Растяпа

Герта потратилась не слабо. Впрочем, деньги для неё всегда были лишь цифрами, но сумма, которую пришлось выложить за молчаливость персонала отеля «Сиплых грёз», могла бы хватить на небольшой космический корабль. Управляющий, толстый мужчина с масляными глазками, долго мялся, покачивая головой, но когда на стол легла карта с семизначным числом, вдруг обрёл небывалую понятливость. — Ничего не видели, госпожа Герта. Вы просто вышли с багажом. С крупногабаритным багажом. Она усмехнулась. Багажом. Что ж, это было почти правдой. Гравитационное устройство размером с женскую ладонь гудело ровно, создавая вокруг бесчувственного Воскресенья невидимый кокон, который уменьшал его вес до жалких пяти килограммов. Герта приладила ему на запястье антигравитационный браслет — специально для таких случаев, прикрыла сверху длинным плащом, и теперь тащить его было не тяжелее, чем дорожную сумку. Но тащить пришлось далеко. Она выбрала подворотню за два квартала от отеля — ту, что проверяла ещё вчера. Ни камер наблюдения, ни случайных прохожих, только горы мусорных мешков, источающих кислый запах гниющих фруктов, да бродячий кот, который при её появлении метнулся в сторону с жалобным мяуканьем. Герта аккуратно опустила тело Воскресенье на асфальт, прислонив спиной к стене, чтобы не заваливался. Руки слегка дрожали — не от страха, от напряжения. Она никогда не любила грязную работу, но ради такого результата можно и перепачкать любимое платье. Платье, кстати, она надела специально: тёмное, из ткани, отстирывающейся от любых пятен, с карманами, в которых удобно лежали нужные вещи. Коробка ждала её у мусорного бака, припрятанная ещё с вечера. Обычная картонная упаковка, каких тысячи, но с наклейкой «Хрупко! Стекло» — на случай, если кто-то из зевак всё же заметит. Герта расправила края, достала из сумки амортизирующую плёнку и начала аккуратно выстилать дно. Воскресенье, несмотря на гравитационный браслет, оказался тяжелее, чем она рассчитывала. Пришлось подхватить его под мышки и, кряхтя, затащить в коробку. Плащ сбился, обнажив бледную шею — там, куда она вколола снотворное, уже начинал проступать синяк. Герта машинально поправила воротник, потом замерла. Ладонь задержалась на его шее дольше, чем требовалось. Пульс бился ровно, спокойно. Она убрала руку. — Спи, спи, — мысленно усмехнулась она. Закрыв коробку, она примотала её широким скотчем крест-накрест. Получилось неаккуратно, но внушительно. Из подворотни она вышла, толкая перед собой ручную тележку, которую предусмотрительно оставила у входа. Коробка с «хрупким грузом» легла на неё идеально. На углу её уже ждал фургон — без опознавательных знаков, тонированный, с открытым задним бортом. Двое мужчин в одинаковых серых комбинезонах, лица скрыты капюшонами, молча приняли коробку. Ни одного вопроса, ни одного лишнего взгляда. Именно за это Герта и платила. — Точка назначения в системе, — коротко бросила она, протягивая одному из них координатный чип. — У вас десять минут, чтобы доставить это к моему временному телепорту. Если опоздаете или вскроете упаковку — гарантия аннулируется. Вместе с вашими жизнями. Мужчины молча кивнули. Фургон бесшумно тронулся, растворившись в утренней дымке. Герта проводила его взглядом, чувствуя, как внутри разливается тёплое, почти эйфорическое блаженство. Самое сложное позади. Воскресенье оказался даже глупее, чем она предполагала — пришёл один, даже не задал лишних вопросов. Идеальный объект для похищения. Она вернулась в отель, быстро собрала оставленные вещи, попрощалась с портье той самой дежурной улыбкой, которая ничего не значила, и вышла на служебную парковку, где её дожидался личный шаттл. Через семь минут она уже была на орбите, настраивая координаты временного телепорта. Пункт приёма встретил её тишиной и стерильным холодом. Герта вошла в ангар, где коробка уже стояла на пневмоплатформе — целая, невскрытая. Доставщики исчезли, получив свой гонорар, и она осталась одна. Телепортация прошла без нареканий. Теперь Воскресенье был там, где она хотела — на самом краю обитаемой вселенной, в её личной резиденции, о существовании которой не знал никто из «больших шишек». Станция Герта была лишь фасадом. Настоящие лаборатории, настоящие коллекции, настоящие… интересы — все они располагались здесь. Коробка легко скользила по воздуху, управляемая джойстиком. Герта провела её по длинному коридору с матово-белыми стенами, она дошла до комнаты «N167». Теперь эта камера ждала нового обитателя. Она остановилась перед дверью, набрала код на панели. Замок щёлкнул, и створки разъехались с едва слышным шипением. Комната была идеально круглая, без углов. Стены — мягкие, обтянутые чем-то напоминающим плотную ткань, приглушённо-белые, почти молочные. Свет исходил от потолка — ровный, без теней, такой, что невозможно было определить, день сейчас или ночь. Никаких выступающих предметов, никаких острых краёв. Даже розетки были спрятаны за панелями. В центре стояла койка с высокими бортиками — тоже мягкая, без пружин, с фиксаторами для запястий и лодыжек, аккуратно сложенными у изголовья. Психиатрическая палата. Или тюремная камера для особо ценных экземпляров. Герта предпочитала называть это «комнатой отдыха». Она разрезала скотч, откинула крышку коробки. Воскресенье лежал внутри, всё ещё без сознания, дыхание ровное, лицо спокойное, словно он просто спал. Его руки безвольно покоились на груди, и Герта невольно задержала взгляд на длинных пальцах, на тонких запястьях, на венах, просвечивающих сквозь бледную кожу. «Красивый экземпляр. Жаль, что придётся его немного… раскукожить», — подумала она с холодной усмешкой. Перетащить его на койку оказалось сложнее, чем в коробку. Даже с антигравитационным браслетом тело было неуклюжим, конечности болтались, голова запрокидывалась. Герта пыхтела, ругалась сквозь зубы, но в конце концов водрузила его на койку, расправив руки вдоль туловища. Теперь предстояло самое деликатное. Она начала с сапог. Шнуровка оказалась сложной, с какими-то декоративными элементами, и Герта, щёлкая языком, вытаскивала шнурки один за другим. Сапоги глухо стукнулись об пол. Затем — длинное пальто с золотистой отделкой. Она сняла его осторожно, как снимают чехол с хрупкой статуи, и бросила на пол рядом с обувью. Рубашка, брюки… каждую деталь она осматривала, словно изучала, потом аккуратно складывала — не из пиетета, а чтобы потом утилизировать без следов. Воскресенье оказался не сильно крупным, но и не сказать, чтобы худощавым. Мышцы проступали под кожей ровно настолько, чтобы выдать в нём человека, привыкшего к физическим нагрузкам, но не фанатика. Герта задержала взгляд на его торсе, на ключицах, на линии талии, потом перевела глаза на лицо — безмятежное, даже во сне сохраняющее налёт аристократической отстранённости. Она оставила на нём только трусы — серые, простые, без излишеств. Тело выглядело уязвимым, почти детским в своей беззащитности, и это вызвало у неё короткую, острую вспышку удовлетворения. Она провела рукой по его руке — от плеча до локтя, просто чтобы убедиться, что кожа чистая, нет никаких скрытых имплантов или меток. Ничего. Чистый лист. — Теперь ты мой, — прошептала она, наклоняясь к самому его уху. — Целиком и полностью. И никто тебя не найдёт. Она расправила плечи, отошла на шаг, любуясь результатом. Белая комната, белая койка, белое тело с голубыми волосами, разметавшимися по подушке. Картина была почти эстетичной. Почти. Герта протяжно выдохнула, чувствуя, как напряжение последних часов наконец отпускает. Всё, он теперь здесь. Самый интересный эксперимент в её жизни только начинался. Она вышла из камеры, нажала на панели управления несколько кнопок. Свет внутри приглушился до мягкого полумрака, и стены начали едва заметно светиться — также включила систему жизнеобеспечения, контроль состояния, запись всех движений. Дверь закрылась с тихим, почти ласковым щелчком. Герта прислонилась спиной к холодной стене коридора и позволила себе улыбнуться. Широко, открыто, с тем самым холодным, хищным восторгом, который она обычно прятала под маской скучающей гениальности. — Наконец-то, — повторила она вслух, и голос её эхом разнёсся по пустому коридору. — Посмотрим, что внутри тебя, птичка. Воскресенье тем временем видел сон. Сад был залит мягким золотистым светом — тем самым, который он помнил с детства. Воздух пах цветущей глицинией и свежескошенной травой, где-то вдалеке звенели голоса птиц, и всё было таким правильным, таким настоящим, что он почти поверил — Пенакония, позор, бегство — всё это был лишь дурной сон, а сейчас он наконец проснулся. Зарянка сидела на скамье под старым деревом, а он лежал, положив голову ей на колени, как когда-то давно. Её пальцы перебирали его волосы — нежно, медленно, с тем безотчётным спокойствием, которое бывает только между теми, кто связан кровью. Она что-то рассказывала — о пустяках, о песнях, о новых звёздах, которые открылись на горизонте. Воскресенье не вслушивался в слова. Ему важно было только одно: её тепло, её близость, её прощение. «Как же я скучал», — думал он, чувствуя, как расслабляется каждая клетка тела. Он и мечтал об этом. В принципе. Но после Пенаконии он сам оборвал связи с сестрой. Слишком тяжело было смотреть в её глаза, зная, что он подвёл её, что его идеалы обернулись для неё тюрьмой. А может, он просто боялся услышать от неё то же, что слышал от других. Презрение. Разочарование. «Ты хотел как лучше, а получилось как всегда». Почему мир так жесток к нему? Или он был глуп? Он так и не нашёл ответа. Но сейчас это не имело значения. Сейчас всё было хорошо. Её пальцы в его волосах, её тихий голос, сад, в котором они росли… Он закрыл глаза, позволяя моменту длиться вечно. — Брат… ты слушал меня? — голос Зарянки прозвучал неожиданно близко. И холодно. Воскресенье вздрогнул, не сразу открывая глаза. — Ам… да? — Его голос прозвучал виновато, и он поспешил сесть, чтобы заглянуть ей в лицо. Но оно изменилось. Черты остались теми же — те же глаза, тот же изгиб губ, — но выражение стало чужим. Ледяным. Она смотрела на него так, будто видела впервые, и он был ей отвратителен. — О чём я сейчас говорила? — спросила она, и в её голосе не было и тени той нежности, что была минуту назад. — Эм… — Воскресенье судорожно перебирал в памяти обрывки разговора, но не находил ничего. Он слишком упивался покоем, слишком прятался от реальности. — Ну, извини, я просто наслаждался моментом. Если что-то важное, можешь повторить. Зарянка медленно покачала головой. Её пальцы, ещё секунду назад такие ласковые, теперь сжались в кулаки. — Дело не в этом, — сказала она, и каждое слово падало как камень. — Ты не слушал меня. Как не слушал и других. Всегда. Ты живёшь в своём идеалистическом мирке, где всё должно быть прекрасно, где все должны быть счастливы по-твоему. А реальность тебя не касается. — Робин… — начал он, протягивая руку, но она отшатнулась. — Ты мерзок, — выдохнула она, и эти слова прозвучали как приговор. С этими словами Зарянка резко скинула его с колен. Он рухнул на землю, больно ударившись локтем о корень дерева. Поднял голову — она уже стояла над ним, и в её глазах не было ничего, кроме гадливости. — Что? — прошептал он, не веря. — Робин, давай не будем ссориться. Я… я просто устал. Прости, я… — А ты мне не указывай! — её голос вдруг сорвался на крик, эхом разлетаясь по саду. — Ты всегда только указывал! Ты решил, что знаешь, как нам всем жить! Ты запер меня в клетке, назвав это «заботой»! Ты возомнил себя богом, а стал просто жалким неудачником! Воскресенье попытался встать, но ноги не слушались. Земля под ним стала вязкой, как болото, засасывая его всё глубже. — Я… я просто хотел, чтобы ты была в безопасности… — Безопасности?! — Она рассмеялась, и смех этот был чужим, жестоким. — Ты украл у меня жизнь! Ты заставил меня петь в клетке, пока сам играл в спасителя! А когда всё рухнуло — ты сбежал. Просто исчез. Даже не попрощался. — Я не мог… мне было стыдно… — Стыдно? — Зарянка наклонилась, и её лицо оказалось совсем близко. — Тебе должно быть стыдно не за Пенаконию. Тебе должно быть стыдно за себя. За то, что ты никогда не слушал. Ни меня, ни других. Ты видел только свои иллюзии. Она выпрямилась, и тут Воскресенье заметил, что сад изменился. Деревья выцвели, листья осыпались, небо стало свинцово-серым. А вокруг, на дорожках, начали появляться фигуры. Он узнавал их всех. Март стояла в стороне, скрестив руки на груди, и смотрела с брезгливой жалостью. Её губы шевелились, и он услышал её голос, тихий, но отчётливый: — «Никогда не была тебе другом. Просто терпела. Потому что Вельт просил». Стелла сидела на корточках у куста, перебирая что-то в мусорном баке, но взгляд её был устремлён на него — холодный, оценивающий. — «Гордый, важный. А по сути — пустое место», — донёсся её шёпот. Дань Хэн стоял чуть поодаль, опершись на ствол засохшего дерева. В его глазах не было ни злобы, ни жалости. Только усталая отстранённость, которая говорила громче любых слов: «Ты нам не нужен. Ты всегда был лишним». А позади всех — Вельт. Вельт, который всегда казался ему опорой. Сейчас он просто смотрел, и в его взгляде не было ничего. Пустота. Равнодушие. И это было хуже всего. — Видишь? — голос Зарянки прозвучал теперь отовсюду, окружая его со всех сторон. — Никто тебя не любил. Никогда. Ты был им нужен только как инструмент, как игрушка, как жалкое напоминание о том, что они «добрые» и «милосердные». А в душе они ненавидят тебя. Каждый. За твою гордыню. За твою слепоту. За то, что ты посмел думать, что можешь быть им ровней. — Нет… — прошептал Воскресенье. Земля утягивала его всё глубже, холод поднимался к груди. — Это не так… они… они приняли меня… — Приняли? — Зарянка рассмеялась, и смех подхватили все остальные — тихо, зло, с наслаждением. — Они приняли твою слабость. Потому что слабый не опасен. Потому что над слабым можно издеваться и чувствовать себя святым. Ты для них — клоун. Жалкий, сломленный клоун, который радуется, когда ему бросают кость. — Прекрати! Воскресенье рванулся, пытаясь вырваться из липкой трясины, но земля только крепче сжимала его. Лица вокруг расплывались, превращаясь в маски — белые, с пустыми глазницами, с нарисованными улыбками. Они надвигались на него, и их шёпот становился громче, оглушительнее: — Никчёмный… гордец… неудачник… слепой… жалкий… — Хватит! Он закричал, но голос сорвался. Маски сомкнулись над его головой, закрывая свет. Последнее, что он увидел, — глаза Зарянки. Фиолетовые, как у Герты. Холодные, как космос. — Тебе здесь не место, — сказала она спокойно. — Нигде не место. Воскресенье резко вдохнул, распахивая глаза. Перед ним был белый потолок. Мягкий, светящийся, без единого пятнышка. Тело не слушалось — тяжёлое, чужое, словно его выжали и забыли собрать обратно. Пульс колотился где-то в горле, а сердце стучало так, будто хотело вырваться из грудной клетки. Он попытался пошевелиться, но руки и ноги были зафиксированы — мягко, но надёжно. Кожа ощущала прохладу простыни, воздух был стерильным, безвкусным. Сон отступал, но тяжесть оставалась. Голоса, лица, слова — всё это кружилось в голове, смешиваясь с реальностью. Он не знал, где находится. Не знал, сколько времени прошло. Не знал, был ли тот сон просто кошмаром или напоминанием о том, что он всегда знал, но боялся признать. «Неужели они и правда…» — мысль оборвалась, не успев родиться. Где-то за стеной раздался тихий шаг. Один. Второй. Кто-то шёл по коридору, приближаясь к его камере. Воскресенье закрыл глаза, притворяясь спящим. Сердце всё ещё бешено колотилось, но он заставил дыхание выровняться. Ему нужно было время. Время понять, где он, кто его похитил и зачем. Шаги стихли прямо за дверью. — Проснулся уже? — раздался голос. Женский, спокойный, с ноткой холодного любопытства. — Не притворяйся. Я знаю, что ты не спишь. Герта. Воскресенье сжал кулаки под фиксаторами и медленно открыл глаза. Белый потолок, белые стены, белая койка. И её голос, от которого по спине побежали мурашки. Он сделал глубокий вдох, готовясь к худшему. Герта вошла в камеру с лёгким, почти танцующим шагом. В руках она держала пластиковую папку с закруглёнными краями — на обложке красовался аккуратный штамп «Анкета № 167». Щёлкнув фиксатором, она раскрыла её и села на край койки, не обращая внимания на то, как Воскресенье инстинктивно дёрнулся, пытаясь освободить руки. — Я тебе задам пару вопросов, — её голос звучал буднично, словно они обсуждали погоду. — Отвечай как есть. Начнём? Воскресенье стиснул зубы. Глупым он, может, и был, но не настолько, чтобы совершать сейчас какие-то отчаянные глупости. Ремни держали крепко, сил после наркоза почти не осталось, а в фиолетовых глазах напротив плескалось такое предвкушение, что любое неповиновение только доставило бы ей удовольствие. — Да… — выдохнул он. Герта взяла ручку, покрутила её в тонких пальцах и, даже не глядя на бланк, произнесла с лёгкой усмешкой: — Первый вопрос: имел ли ты сексуальные связи с кем-либо? Воскресенье замер. Первый вопрос — и уже такое? Никакой разминки, никаких «как тебя зовут»? Щёки обдало жаром, но он быстро взял себя в руки. Что он должен ответить? Правду? Ложь всё равно раскроется. — Нет, — ответил он, глядя куда-то в сторону. Ручка Герты заскрипела по бумаге. Она медленно облизала губы, и в её взгляде загорелось что-то хищное, почти голодное. — Нетронутый… униженный… — протянула она, наклоняясь ближе. — Ты мне так нравишься. За мой век нигде ещё таких не находила… Я сделаю тебя моим. Она коснулась кончиками пальцев его щеки — коротко, едва ощутимо, но Воскресенье вздрогнул, словно от удара током. Герта отстранилась, откашлялась, снова надевая маску деловитости: — Так, кхм, кхм, вернёмся к теме. Второй вопрос: кто тебе больше всего дорог? — Сестра моя. Имени не назову, — ответил он, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Твою сестру половина вселенной знает, — фыркнула Герта, делая пометку. — Не выпендривайся. Она захлопнула папку, отложила её в сторону и, сложив руки на коленях, обвела комнату медленным, хозяйским взглядом. — Вопросов у меня было лишь два, — сказала она. — Но я тебе расскажу сейчас правила. Воскресенье напрягся, ожидая. — Правило первое, — Герта подняла указательный палец, и в её голосе зазвучали металлические нотки, — ты называешь теперь меня мамочкой. Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но ремни не пустили. — Правило второе: за любые попытки побега тебя буду жестко карать. Очень жестко, — она улыбнулась, и улыбка эта не предвещала ничего хорошего. — Правило третье: на всё спрашивай моего разрешения, кроме базовых действий. Хочешь пить — спроси. Хочешь встать — спроси. Понял? — …Понял, — выдавил он сквозь сжатые зубы. — Правило четвёртое, — Герта встала, одёрнула платье и посмотрела на него сверху вниз, и в этом взгляде не было ни капли прежней насмешливости — только ледяная, абсолютная власть. — Ты — ничто и никто. Только я могу дать тебе капельку надежды. Запомни это, птичка. Надежда здесь — только моя милость. Она выдержала паузу, давая словам осесть, затем подошла к двери, бросила последний взгляд на его прикованное тело, на бледное лицо, на синяк, проступивший на шее. — На сегодня всё, — сказала она уже обычным, будничным тоном. — Отдыхай. Завтра начнём настоящее знакомство. Дверь закрылась с тихим, почти ласковым щелчком. Воскресенье остался лежать на койке, глядя в белый, бесконечный потолок. Ремни не больно, но плотно держали запястья и лодыжки. В комнате не было ни окон, ни углов, ни даже тени, за которую можно было бы зацепиться взглядом. Он попытался вспомнить, как здесь оказался, но память подкидывала только обрывки: фиолетовые глаза Герты, холодное жало шприца, коробка с надписью «Хрупко»… и сон. Сон, в котором от него отвернулись все, кого он считал хотя бы немного близкими. «Ты — ничто и никто», — зазвучало в голове её голосом. Он закрыл глаза, чувствуя, как пустота внутри разрастается, заполняя всё тело. Надежда, которую он так долго носил в себе, казалась теперь такой же далёкой и ненастоящей, как тот сад из сна. Где-то далеко, за стенами этой белой, стерильной камеры, продолжалась жизнь. А здесь, в тишине, начиналось нечто совсем иное.