, потому что привык ездить к родителям в дом исключительно так, и параллельно глотал слёзы в надежде, что Тодд не проснётся.       Он не должен был видеть эти позорные слёзы и состояние, в целом. Нил сейчас физически не в состоянии натянуть на себя дружелюбную улыбку и делать вид, будто его не разрывает изнутри, будто он по-прежнему сильный. Для Тодда он был опорой, эдаким крепким плечом, в которое можно уткнуться в трудную минуту и прорыдаться в голос.              Сейчас Нилу самому было охота выть побитым щенком и жаться в чьё-то плечо в поисках поддержки. Её точно не удастся получить от матери: она снова погрузиться в себя и будет беспомощно рыдать сутками напролёт. Нилу предстоит прятать чувства и успокаивать мать, убеждать её, что дальше будет лучше, стоит только потерпеть.       Сам Нил в это не верил.       Он знал — матери придётся врать, а самому успокаиваться ночью, когда никто не мог услышать и зайти в комнату. Опереться было не на кого — у отца не имелось братьев и сестёр, а его родители давно умерли, о маминой родне ничего не известно. Оставались коллеги отца и его многочисленные знакомые, правда, ни с одним из них Нил не был близок. Перед ними он вечно держал маску «приличного сына-гордости семьи», а сейчас и на слёзы в их присутствии не имел прав. Никого из друзей там не будет, но даже в их присутствии что-то мешало рыдать. Мистер Киттинг (он, вроде как, собрался сопроводить до родительского дома вместе с мистером Маккалистером) вряд ли останется надолго. Он, наверное, проводит до порога, позволит обнять себя на прощания и пожелает «не скрывать чувства». Ничего большего Нил не получит, а просить он не имеет права.       Плечи дрожали, мышцы, будто трещали от напряжения и грозились с мгновения на мгновение лопнуть туго натянутой струной. Хотелось, чтобы сейчас кто-то обнял, прижал к себе и назвал «сильным», а потом позволил беспомощно разреветься. Желательно, чтобы потом этот «кто-то» не припоминал минуту слабости и стал вечной опорой…       Нил пытался застегнуть пуговицы белоснежной рубашки, когда почувствовал, как на его плечо опустилась чья-то тёплая ладонь. Она слегка сжала кожу, но Нил не обернулся — он так и не смог унять слёзы, они стекали по щекам и кололи глаза.       Раздался обеспокоенный голос:       — Нил, ты почему не спишь? Что случилось?       — Ни…ничего.       — Ты дрожишь, Нил, что случилось? Твой отец узнал про спектакль? Он хочет что-то сделать с тобой? Что происходит?       Нил поджал губы, сжал кулаки и неожиданно для себя нервно хихикнул, прикусил губу, а после с трудом выдохнул:       — Он умер, Тодд.       — Что?       — Мой отец умер.       И тут Нил прикрыл лицо ладонями и подавил желание громко всхлипнуть. На второй план отошли рамки приличия, стало всё равно на то, что мистер Киттинг и мистер Маккалистер ждали в машине. Всё это сделалось неважным.       Тодд охнул:       — Нил, иди сюда.       Он прижал Нила к себе, и тот затрясся пуще прежнего.       К своей горечи, он понял — рыдать можно от радости и горя в промежуток в несколько часов.

***