Adolescence

Холод пришёл позже. Или, возможно, он всегда был там, под кожей, в костях, в каждом вздохе, наполненном больничным антисептиком, — просто теперь он проявился во всей своей беспощадной конкретности. Ему перевязали ноги. Белые, стерильные бинты, натянутые с бездушной, методичной тщательностью, скрывали кожу от щиколоток до икр. Процедура была быстрой, чёткой. Просто ещё один протокол, ещё одна отметка в истории болезни. «Пациент И., попытка несанкционированного оставления лечебного учреждения. Незначительное обморожение стоп. Обработано». Он почти не сопротивлялся, когда медсестра с каменным, профессиональным лицом взялась за бинты. Сопротивление требовало энергии, а её не осталось — всё было потрачено на тот рывок к свободе, на ледяные перекладины, на ветер, вывернувший душу наизнанку. Он пассивно наблюдал, как её ловкие пальцы закручивают ткань, словно пеленают мумию. Но когда он мельком увидел кровь — тёмные, ржавые пятна, проступившие сквозь тонкий слой марли на подошвах, – внутри что-то затихло. Он прекрасно знал, что заражение крови, сепсис – это более реально и страшно, чем пара онемевших, израненных о лёд ступней. Так что теперь его ноги, закутанные до икр, выглядели как часть больничного реквизита. Длинные, не сильно плотные, безликие «носки» из бинтов, скрывающие следы его короткого, отчаянного бегства. Итану не было больно. А если даже и было, то скорее всего он даже этого не заметил – отболело и прошло. А если не прошло, то пройдёт мимо он. Она не могла соперничать с другим ощущением — всепоглощающей внутренней пустотой, в которой плавали обрывки шока и того самого, невыносимого, жгучего воспоминания о тепле чужих губ. Боль для него давно перестала быть простым физическим сигналом. Она стала концепцией, растяжимой и многоликой. Боль могла быть местом — этими выцветшими стенами. Боль могла быть временем — растянутыми в резиновую ленту минутами ожидания в приёмной. Боль могла быть человеком — молчаливой спиной отца, уходящей в дверной проём. Боль могла быть душой — его собственной, скомканной, как черновик неудачного стиха. Боль могла быть раной, которую не видно, чувством, которое не назвать, словом, которое повисает в воздухе и отравляет его. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал боль настоящую. Ту, что не щиплет кожу, а выжигает душу. Ту, которой посвящают оперы, ради которой ломают перья, пытаясь ухватить её суть на бумаге. Ту, что даёт не просто страдание, а жуткую, беспощадную мудрость, урок, после которого мир уже никогда не будет прежним. И теперь, похоже, его время настало — почувствовать приближение именно такой боли. С осознанием себя выставленным на всеобщее обозрение, и… чего-то ещё? Чего-то нового, чужеродного и пугающе яркого, что проросло сквозь лёд отчаяния там, на снегу, у чёрной калитки. Но Итан не мог позволить себе упасть в себя. Не сейчас. Не тогда, когда вокруг так много глаз. — Так, мы протокол составлять будем или как? — голос полицейского, усталый и раздражённый, разрезал воздух больничного холла. Все были здесь. В прямом смысле слова все. Его побег, этот всплеск, не вынес наружу ровным счётом ничего. Ни свободы, ни катарсиса. Зато он привлёк внимание службы безопасности, поднял на ноги всю больницу и, похоже, соседнюю…, как магнит, притянул в это место всех, кого он не хотел бы здесь видеть. По крайней мере, не в таких обстоятельствах. Сюрреалистичный карнавал, разыгранный под аккомпанемент мигалок и сирен. На подростковом сленге это обозначили одним простым словом – пиздец. И впервые Итан не мог не согласиться с этим грубым и нецензурным словом. Точное определение. Ники был похож на сжатую пружину. Всё его тело вибрировало от напряжения, хоть лицо он старался держать в строгих, почти непроницаемых рамках. Но глаза выдавали всё. Они метались по комнате, цепляясь то за лицо Итана, то за дверь, будто выискивая выход из этого кошмара, и в них читался страх, смешанный с вымученным спокойствием. Спокойствием от того, что сын хотя бы здесь, рядом, а не в полицейском участке или в неизвестности. Каждый нерв Ники был оголён, и это было видно по тому, как он бессознательно кусал губы, теребил край рукава своей дорогой, но теперь мятой куртки, поджимал ногу, будто пытаясь сдержать дрожь. Эрик был полной противоположностью. Ему удалось совместить отстранённость и холодность с вовлечённостью. Его спокойствие было обнадеживающим. Он не суетился, не метался взглядом. Он был осью, вокруг которой вращался этот хаос, и его безмолвие давило сильнее любых криков. Когда Ники в очередной раз нервно дёрнулся, Эрик аккуратно, почти незаметно положил ему на плечо руку и что-то сказал, очень тихо, почти без движения губ. Слова, должно быть, подействовали как анальгетик, потому что Ники на секунду замер, затем выдохнул и кивнул. Их пальцы сплелись и спрятались в карман — жест скорее понимания, союза, чем нежности. Жест людей, в очередной раз оказавшихся по одну сторону баррикады против общего кризиса, которым, к сожалению, стал он. После этого жеста Итан добавил небольшой плюс к своему побегу. Ведь, похоже, он стал для них общей проблемой, в результате чего они поговорили, возможно, помирились и теперь были единым фронтом. На секунду это даже вызвало в нём нечто похожее на удовлетворение — тупое. «Хоть что-то хорошее». Но это чувство умерло, не успев и расцвести. Потому что взгляд Эрика нашёл его, всего закутанного в бинты, свесившего босые ноги на холодный кафель. Взгляд был быстрым, как удар, и таким же непонятным: переживания, страх, которые прятались за холодом. В нём не было ни гнева, ни даже разочарования. Была теперь усталая, окончательная констатация, но с немым, висящим в воздухе вопросом: «И это того стоило? Зачем ты это сделал?». И все. Больше Эрик на него не смотрел. Самый странный контраст в его жизни. И это взбесило Итана настолько, что в тот момент, если бы в нём остались силы, он с наслаждением сбежал бы снова – прямо сейчас, на глазах у всех, просто чтобы стереть с того лица это выражение мертвецкого понимания. Но он ничего не сделал. И, похоже, не собирается. Он лишь отвёл глаза, уставившись в узор на линолеуме — безжизненные, геометрические разводы серого и бежевого. Сконцентрироваться на них было легче. Он понимал их переживания, но никогда не поймёт их вопросов. Он четко и ясно давал понять, как относиться к больницам, и что в итоге? Его снова спросят, зачем ты это сделал? А вы как будто не знаете?! Они знали. Все знали и даже больше, чем он, и это ужасно злило. Какие они понимающие и хорошие, а он вечно плохой и виновный в их беспокойстве. Помимо них, к всеобщему удивлению — или только к его собственному — здесь был ещё и Аарон. Его дядя. Итан тупо смотрел на его знакомое, но в то же время чужое лицо, пытаясь понять, какую роль тот играет в этом фарсе. Ответ пришёл сам, подслушанный из разговоров: оказывается, Аарон здесь работает. Эта информация когда-то пролетела мимо ушей и была тут же выброшена за ненадобностью. Аарон был частью того мира взрослых, к которому Итан не хотел иметь никакого отношения. Его присутствие здесь было последней каплей, делающей ситуацию невыносимо публичной, семейной в самом душном смысле этого слова. Но для Ники, видимо, это было спасением. Между братьями мелькали быстрые, почти незаметные постороннему взгляду знаки: кивки, сдвинутые брови, короткие фразы, произнесённые вполголоса. Ники, зажатый между мужем и братом, казалось, обрёл хоть какую-то опору. Итан видел, как напряжение в его плечах чуть спадает. Если папе было нормально, что их тут целый клан, если это не вызывало у них напряжения, а, наоборот, придавало уверенности, то он будет просто молчать. Аарон говорил с главврачом низким, вкрадчивым голосом. Он был тут своим, человеком в белом халате. Аарон ловил его взгляд, и в его глазах Итану читалось не осуждение, а какая-то озадаченная, профессиональная озабоченность, смешанная с родственной досадой. «Идиот. Умный, талантливый идиот». И Итан снова отвернулся. После вызова полиции в больницу валом повалили остальные. Родители Кайла — оба, что было не удивительно. Они стояли немного в стороне, сбитые с толку, уставшие, но с поразительной скоростью адаптировавшиеся к хаосу, будто такие сцены были для них привычным делом. Ещё сюда приехал Кевин. Он метал смешанные, обвиняющие и ошарашенные взгляды на всех по очереди – на Итана, на своего сына, на Кайла, — и казалось, ещё немного, и он взорвётся, чтобы потом рухнуть и заснуть прямо здесь, на пластиковом стуле. Кевин, так же как и Нил с Эндрю, адаптировался к этой ситуации, только по-своему – с оставшимся возмущением. Забавный дядька, как и всегда. А Кайл… Кайл сидел по левую от него сторону, сгорбившись, будто пытаясь стать меньше. Его глаза были опущены в пол, но Итан уловил в его позе… стыд? Серьезно? Это бесило. Бесило дико и несправедливо. В чём, чёрт возьми, тот был виноват? Кайл даже не участвовал в побеге. Он был случайным свидетелем, который в лучшем случае мешался под ногами, а в худшем — просто паниковал у двери. Он буквально ничего не сделал. И тем не менее на его лице читалась вина — тихая, почти, что набожная, вина за сам факт причастности, за то, что был рядом, когда всё пошло наперекосяк и ничем не помог. «Странный он. К психологу бы сходил», — с горечью и раздражением подумал Итан, отводя взгляд. Ему было тошно видеть это самоуничижение, и одновременно – слишком утомительно. Если тот хочет считать себя виноватым, то флаг ему в руки. И сквозь весь этот водоворот чужих эмоций, через усталость, стыд и ледяную внутреннюю пустоту пробивался один единственный, невероятно жгучий и живой луч. Рубен. Поговори со мной. Мысль пронеслась со звуком и ощущением сжавшегося горла, натянутыми до хруста сухожилиями на запястьях. Он поджал губы, надеясь, что из них не выйдет ни звука. — Нет, — твёрдо и громко, перекрывая полицейского, сказал Эндрю. Он шагнул вперёд, его осанка, обычно такая расслабленная, сейчас была прямой. — Никто из нас не будет подписывать никаких протоколов. И больница, как я понимаю, с этим согласна. Взоры обратились к Аарону. Тот кивнул, взяв на себя роль посредника между системой и этой взвинченной толпой, и снова обратился к полицейскому, по лицу которого было видно, что тому явно хотелось домой. И Итан мысленно позлорадствовал. — Больница не будет составлять официальный протокол, — голос Аарона был ровным, профессиональным, но глубокие тени под глазами выдавали колоссальную усталость, которую он скрывал за маской компетентности. — Этот инцидент – единичный случай. Ранее пациент не проявлял склонности к… экстремальным способам оставления учреждения. Больница не намерена подавать жалобу, равно как и мы не видим оснований для ответных претензий с вашей стороны. Спасибо за оперативный выезд, но, полагаю, мы сами уже во всём… разберёмся. Полицейский, человек на вид лет пятидесяти с лицом, видевшим всякое, недоверчиво приподнял седую бровь. Эти дебаты, это выяснение отношений длились уже больше двух часов. За это время в холле успела собраться импровизированная аудитория: дежурные медсёстры, санитары, куча любопытных пациентов в халатах, выглядывающих из коридоров. Это напрягало, но не раздражало и не заставляло стыдиться публики и своей семьи. Они всего лишь служили живым фоном, толку от них не было, но и не мешались. Ему было тотально всё равно на чужое любопытство, всё равно они ничего внятного не услышали. Никто не умер. Никто серьёзно не пострадал. Балкон и пожарная лестница остались целы. Он всего лишь «устроил переполох», как несколько раз повторил полицейский, сверля его усталым взглядом. Эти слова резали слух не из-за упрёка, а из-за своей жалкой, бюрократической неадекватности. Он не хотел «устраивать переполох». Он просто хотел уйти. А вместо этого люди устроили из этого цирк. И ведь никто даже не заплатил за билеты. Без разницы. В конечном счёте ему стало уже всё равно. И не только ему одному. Вселенная сузилась до одного общего факта: все были смертельно усталые. Устала полиция, уставшая от ночных вызовов и бумажной волокиты. Устали врачи, для которых это — лишняя головная боль. Устали родители, которые сначала испытывали стресс, а теперь же разбирались с этим до вечера. И эта всеобщая усталость в конце концов перевесила остальные точечные разбирательства. Полиция, зафиксировав в рапорте только «незапертую дверь в подсобное помещение с хозяйственным инвентарём, что представляет потенциальную угрозу для безопасности детского отделения», наконец собралась и уехала. А его по-прежнему не волновали не произнесённые слова, не заданные вопросы, не обменённые взгляды. Он воспользовался правом хранить молчание перед полицейскими и перед всеми остальными и не произнёс ни слова за все эти два часа. Слова потеряли вес, смысл испарился. Всё, что происходило вокруг, было шумом, фоном, размытым пятном на периферии зрения. Его волновал только… Ру. Рубен сидел на той же скамье, что он и Кайл, но чуть в стороне, прислонившись к стене возле гигантского, унылого кадка с искусственным фикусом. Он был без своей куртки — она всё ещё была на Итане, пахнущая дымом и холодом. На Рубене осталась только тёмная рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывавшими предплечья. На смуглой коже виднелись свежие ссадины, а на одной руке — странный, красноватый след, похожий на царапину от ногтей, но слишком ровный и длинный. Итан видел, как пальцы Рубена слегка подрагивают — то ли от холода, то ли от всего этого цирка. Но его поза была расслабленной, почти вызывающе спокойной. Он не смотрел на суетящихся взрослых. Он не смотрел даже на Итана. Он не смотрел ни на кого. И по его лицу было нереально тяжело прочитать хоть какую-нибудь эмоцию, хоть одну мысль. Поговори со мной. Итан сидел не шелохнувшись, чувствуя, как ледяной кафель холодит его босые, забинтованные ступни сквозь тонкий слой марли. Но холод этот был ничто по сравнению с внутренним вихрем. Память, вопреки всем стараниям, снова и снова возвращала его туда — к чёрной калитке, к вою сирены, к колючему снегу, к тому внезапному касанию. К губам, которые были не просто губами, а молчаливым, абсолютным аргументом, поставившим жирную точку на всех прежних правилах. От этого воспоминания по спине пробегали мурашки — не от страха, а от шока, который до сих пор не улёгся, не обрёл формы, не стал чем-то понятным. Итан всегда думал, что после снов, где у него во рту шевелятся море противных червей, он никогда больше не сможет никого поцеловать. Ещё в детстве, очень давно, он запомнил каждое слово, которое говорил ему папа: «Если тебе неприятно, то никогда не позволяй взрослому… и вообще никому, трогать своё лицо и прикасаться к тебе. Вообще нигде. Если тебя не услышали, проигнорировали и продолжили распускать руки, то зови на помощь и сразу же обо всём говори нам. Слышишь?..» Он услышал. Запомнил. И не позволял. А теперь эту границу разрушили, даже не спросив его. И он не знает, как на это реагировать, ведь раньше никогда не думал об этом в таком ключе. Никогда не думал об отношениях вообще. Если так посмотреть, то это был его первый поцелуй. И что же ему с ним делать? И вот теперь они были здесь. Разделённые всего несколькими метрами скользкого пола. Через пару сидений и морем усталых, раздражённых лиц и громоздкой, невысказанной правдой, повисшей между ними, как туман. Свобода снова оказалась миражом. Но на этот раз он был не один в своей клетке. Рядом, за решёткой собственного молчания, стоял кто-то другой. И ему очень хотелось с ним поговорить, но тот даже не смотрел на него. Поговори со мной. «Он же не сожалеет об этом?» — промелькнуло в мыслях Итана. Ведь если это так, то у него будет больше причин злиться на него. И лучше ему об этом узнать раньше, чтобы не тратить своё время. Тишина после отъезда полиции была густой, почти осязаемой. Она наполнила холл, вытеснив гул голосов, и теперь в ней плавали лишь отдельные звуки: скрип подошвы медсестры по линолеуму, приглушённый гул холодильника за стойкой поста, тяжёлое, неглубокое дыхание Ники и негромкие разговоры его братьев друг с другом. Отвернувшись ото всех, Итан сидел, уставившись в свои забинтованные ноги, и чувствовал, как эта тишина давит на виски, набухает в ушах пульсирующим гулом. Но ему не хотелось, чтобы она заканчивалась. Ему нравилась тишина, в ней он многое слышал и… хотел спать. Первым заговорил Аарон. Его голос, обычно такой уверенный, ровный и профессиональный, теперь звучал мягче. Скорее всего, из-за того, что они в кругу семьи. Итан от этого поморщился и подумал, что этот тон его дяде совершенно не идёт. Без разницы какой – молчание ему к лицу. — Ладно, — выдохнул Аарон, проводя рукой по лицу, и заговорил так, чтобы его все слышали, — Административная часть, слава богу, позади. Теперь давайте по существу. Итан. Имя, произнесённое его тоном, ему не понравилось от слова совсем. Он бы предпочёл, чтобы люди вообще к нему не обращались, но он же не может приказывать. Медленно Итан непроизвольно поднял голову. Взгляд Аарона был изучающим. Это было похоже на взгляд врача, оценивающего пациента, но он видел вблизи и за этим взглядом было что-то мягкое. Типа родственное. «Если он продолжит так разговаривать, меня вырвет», — подумал он, снова опуская взгляд на чистый, холодный пол. — Твои ноги, — продолжал Аарон. — Обморожение первой степени, местами вторая. Неделю минимум ходить будешь как пингвин, мазать и перевязывать. Плюс антибиотики, потому что в раны на подошвах натёр грязи и снега. Воспаление может пойти в любой момент. Это раз. Он делал паузу, давая словам осесть. Итан чувствовал, как от лица отходит кровь, и возможно, у него упало давление. Это не было стыдом или яростью. Он сохранил лицо таким, каким наградила его природа – спокойным, местами хладнокровным. Но за ним был страх. В мыслях пронеслось на разных интонациях и языках: неделя. Неделя. НЕДЕЛЯ. Итан отрицал в себе страх, по крайней мере сейчас. Но онемение в груди вспыхнуло так, что ему показалось, он сможет сидеть здесь вечно и, как психически больной, втыкать сутки напролёт в стену. Так-то он не то чтобы против… Если его не будут трогать. — Второе, — Аарон перевёл взгляд на его руку, всё ещё лежавшую на коленях, с жёлто-фиолетовыми разводами. — Старые травмы плюс новая нагрузка. Рентген сделать не помешает, но я и так вижу – ничего не сломано, и растяжение не серьёзное. Обезболивающее тебе выпишут, но основное лечение – покой, которого ты, судя по всему, не хочешь. Нет, ну почему же. Покой Итан любил. Он в нём живёт и готов жить днями и годами и посвятить покою всю свою душу. Покой – это хорошо. Покой – это означает безопасность и гармонию, которую он не может получить, пока находится в больнице, поэтому… — Я не хочу быть здесь, — снова повторяет Итан. Голос прозвучал тише, чем он ожидал, но слова повисли в воздухе. В который раз он это повторяет? В пятый? Двадцатый? Тридцатый? Со скольки лет это пошло? С девяти? С тринадцати? Как давно его не слышат? А даже если и слышат, то почему же, зная это, делают обратное? Он всё ещё хотел спать. — Я понимаю, — мягко, но отстранённо ответил Аарон. По нему видно, что он должен сказать как врач в первую очередь, но он не хотел выглядеть монстром перед племянником, — Но «не хочу» – не диагноз и не лечение. Ты поставил под угрозу своё здоровье и сорвал работу целого отделения. Но хорошо, насрать на них, сейчас это не главное. Главное, то, что это не детские игры, Итан. Ты не в книге. Это реальность, в которой всё могло быть намного хуже, чем сейчас. А вот это он зря. Упоминание его творчества, его будущей работы, его таланта, который он развивал годами как оправдание, как пример его поступку – это было слишком. У него дёрнулся глаз от услышанного. Захотелось плюнуть ему в лицо и вежливо попросить ознакомиться с литературой, если тот возомнил себя умником, раз ставит литературу как пример чего-то плохого. Ему. В пример. Как плод воображения, причем, по его словам, – плохого воображения. Эта фраза ударила точно в цель, яростно и унизительно. Итан стиснул зубы, чувствуя, как ненависть к этому месту, к этим людям, к его дяде, к самому себе закипает с новой силой. Он действительно подумывал было что-то бросить в ответ, что-то острое и ядовитое. Что-то такое, от чего в глазах бы у того потемнело, но его опередил Ники. — Аарон, — голос отца дрогнул, в нём слышалась измотанность, — Он всё понимает, не надо его пугать… Аарон повернулся к его отцу и обиженно, серьёзно обиженно сдвинул брови. — Я его не пугаю, — спокойно, но уже с сочувствующим тоном продолжил тот, — а констатирую факт. Всё обошлось намного лучше и выгоднее для всех, чем могло быть на самом деле. И тебе, — он снова повернулся к нему лицом, — очень повезло, что обморожение не сильно серьёзное. Эрик, стоявший всё это время молча, слегка качнул головой. Знак, выражающий согласие, и снова посмотрел на него задумчивым своим взглядом. Впервые Итан почувствовал не просто сильную разницу между ними, а настоящую пропасть. Он сглотнул и опустил глаза, предпочитая рассматривать нелепые медицинские тапочки Аарона. На фоне всей этой драмы они выглядели абсурдно и забавно. Поговорите со мной. Он смотрел на эти тапочки и старался не думать о слове "неделя", проскочившем недавно. Правда, старался, но чем сильнее он старался, тем быстрее ему хотелось уснуть, а здесь он этого сделать не сможет, и от этих противоречивых фактов становилось дурно. Потом произошло то, чего он совсем не ожидал. Перебросившись парой слов с Ники, заверив уверенным тоном, что всё будет хорошо, Аарон снова обратил на него своё внимание. Не просто обратил, а сел перед ним на корточки, поставив на пол одно колено для опоры, чтобы видеть его глаза и знать, что он слышит и понимает. Итан уже ничего не хотел понимать, и, видимо, тот это как-то почувствовал. Аарон сцепил руки в замок на колене и медленно начал: — Итан, послушай меня внимательно. Как я и сказал, обморожение не слишком серьёзное, и это не просто так, — тот замолчал, пока он не поднял глаза с пола на него. Молчаливый жест «да-да, я тебя прекрасно слышу, говори уже срок», — Я вижу, тебе не нравится находиться в больнице, это вызывает у тебя дискомфорт и может стать причиной осложнения в лечении. Итан почувствовал, как желудок сжимается в тугой, болезненный комок. — Поэтому завтра я попрошу, чтобы тебя выписали. Что? Он врёт! Ладно, его внимание так быстро ещё никто не получал, как сейчас. И, видимо, не только его. Теперь все смотрели только на Аарона. И он тоже. — С этого, уже считай вечера и до конца завтрашнего обеда – ты лежишь здесь, — продолжил Аарон и попытался придать снова своему тону профессиональный вид, но получился голос слишком заботливый. Понимающий? — Я буду приходить к тебе каждый час вместо постовой медсестры, понятно? Он бы хотел кивнуть, если бы не шок и болезненное облегчение, накатывающее на него удушающей волной. Это правда происходит? — У тебя получится сделать так, чтобы его выписали раньше? — удивлённо спросил Ники, и в его голосе он тоже услышал что-то похожее на надежду и облегчение. Папе не меньше его нравилось его пребывание здесь, и теперь это было заметнее, чем в первый день когда ложили. — Ты уверен? Итан, обретя воздух и возможность снова функционировать, повернулся к Эндрю. Он посчитал этот вопрос изначальным упрёком, но в глазах дяди он увидел не это, а… ожидание. Сегодня день каких-то слишком странных открытий. Он думал, что его будут ругать и отчитывать, что вообще считается логичным, исходя из ситуации, которую он создал. Но они все… были за него. На его стороне. Эндрю и Нил которых это не касалось, могли уже давно, должны были спокойно уехать. Вместе с Кевином, кстати, и забрать своих детей, но всё ещё сидели здесь и слушали весь этот разговор. — В чём? — спросил Аарон. И Эндрю кивнул на него. — В том, чтобы его отпустили. Без вопросов к Ники и Эрику. Аарон не долго думал над этим и пожал плечами. Не так, как будто он не знает ответа, а спокойно, будто он уверен. — Отпустят как миленькие, — уверенно заявил тот и после усмехнулся, — Главврач боится как бы “наш пациент” не сбежал снова, честно, он в шоке, поэтому ему же будет лучше без лишних вопросов выписать Итана домой, — теперь Аарон снова повернулся к нему, — и мы отпустим, если ты этого хочешь. Капельницу тебе уже давно сняли, проблем не будет. Я поговорю с врачом который назначит тебе мази и антибиотики, но тут вопрос к тебе, — а вот теперь пошёл более профессиональный, серьезный тон, — Если я отпущу тебя, то придется минимум неделю не выходить из дома и максимально соблюдать постельный режим, так как твои ноги травмированы. Я распишу твоим родителям, в какой последовательности нужно наносить мази и сколько, по сколько пить антибиотики. Главный вопрос остаётся только к тебе: ты будешь соблюдать эти требования и лечиться дома? — Да. Итан даже не думал и не понял как, но у него получилось ответить. Наверное, тут можно было и не спрашивать. Он уже знал свой ответ – это будет “да” на всё, что ему предложат, ведь он будет дома. Не в больнице. А в таком случае он согласен даже самостоятельно делать себе уколы, если потребуется. — Хорошо, — выдохнул Аарон и хлопнув по ногам, поднялся. — Пойдёмте, мне нужны обе ваши подписи на отказ от лечения в стационаре без дальнейшего обследования и объяснения причины. Ники благодарно улыбнулся Аарону и, не отпуская руку Эрика, пошёл вместе с ним в его кабинет. Но перед этим сказал ему: — Мы сейчас вернёмся. Папа всегда так говорил и всегда возвращался. Итан ничего не ответил, лишь проводил их взглядом вплоть до того, пока они не скрылись за поворотом. Стало тихо. И ему впервые это не понравилось. Вопросы и ощущения от надобности их задать вертелись на языке, но он молчал, ведь все они были обращены не только к ним, но и к нему. А он не знал, как задать, что ответить, да и какой ответ получит. Но мысленно он все же успел приписать один балл в пользу Аарона. Оказывается, полезный, оказывается, был понимающим. Или стал? — Воды? Голос был тихим, чуть хрипловатым, и прозвучал так близко, что Итан вздрогнул, хотя сидел неподвижно. Он медленно повернул голову. Нил присел рядом, между ним и Кайлом, с протянутой бутылкой воды из автомата. Он взял бутылку, но не открыл и не глотнул, хотя в горле было сухо. Бутылка легла на колени, и больше он не шевельнулся. Перед глазами появился новый узор – яркая упаковка детской бутылки. Мерзкая такая, но он нашел сходства между линиями на упаковке и линиями на полу. Он начал думать, что это, наверное, какой-то заговор, очередная манипуляция, и он готов разобрать это по полочкам. Во-первых, узоры, если держать бутылку в том положении, из которого вы ее пьете, то узоры на полу совпадут, причем очень точно. Во-вторых, если смотреть на эту бутылку и на эти узоры с того расстояния, с которого он сидит и сейчас смотрит, то эти узоры не просто совпадают, а привлекают внимание. Знаете калейдоскоп? Детский и яркий. При прокрутке трубы узоры меняются, но они цикличны. И эта бутылка, и узоры на полу тоже цикличны! Сколько её ни поворачивай, узоры совпадут с линиями на полу, но только под одним углом они сливаются идеально. Это тайный заговор – привлечь внимание детей и уже с раннего возраста закладывать в них зачатки того, что больница – это место такое же хорошее, как и калейдоскоп, и что тут безопасно, ровно настолько же, насколько ты доверяешь себе, закрывая один глаз и смотря в подзорную трубу. Манипуляция. Эта мысль, извилистая и навязчивая, завладела им полностью, вытеснив на мгновение даже давящую физическую усталость. Он не просто увидел совпадение линий. Он увидел маленькую систему. Калейдоскоп. Игрушка. Символ беззаботности, чуда. Циклические, яркие, предсказуемые узоры. Никакой угрозы, только гипнотическая, повторяющаяся красота. Безопасность ритма. А бутылка… О, бутылка была гениальным ключом. Не просто сосуд для воды. Артефакт. Её давали в руки. Её можно было вертеть, ощущая прохладу пластика, слыша мягкое бульканье. Активный элемент игры. «Найди угол, — предлагала она. — Совмести линии. Сделай картинку цельной». Это было не питьё. Это было задание. Миссия. Отвлекающий манёвр высшего пилотажа. Пока ребёнок, заворожённый, крутит бутылку, ловя момент идеального совпадения, его сознание занято. Оно не фиксирует страх от предстоящего укола, не анализирует страшные слова врачей, не впитывает весь тот ужас бессилия, что витает в воздухе. Оно не фиксируется на внимании и глазах, направленных на него. Как кролики на стене. Оно решает головоломку. Оно играет. Больница превращалась в гигантскую, стерильную игровую комнату, где все страшные вещи были просто частью декораций, тайной уровня, который нужно пройти. Как картина кроликов на стене. — Итан, — тихо окликнул его Нил. Тот, оказывается, все это время сидел рядом с ним, а он и не заметил, — Все нормально? — Меня точно выпишут? Вопрос вырвался сам, обнажая ту самую трещину в его ледяном спокойствии. Он не хотел звучать как ребенок, выпрашивающий обещание, но голос предательски дрогнул на последнем слове. Итан тут же сжал губы, будто пытаясь загнать слово обратно. Стыдливость этой слабости обожгла изнутри. Насколько ещё ты можешь быть жалок. Нил не ответил сразу. Тот откинулся на спинку пластикового стула, и его взгляд, обычно такой острый и оценивающий, смягчился. Смотрел он не на Итана, а куда-то в пространство перед собой, щуря глаза и взвешивая каждое слово. Так непривычно видеть его думающим над своими словами, обычно Нил довольно резок и прямолинеен в выражениях. Что-то все же с годами меняется. — Аарон не бросает слов на ветер, — наконец ответил Нил, и в его голосе не было ни утешения, ни пустых уверений. Был твердый и сухой факт и больше ничего лишнего. За эту черту Итану он понравился самым первым, — Если он сказал, что выпишет, значит, так и будет. Он не стал бы давать надежду, если бы не был уверен в ней. Не в его правилах. Итан кивнул, машинально его пальцы снова сомкнулись вокруг прохладной бутылки. Пластик был слегка шершавым под подушечками пальцев. «Не в его правилах». Мир взрослых казался ему набором таких вот неписанных, но железных правил, которые они применяли выборочно. Когда им было удобно. Почему правило "слушайся врачей" оказалось гибче, чем "не сбегай из больницы по пожарной лестнице"? Почему Аарон, часть этой системы, вдруг стал тем, кто сломал, обманул её ради него? За какие такие заслуги? За "спасибо"? Так он его не получит, по-моему, Итан ясно дал понять это ещё очень давно, после их второй по счёту встречи. Но все же Аарон оказался ему очень даже полезен. На удивление, не равнодушным, а понимающим. Оторвавшись от узоров, его взгляд против воли снова потянулся через весь зал. Рубен все так же сидел, отгороженный от всех невидимой стеной. Кевин был из немногих, кто имел ограниченный доступ за этой стеной. И, сидя перед ним, уже спокойный и сосредоточенный, тихо что-то спрашивал. Не похоже, что того отчитывают, обычный монолог, потому что Рубен не отвечал, так, пару раз пожал плечами, один раз кивнул, а после отстранённо что-то сказал и уставился в окно, за которым уже темнело небо. Оттенок за оттенком. В руках появилась деталь, упущенная из виду: банка газировки, тоже из автомата. И тоже не открытая. Профиль Рубена был резок, почти суров, но подпрыгивающая нога очень выдавала его неусидчивость. Та самая царапина на шее теперь казалась Итану не просто отметиной. Он разглядел её со всех ракурсов и боролся с перечнем чётко поставленных вопросов в голове: Где? Когда? Отчего? Почему? Что в итоге? Поговори со мной. — Он… — Итан замолчал, не зная, как продолжить. Выдать свою озабоченность? Так он не озабочен, ему интересно, зачем ему соврали, если результат был буквально на лицо? Нил неглупый и явно поймет его, но расскажет ли? Имеет ли он вообще право спрашивать? — …сбил костяшки. Нил повернулся к нему, а после проследил за его взглядом. На губах дрогнуло что-то похожее на понимающую, но безрадостную усмешку. С одной стороны – гордую, с другой – он будто вспомнил о головной боли, которая снова дала о себе знать. — Руби? — тихо уточнил тот, и в этом произнесенном имени было столько смысла, Итану стало не по себе. — Да, есть такое. Наверное, когда снёс кабину камере репортёров или, возможно, их самих. Но, думаю, он в порядке, по крайней мере, об этом он не сожалеет. У него же всегда так: сначала действие, потом тишина… Нил замолчал резко, будто сказал что-то лишнее, а вот Итан удивился. Ему всегда Ру казался более спокойным из всех, по крайней мере скромным точно. И чтоб об этом скромнике отзывались как о буйном парне. Итан косо посмотрел на дядю. Скепсис на его лице почему-то позабавил и удивил Нила. — Тебе что, не рассказали? — уточнил тот. Итан нахмурился. — Не рассказали "что"? — Что мы отпиздили наглых журналистов из частной фирмы, — неожиданно встрял Кайл. Тот нагнулся вперёд и облокотился о свои колени, мечтательно улыбаясь, словно вспоминая что-то хорошее. Итан выгнул бровь, а сам внутренне перевел дух от того, что непроизвольно дернулся. Он как-то совсем забыл, что Кайл все это время был тут. Есть у этого парня такая удивительная способность, как превращаться в призрака. Итан подался вперёд, опирая ноги в кафель. Боль в некоторых местах вспыхнула, но он легко ее проигнорировал. Волновало его совсем другое. — Сегодня? — спросил он. — Ага, — легко кивнул Кайл и, набрав грудью воздух, принялся рассказывать: — Это произошло на игре, ну, ближе к её концу. Журналисты потеряли к нам интерес и решили, что, если они достанут игрушки, то смогут завоевать внимание детей и допытываться уже до них, — его тон сделался холодным, когда он об этом говорил. Итан подумал о Джошуа с Ури и понял причину такого настроя, — Мы с Руб заметили это, пошли на защиту детей, по дороге сломали им камеру, вроде микрофон и, возможно, кто-то травмирован, но главное, с детьми все норм. После они пытались написать на нас заявление, но были встречены ответным от нас заявлением за нарушение прав и чё то там, связанное с детьми, и в итоге они отозвали свое заявление и вроде полицию. Но, в общем, хорошо все закончилось. Итан моргнул несколько раз и медленно кивнул, переваривая информацию. Теперь ясно, откуда у Ру был порез, скорее всего, порезался из-за разбитой аппаратуры. — Ясно. — тихо ответил он. Они разговаривали нагнувшись, и снова его взгляд зацепился за сидящего поодаль Ру. Ему показалось, что положение его тела ни на миллиметр не сдвинулся. Тот будто застыл, смотря в окно, хотя там не было ничего, за что можно было зацепиться, и все равно Ру полностью отвернулся от всех и застыл во времени и в пространстве. Поговори со мной. Нил, сидевший между ними и слышавший каждое слово, усмехнувшись, посерьезнел, обращаясь к своему сыну: — Вы поступили правильно – защитили маленьких и слабых. Ни тебе, ни Рубену за это ничего не будет. Мы… — Да-да-да, — устало вздохнул Кайл. Видимо, он слышал это уже не в первый раз, — Вы сами разберетесь. Если я услышу это в пятый раз, пап, клянусь, у меня нервный тик начнется. Нил пожал плечами и кивнул, что понял его. — Хорошо, молчу. Просто не хочу, чтобы вы чувствовали себя виноватыми. Кайл показательно фыркнул и откинулся на спинку сиденья, так что теперь разговор принадлежал только им, ведь Итан из-за плеча Нила его не видел. — Не думаю, что мы чувствуем себя виноватыми из-за того, что совершили правосудие, — Кайл повел плечами и покачал головой, как бы прочувствуя себя и свои слова, — Осадок, конечно, неприятный остался, но это не удивительно. А так, никто не сожалеет. Возможно, Руб… он вроде хотел вернуться и добить их, но что сделано, то сделано. Итан зацепился за это слово. Добить. В памяти всплыли обрывки всех закрепившихся воспоминаний, и этому слову он не смог найти место рядом с Ру. Он никогда не был против общественного самосуда, наоборот – это бывает даже эффективнее, чем законы и установленные порядки. Особенно в такой стране. Но Итан все еще не видел Рубена в роли судьи, но перед словом “добил” прозвучало главное: дети. На миг он представил умненького Джошуа с книгой по истории и активного Ури с вечным полетом фантазии и бесконечным запасом энергии. Вывод, к которому он пришел, был очевиден. Виноваты, как всегда, взрослые. Безответственные, слишком доверчивые и не сильно умные, с нулевым опытом и знаниями о воспитании детей и с отсутствием справки от психотерапевта. Кроме Эндрю, что тоже ему не удивительно. Он получил свои ответы, хоть и не те, которые ожидал. Теперь они сидели в нем как заноза, пульсируя с каждым ударом сердца. Почему ты молчишь? — Потому что не хочу с тобой говорить, — максимально тихо пробормотал Итан себе под нос, почти поставив свой голос на беззвучный и противно сжался. Из кабинета вышли Ники и Эрик, а вслед за ними шел Аарон. На лицах родителей читалась усталость, смешанная с облегчением. Аарон что-то говорил им тихо на ходу, объясняя и попутно делая заметки в рабочем блокноте. — Все, — громко сказал Аарон, обращаясь ко всем, но больше к его родителям. Бумаги в его руках означали формальный конец кошмара. — Документы подписаны. Завтра в десять утра – выписка. До этого времени ты остаешься в палате под моим личным наблюдением. — Тот смотрел прямо на Итана, и в его взгляде была не просьба, а условие, — Твоя задача – лежать. Спать. И не придумывать ничего. Понял? Итан кивнул. Он был готов на любые условия. Лежать. Спать. Сидеть. Умереть. Делать вид, что он приличный пациент и порядочный человек. Он мог это устроить. Особенно если это означало, что завтра эти стены останутся позади. И он надеялся, что больше никогда их не увидит. — Мы… можем поговорить с ним? — осторожно спросил Ники, взгляд метался между Аароном и сыном. — Пятнадцать минут, не больше, — сверяясь с часами, разрешил Аарон, — Ему нужен покой. И потом все по домам. Все. Последние слова он произнес с ударением, бросив выразительный взгляд на остальных. На Кевина, что устало сидел, пытаясь поговорить с сыном, на Эндрю, который стоял, скрестив руки, будто охраняя периметр, на спокойного Нила. Все они были здесь из-за него. Из-за своих сыновей, которые ввязались в его авантюру. Его удивляло, почему они еще не ушли, ведь все остальное касалось только его родителей и его самого. Он не испытывал чувства вины, разве что совсем немного жалел уставших. Но он не испытывал ни стыда, ни совести по отношению к ним. Перелезая через перила балкона, он прямо сказал Ру и Кайлу, чтобы те спускались вниз, а их вопли проигнорировал. Это было их желание и решение: одного остаться и следить за ними, другого пойти следом. Он их не звал, не приглашал, да и вообще не ждал. Единственное чувство совести он испытывал перед другими людьми. Его родители. Ники подошел ближе и присел на корточки перед ним, его глаза были красными от усталости и, возможно, от слез, которые тот не пролил, но на лице была привычная натянутая улыбка, как бы говорящая: «все хорошо». — Завтра мы заберем тебя домой, — сказал папа, и ему не понравилось, как дрогнул его голос. Ники протянул и взял его руку в свою, она показалась ему меньше обычного, — Мы заберем тебя домой. Там… будет лучше. Эрик присел по левую от него сторону на свободное место. Его молчание было красноречивее любых слов. Отец смотрел на него, и больше Итан не видел в них ни страха, ни холода. Было тяжелое чувство вины, направленное на самого себя, и от этого Итану сделалось хуже, чем если бы они его ругали. Лучше бы ругали, потому что сейчас они смотрели как на хрупкий треснувший сосуд, который в любой момент может рассыпаться. Но он таким не был. Не молчи. — Прости, — выдохнул Итан. Он ненавидел извинения, они были не просто проявлением слабости, а капитуляции и признания собственной неправоты. А он не проиграл, а выиграл и получил то, чего хотел. Но сейчас они необходимы не ему, а им. И для него это важно не меньше, чем победа, — Я не хотел, чтобы все так вышло. Ники покачал головой, его губы сжались в тонкую белую полоску. — Мы знаем, что ты не хотел. Просто в другой раз… позвони. Кричи. Делай что угодно, но не это. Пожалуйста. «В другой раз» – вообще звучало как насмешка. Как будто это было что-то, что можно планировать. Как будто эта всепоглощающая паника, это желание испариться, это бегство, поддавалось контролю. Итан промолчал, но кивнул. Спорить не было сил. Уже совсем. Ники замолчал. Папа хотел еще что-то сказать, но перед этим окинул его всего оценивающим взглядом, задержавшись на перебинтованных ногах. Вероятно, из-за них, Итан приготовился услышать очередное беспокойство… — Ну хоть где-то ты не в рубашке, — хмыкнул Ники. И этого Итан совсем не ожидал, так что аж удивился. Он тоже наскоро окинул себя, подмечая, что в принципе был одет как обычно. Обычная одежда. Ничего особенного. — Очень смешно, — пробормотал он, нахмурившись, но где-то глубоко внутри шевельнулось что-то тёплое и неуместное. Ники безобидно пожал плечами: — Вообще-то да. Так непривычно видеть, что Итан Клозе на публике и без рубашки. Тебе идет вообще-то. «Это он же не про его больничный вид?» — промелькнуло у него. Справедливости ради у него не только классические вещи имеются, обычные вообще-то тоже. Как у всех нормальных людей. Со стороны послышался смешок. Это было от Кайла, который спрятался за плечом Нила. Итан и в него кинул хмурый взгляд, и тот в защиту поднял руки. — Прости, просто очень смешно, — сказал Кайл это и прыснул снова. Итан считает, что это вообще не смешно, а массовый буллинг. Но покачал головой и решил не рушить этот момент. У всех, судя по всему, уже истерика потихоньку накатывает, раз им забавно от того, что на нём нет рубашки в больнице. Что вообще звучало само по себе глупо. Родители поговорили ещё немного не только с ним, и когда их пятнадцать минут истекли, они поднялись. Напоследок Ники крепко обнял его, снова повторяя, что они увидятся совсем скоро – завтра. Эрик тоже его обнял, коротко, не крепко, но спокойно, и от этого ему тоже стало спокойнее. Они уходили, сказав, что ждут остальных на парковке, а сами со стопкой бумаг направились к выходу. Ники несколько раз на него оглянулся, пока Эрик не одернул его, и они оба вышли. Оставались только они — он, Кайл, Рубен и их родители. И все еще Аарон, который теперь был врачом, дядей и надзирателем в одном лице. Причем только для него. «Ого, какая честь, — вспомнив об этом, усмехнулся Итан, — спасибо, больше не надо». — Кайл, Рубен, — позвал Нил, уже поднявшись с места, — Кевин, — тот сделал выразительный акцент на его имени, — пора. Кайл поднялся сразу, его движения были скованными, и с видом старика тот начал разминаться, будто отсидел несколько лет на этом месте. Подойдя к нему, они коротко обнялись на прощание, и тот попытался изобразить что-то вроде улыбки, но получилась усталая гримаса. С синяками под глазами. — Мы навестим тебя на неделе, если ты не против, — сказал Кайл. И без намека на подозрения Итан кивнул. — Только если ты поспишь, — предупредил он. Кайл не стал даже делать вид, что не понял, о чем он, лишь глубоко вздохнув, покосился на родителей. Те их не услышали, и неловко, скорее расстроено поведя плечами, тот кивнул ему и поплелся к выходу. У Итана даже в мыслях не было его расстраивать, но он был прав. Нет смысла Кайлу приходить к нему в больницу, когда сам тот выглядел не лучше побитого Франкенштейна. У него есть несколько догадок о состоянии брата, но он оставит их на личную беседу. — Руб. Не успела одна мысль пролететь, как подоспела другая. Как и его сжавшееся сердце от просто упоминания имени. Как и внимательный Нил, но скрытно, словно стыдясь этого, украдкой следил. Рубен поднялся медленно. Казалось, он отлипал от стены, сантиметр за сантиметром. Наконец он оторвал взгляд от темноты за окном. Его глаза, зелёные и пустые, даже не взглянули на него. Смотрел только под ноги и не дальше. В них не было ни ярости, ни ураганной энергии, ни того странного, лихорадочного огня. Там была только выжженная пустыня. Не было выраженного героизма, через который он провел его к выходу из больницы, не было энергии, вообще ничего. Затем он развернулся и пошёл к выходу. Без слова. Без кивка. Просто ушёл. Сердце Итана упало куда-то в ледяную бездну. Это было не игнорирование. Это было отступление. Разрыв. Та стена, которую он чувствовал между ними, оказалась воздвигнута не им одним. Рубен уходил в тишину и уносил с собой в эту ночь все невысказанные вопросы, весь тот жар, всю ту безумную реальность, что грела его на морозе, все ответы. Чему ты удивляешься? «Отстань», — мысленно прошипел он, чувствуя, как мурашки бегут по затылку и плечам. Итан смотрел ему вслед с тем равнодушием, с каким проигнорировали его. Это был не его груз. Не он это начал, не ему и разгребать. Если Рубен хочет делать вид, что они не знакомы, если тот этого стыдится из-за своих поспешных действий, то пусть так и будет. Итан собрал все остатки сил, всю свою гордость, все свои мысли и сомнения и сжал их в кулак, наблюдая и провожая всех взглядом. Дверь закрылась, холл окончательно опустел. Остался только он и тишина. И Аарон. — Ну что, пациент, — хмыкнул дядя, подходя ближе, — пойдем. Тебе нужна палата и кровать. Сейчас. Итан позволил помочь себе встать. Боль в ногах вспыхнула свежо и яростно, но он закусил губу. Он опёрся на крепкое плечо дяди и заковылял к знакомой палате. Каждый шаг отдавался в висках. Мысли путались, накладывались друг на друга, как плёнки негативов: холодный балкон… тёплая куртка… взгляд Эрика… пустые глаза Рубена… Палата встретила его всё той же выцветшей белизной, тем же запахом. Но теперь это была не ловушка. Это была последняя ночь. Последняя проверка на прочность. Аарон помог ему лечь, поправил одеяло, поставил на тумбочку стакан воды и таблетки. — Обезболивающее, — коротко пояснил он. — И снотворное, очень лёгкое. Итан недовольно поджал губы, смотря на таблетки, но спорить не стал и без лишних слов выпил их все. Снотворное для него тут было явно лишним и не входило в список антибиотиков и мазей. — Я буду заходить часто, — сказал Аарон и выключил верхний свет, оставив только тусклый синий ночник у двери. Дядя обернулся у двери, и на лице он увидел такое понимание, что его скрутило. — Тебе ничего здесь не угрожает. Спи спокойно. Щелчок замка прозвучал невероятно громко. Итан остался один. Синеватый мрак, подпитываемый тусклым ночником у двери, не рассеивал тьму, а лишь перекрашивал её в нереальные тона. Тени в углах комнаты перестали быть статичными; они медленно дышали, синхронизируясь с подъёмом и опусканием его грудной клетки. Он закрыл глаза, надеясь найти хоть какую-то передышку во внутренней темноте. Но она тут же заполнилась навязчивыми и слишком яркими образами. Не заботливое лицо отца, не белые стены. Всплыл снег. Хрустящий, режущий, ледяной под его босыми, ничего не чувствующими ногами. И ощущение — чужое тепло на своих замёрзших губах, которое теперь обжигало сильнее любого мороза. Ты все еще веришь, что вы друзья? Вопрос снова прорезал мысли не как собственная рефлексия, а как чёткая, посторонняя фраза. Она прозвучала не в ушах, а где-то в кости черепа, за глазами — холодным, бесстрастным тоном диктора, комментирующего его катастрофу. — Да замолчи ты, — прошептал Итан в подушку, его голос сорвался на хрип. Он прижал ладони к вискам, пытаясь вдавить голос обратно, раздавить его физическим давлением. Но это всегда было бесполезно. Он звучал изнутри. Больничный психоз. От нервов. От ненависти к этому месту. Он еле держал открытыми глаза, которые постепенно начали слипаться от накопившейся усталости, он отвернулся лицом к стене, надеясь, что таблетки подействуют быстрее. Завтра домой. В свою комнату. В свои четыре знакомые стены, которые иногда тоже дышали и меняли очертания, но к которым он хотя бы привык. На что ты надеешься? Челюсти свело судорогой, зубы скрипнули. Итан вжался в подушку, пытаясь физическим усилием, давлением всего тела, создать барьер между собой и этим вторжением. — Ни на что, — прохрипел Итан, и его голос был таким поломанным, чужим. Но чужим здесь был не он. — Я ничего не хочу. Ничего, слышишь?! Отстань от меня! ОТСТАНЬ! Последнее слово сорвалось на крик, который, казалось, порвал тишину палаты в клочья. Он выдернул руки из-под одеяла. Они были ледяными и влажными и он с силой прижал ладони к ушам, загнув пальцы, пытаясь создать вакуум, абсолютную тишину. Хотя бы сегодня. Остаток ночи он провёл, не смыкая глаз, глядя в потолок, где пятна влаги медленно пульсировали в такт его бешеному сердцу. А он ведь знал, что снотворное не подействует.