Adolescence

Отец Каталины был очень красивым. Он был именно тем редким типом красоты, который не осознаёт себя. Высокий, с мягкими каштановыми волосами и глазами цвета спокойного моря, он притягивал взгляды, как магнит. Настолько, что многие женщины уделяли ему особое внимание. Они флиртовали в очереди в супермаркете, «случайно» роняли перчатки к его ногам, шептали приглашения, даже не стесняясь обручальных колец на своих пальцах. Элисон это никогда не нравилось, и она открыто ему об этом заявляла, а иногда и устраивала скандалы. Эдвард никогда с ней не спорил, но его очень расстраивало такое недоверие, потому что он был не виноват. Он любил её всем сердцем. Любил её и их детей, любил их всех. Элисон это чувствовала, но её природе лежала к скандалам, которые всегда сталкивались с непоколебимой стеной из спокойствия и уверенности Эдварда и в конце концов рассеивались. Они нашли друг друга, и это было чудом, о котором в их мире редко кто мог мечтать. Каталина, наблюдая за ними, впитывала эту динамику, как губка, и строила свои первые представления. Любовь — это как война, но война, в которой можно сложить оружие и быть в безопасности. В шесть лет мир Кэт сузился до размеров катка. Отец подарил ей первые коньки. Белые, с блестящими лезвиями, пахнущие новой кожей. Она была на седьмом небе от счастья. — Вау! Спасибо, пап! Холодный воздух, рассекаемый разгорячённым телом, музыка, лёд, хрустальный и твёрдый под ногами — это была магия. Эдвард видел в ней будущую чемпионку, возил на тренировки, платил тренерам. Но работа, требующая всё больше времени, вскоре отняла его у неё. Тренировки сошли на нет. Кэт, впрочем, не особо расстроилась. В шесть лет мечты меняются так же быстро, как картинки в калейдоскопе. Ты можешь хотеть стать феей, пожарным или президентом, а к вечеру забыть об этом. Жизнь, как говорила мать, быстро ставит на место. Подножка общества, школярская серость, осознание себя просто «рабочим сортом», живым мясом для огромной мясорубки системы — вот что ждало впереди. К двенадцати годам у Кэт установилось хрупкое перемирие с матерью, в ходе которого она начала делиться с ней своей жизнью. Они не стали подругами — две одинаково взрывные, упрямые, они скорее напоминали двух кошек, вынужденных делить одну территорию. Разговоры нередко заканчивались криками, крики — хлопаньем дверей и брошенным в спину «да пошла ты!». Им не повезло с характерами, они были слишком похожи. Но зато им чертовски повезло с отцом. Эдвард был их миротворцем, адвокатом, тихой гаванью. Он никогда не выбирал сторону, позволяя шторму утихнуть естественным путём, а потом просто входил в комнату Кэт с чашкой горячего шоколада и садился рядом. Молча, а потом тихо говорил, звучало почти как просьба: «Не обижайте с мамой друг друга». И этого было достаточно. За это — за его безмолвное принятие, за аккуратность — она любила его так сильно, что сердце грозилось расколоться на куски. Всего спустя два года, когда им стукнуло четырнадцать, родители развелись и начали жить отдельно друг от друга. Двойняшкам объявили о разводе не родители, а сама жизнь. Элисон просто констатировала факт за завтраком, даже не поднимая глаз от тарелки с овсянкой. — Мы просто не подходим друг другу. И это наше личное дело, не берите в голову. Если хотите, можете навещать его в свободное от школы и занятий время. Просил передать — он вам будет рад. Ни криков, ни битья посуды. Тишина. Самая страшная ложь. Потому что не могло всё быть хорошо, чтобы вдруг стать никак. Кэт смотрела на Эмилио. Брат сидел бледный, вжав голову в плечи, и молча ковырял вилкой яичницу. В его больших карих глазах, всегда мечтательных и рассеянных, плескалось такое же непонимание и шок, как и в её собственных. Поначалу всё было почти по-прежнему. Эдвард снимал квартиру ближе к работе, не маленькую, наверное, потому что выбирал именно такую, в которую дети смогли бы прийти и переночевать. По выходным он забирал их на своей старой машине, и они ехали в парк аттракционов, в кино, в закусочную, где ели бургеры и болтали часами. Эмилио рассказывал о школе, своих рисунках, о музыкальной школе, о новых друзьях и обо всём на свете. Всегда он таким был. Кэт молчала, слушая его и отца, и говорила только после брата, где-то в глубине чувствуя, что семья всё ещё есть. Бумага — ерунда. Главное — это субботние вечера. Семья всё ещё была. Но в один момент он перестал их навещать. Сначала пропали звонки. Потом сообщения перестали доходить. Она не знала, что случилось. Неделя. Две. Кэт разбила телефон, швырнув его о стену, когда на очередной гудок ответила механическая женщина. Эмилио заперся в своей комнате и слушал музыку так громко в своей привычной манере, что дрожали стёкла. Это только раздражало, потому что он даже не пытался звонить. Через три дня после того, как очередная суббота прошла в пустоте, позвонили из больницы. После очередного рабочего дня Эдвард зашёл, как обычно, в бар. Алкоголь. Он выпил слишком много, потом сел за руль и попал в аварию. Реанимация. Белые стены, пахнущие хлоркой и страхом. Две ночи, слившиеся в один бесконечный кошмар. Элисон, стиснув зубы, оформляла документы. Кэт сидела на пластиковом стуле, глядя на красную лампочку над дверью. Эмилио стоял у окна, спиной ко всем, и его плечи мелко вздрагивали. Кэт хотела подойти, обнять его, но её тело словно приклеилось к стулу. Она смотрела на лампочку и приказывала отцу жить. В реанимации он провёл больше трёх недель. Было страшно, было очень страшно. Врачи боялись за его жизнь, но Кэт знала, что отец сильный и поправится. Она верила в это и навещала его до самого дня выписки. Три недели ада. Потом ещё месяц больницы и наконец-то — выписка. Эдвард был бледен, осунулся, но улыбался им с кровати. Всё будет хорошо, говорила его улыбка. Врачи выписали ему фентанил от боли. Прометазин от тошноты. Жидкий лоразепам для сна и инъекции имитрекса от мигрени. Кэт переписывалась с ним каждый день после его выписки из больницы. Но чем больше проходило времени, тем реже он ей отвечал. Его «всё хорошо» перестало что-либо значить. Месяцы стирали его голос из памяти. И в конце концов она совсем перестала от него получать весточки. Эмилио замкнулся в себе окончательно. Он рисовал больше, чем играл. Целыми днями, ночами. Странные, мрачные картины, значения которых её не интересовало и не трогало. Кэт заходила к нему в комнату, садилась на край кровати, пыталась заговорить. — Надо съездить к нему, Эмиль. Он не отвечает, но может, ему нужна помощь? Может, он просто не может ответить? Эмилио, не оборачиваясь, резко проводил углём по бумаге, оставляя жирную, чёрную черту. — Он сам ушёл. Он выбрал это. Может, так и надо. — Что ты такое несёшь? — вскипала Кэт. — Он наш отец! Он любит нас! — Ага. Поэтому свалил и даже не позвонил? Поэтому от него теперь шарахаются? Ты сама видела его в последний раз. Он страшный стал. — Ему больно! Не так много времени прошло после больницы! — Да мне насрать на него, Кэт! — Эмилио резко разворачивался, и в его глазах стояла ненависть. — Ты думаешь, я не понимаю? Я всё понимаю. У него своя жизнь. Я просто не хочу его видеть. Отстань от меня! Он срывал лист с мольберта и комкал его. Это был их единственный настоящий разговор о случившемся. После него Кэт перестала пытаться. Ей было плохо, и она очень сильно скучала. Но жизнь продолжалась, и ждать её она явно не собиралась. Однажды её привлекло одно интересное объявление о наборе людей в команду для стрельбы из лука и бега на длинные дистанции. Спорт не был её сильной стороной — так она думала до первого занятия. Решила попробовать просто так, чтобы убить время. И провалилась в это с головой. Оказалось, что жестокость — отличный анестетик и её отдушина. Когда бежишь, лёгкие горят огнём, мышцы сводит судорогой, а пот заливает глаза, в голове не остаётся места для мыслей об отце. Когда натягиваешь тетиву до предела, чувствуя, как дрожат пальцами каждые жилка, и отпускаешь стрелу, глядя, как она вонзается ровно в «яблочко», чувствуешь себя богом. Кэт оказалась талантлива. Бешеный талант, подкреплённый яростью и болью, дал плоды. Первый кубок. Второй. Впереди юношеская Олимпиада. Её имя замелькало в местных газетах и спортивных пабликах. Тренер говорил, что у неё стальной характер и мёртвый глаз. Ей это нравилось. Она чувствовала превосходство. Над соперницами, над командой, над собственной жизнью, которая разваливалась на части, но казалась не важной на тренировке. Там сердце и дыхание замирают. Она была на пьедестале, под вспышками камер, она чувствовала себя выше этой боли. Она стала не просто «рабочим сортом». Она была той, кто выигрывает. После ухода отца из семьи они мало общались с Эмилио. Конечно, её брат присутствовал в её жизни, но не занимал больше места, чем положено. Просто они были слишком разные. По её мнению, Эмиль был сентиментальным слабаком. Да и плевать, пока всё выравнивалось, её больше ничего не волновало. Пока не настал её день рождения. В пятнадцать лет, в ночь после празднования, она сидела на подоконнике в своей комнате, глядя на тёмную улицу. Дом затих. Элисон храпела в своей спальне после пары бокалов вина. Эмилио, судя по тишине, рисовал или просто пялился в потолок, слушая музыку в наушниках. Телефон завибрировал. Незнакомый номер. «Кэти, это папа. Можешь открыть дверь со стороны гаража.» «Не буди маму, я ненадолго.» И в этот момент она поняла, насколько ещё слабая и уязвимая. Потому что кинулась открывать ему дверь, как маленький ребёнок, только поняв, что это он. И хоть она была ужасно рада его видеть, но что-то было не так. Он стоял в тени, и сначала она увидела только силуэт. Такой же, как в её воспоминаниях. Высокий, широкоплечий. Но когда он шагнул в тусклый свет, льющийся из кухни, у неё внутри что-то оборвалось окончательно. Они встретились лицом к лицу, и только непонятный ей самой страх мешал подойти ближе и обнять его. Это был не её отец. Вернее, это был он, но будто выпитый до дна. Исхудавший, с серой, землистой кожей, запавшими глазами, в которых больше не было морской синевы — только мутная, бесконечная усталость. — Кэти, — хрипло произнёс Эдвард, — знай, не проходит и дня, чтобы я не думал о тебе. О вас. Она хотела кинуться к нему, обнять, вдохнуть родной запах. Но ноги приросли к полу. Страх сковал её. И тут её взгляд упал вниз — на его руки. Они висели вдоль тела, и даже в тусклом свете было видно: они были исполосованы тёмно-фиолетовыми синяками, следами от игл. Старые, новые, одни поверх других. В ней что-то дрогнуло: это была грань между болью и реальным страхом. — Номер, на который ты написал… — её голос дрогнул, превратившись в сиплый шёпот. — Я… смогу позвонить? Эдвард болезненно скривился, и на его лице появилось выражение такой глубокой, безысходной вины, что Кэт захотелось закричать. — Это номер моего друга… После его слов её прорвало на слёзы. Не крокодильи, но несколько дорожек покатились из её глаз от понимания всей ситуации. От её масштаба. От горя. От понимания, что встретятся они не скоро… что он уходит. Эдвард, заметив слёзы, даже не попытался её утешить. Вместо этого он кинул быстрое «извини» и сам прошёл в дом. На это время Кэт застыла между реальностью и астралом. Не могла пошевелиться, нормально вздохнуть, шагнуть, крикнуть, поплакать. В этот момент её не стало, и то, что ушло, вряд ли вернётся к ней когда-нибудь снова. Вернулся Эдвард через несколько минут с какими-то сумками, которым Кэт не придала значения. Уходя, она заметила лишь машину и профиль неизвестного человека в ней. Отец сел в машину, не сказав ей на прощание ни слова. Не дав обнять себя. Не махнув рукой. Даже не взглянув, он просто сел в машину и уехал. Больше Кэт его никогда не видела. Она ненавидела этот дом. Маму за равнодушие. Брата за непонимание. Они с Эмилио после ухода отца из дома слишком много ссорились. Кэт всё ещё злилась на него за ту фразу: «Может, так и надо». За то, что он сдался, спрятался в своём мире, отказавшись бороться за отца, даже пытаться. Эмилио, в свою очередь, просто перестал с ней говорить. Она не понимала такой негативной и сторонней реакции, потому что отец всегда любил их одинаково, и именно потому перестала обращать на него внимание. Единственным местом, где Кэт начала чувствовать себя живой, стали стадион и стрельбище. Она бегала до изнеможения. Асфальт под ногами превращался в бесконечное серое полотно, ритм шагов — в единственный ритм, которому подчинялось её тело. Десять километров, пятнадцать, двадцать. Она не чувствовала ног, только пустоту в голове, которая наступала после второго часа бега. Стрельба требовала абсолютной концентрации, которая не оставляла места для эмоций. Вдох. Выдох. Плавный спуск. Удар. Только так можно было контролировать хоть что-то в этой жизни. Тренер говорил, что у неё талант убивать. Холодный, расчётливый, идеальный для спорта. Она не обижалась. Может, он и был прав. Спорт высших достижений — это не про красоту, это про умение перешагивать через себя и через других. В какой-то степени она уже была местной звездой. Её фотографии висели в спортивном зале школы. Короткие, бесполезные для неё видео с её стрельбой набирали лайки в тиктоке. Её называли «Кэт Айронклед» — Железнобойкая Кэт. Ей нравилась эта кличка. Она чувствовала себя неуязвимой, пока держала в руках лук. Пока однажды ночью, когда она, как обычно, зависла на стадионе, отрабатывая выстрелы под прожекторами, её телефон не ожил. Сообщение от Райли. Райли Миньярд была той ещё занозой в заднице. Девушка с репутацией, которую Кэт не особо жаловала, но и не враждовала. Они учились в параллельных классах, иногда пересекались на общих тусовках, но не более. Райли была из тех, кто слишком тихо сидит, слишком много сидит в телефоне и слишком мало красится, вызывая подозрения и указывая на неуверенность и нестабильность в социальном обществе. Кэт не лезла в чужие тайны. У неё хватало своих. Поэтому сообщение от неё в час ночи было как минимум странным. «Привет. Знаю, мы не особо общались, но ты не сможешь прогуляться со мной как-нибудь? В ближайшие дни. Прям срочно надо.» Кэт нахмурилась, глядя на экран. Палец замер над кнопкой «заблокировать». Но что-то её остановило. Может, интонация сообщения, в которой читалась не привычная развязность, а что-то другое. Что-то, что Кэт узнала бы из тысячи. Отчаяние.

«Зачем мне с тобой куда-то идти?»

Ответ пришёл почти мгновенно. «Просто. Я всё объясню, если ты дашь согласие.»

«А если не дам?»

«Сука. Ну пожалуйста, мне одной стрём.» Кэт посмотрела на лук, лежащий на скамейке. Потом на тёмное небо над стадионом. Домой идти не хотелось. Там её никто не ждал. А здесь, в темноте, у неё хотя бы была цель.

«Ладно. Жду разъяснений, сейчас. Либо иди нахуй.»

Напечатала она и, бросив лук в чехол, направилась к выходу со стадиона.

***

Стук в дверь. Итан придерживался за стену. Ноги потихоньку лечились, но всё ещё пульсировали, напоминая о прошлой глупости. — Не закрыто! Дверь он открыл сам, как только услышал «разрешение», и шагнул внутрь, но сделал не больше одного шага. Оставшись стоять возле двери, он прислонился к косяку плечом. Вообще, он оказался в довольно странном положении, и это было не только из-за несовершеннолетнего алкоголика в его комнате. Но и, как оказалось его отца. Это не новость, но он впервые застал отца за тем, чтобы тот красил ногти. Ещё и на ногах. И в разные цвета, которые не особо сочетались друг с другом. Ники оторвался от лака для ногтей, но лишь для того, чтобы быстро проверить его состояние, и, улыбнувшись, снова обратил всё своё внимание на баночки. — Эй, как нога? Итан пожал плечами. — Нормально. — По сути, так и было, но это не то, зачем он приходил. И всё равно он не смог удержаться, чтобы не спросить, потому что редко такое замечал. — Ааам… ты красишь ногти? Ники медленно кивнул, так и не отрываясь от процесса. — Ну, как видишь. — Он аккуратно, почти методично, закрыл баночку с лаком кислотно-жёлтого цвета. — Настроение у меня хорошее. — Визуально оценил свою работу, удовлетворённо кивнул и только после полностью повернулся к нему с задумчивым выражением. — А ты почему не спишь? Что-то случилось? Итан вздохнул и покачал головой, мысленно придерживая свой поток назойливых и уточняющих вопросов. — Кайл пришёл в гости. С ночёвкой. Ники присвистнул и с радостью поднялся. — Правда? — Его улыбка стала шире и виднее, когда он подошёл ближе. — Здорово! Как он? Ох, я всё понял. Вам нужен дополнительный спальник? Итан покачал головой. — Нет, пап… — Или одеяло? — не унимался Ники. — У нас вроде есть несколько утяжеленных, и… О! У нас точно есть обнимательные подушки! Как ты на это смотришь? — Пап, — с напором произнёс он. И, видимо, как всегда, в пустоту и бессмысленно, потому что Ники уже отвернулся, чтобы проверить ближайший шкаф на наличие всего бесполезного, что он успел произнести. И даже не выслушав его. — Точно есть! — утвердительно повторил Ники, и, поднявшись с коробочек, снова затараторил. — Кстати… А чего это он так поздно? Или уже давно пришёл? Вы вообще кушали? Может, хотите чего-нибудь? У нас не мало еды, но я могу заказать — суши, пицца, или что обычно употребляет ваше поколение… — Пап! У него лопнуло терпение вместе с голосовыми связками, потому что он действительно на этот раз постарался перекричать своего отца. И ему очень неприятно от того, что для этого ему снова пришлось повысить голос, просто для того, чтобы его услышали. Снова. Как всегда. Ники на крик отреагировал неоднозначно. Сначала он вздрогнул и замер с приподнятыми бровями, ведь для него непривычен крикливый вид сына. Потом он выдохнул, переводя дух, и поджал губы, показывая, что собирается слушать, а не только говорить. — Пап, — выдохнул Итан на этот раз без крика, стараясь придать своему голосу больше серьёзности. — Мне нужна твоя помощь, но… в другом. Ники несколько секунд так же молча смотрел на него, от былого веселья не осталось и следа. На смуглом лице теперь появилась тень напряженности и настороженности. Ники кивнул, так же осторожно, мысленно готовя себя к любому исходу. Итан почти не обратил на это внимание, хотя прекрасно заметил перемену в лице и понимал это, потому что он почти никогда не подходил к родителям вот так и с таким серьёзным разговором. Не потому, что он им не доверяет, не хочет делиться или что-то в этом роде. Он просто самодостаточный и вообще мог бы решить свою проблему так, как умеет решать он. Но в этой ситуации моральные и здоровые ценности победили его логику. Поэтому он здесь. — Ммм… — промычав, он немного отвёл взгляд в сторону и, собрав мысли воедино, продолжил: — Это касается Кайла, а не меня. Он заметил, как у Ники дёрнулись брови и уголок рта — так обычно бывает, когда он хочет вмешаться, но сдерживает себя, заставляя быть пунктуальным. Итан сделал вид, что не заметил этого. — Думаю, у него есть проблемы, — аккуратно продолжил он, подбирая и взвешивая каждое слово, потому что он знал, что ступает на опасную территорию. — И мне нужно, чтобы ты помог мне… с ним, но так, чтобы это оставалось между нами… тремя. Замолчав, он нерешительно перевёл взгляд на Ники, но ожидаемого сопротивления или негодования над его словами он не увидел. Сначала задумчивая растерянность, потом скепсис на его лице, видимо, боролся с голосом разума, а потом — тотальное поражение. С чем бы то ни было Ники смирился и, пожав плечами, кивнул. — Ладно, — словесно озвучил он своё согласие. Итан немного расслабился, но ненадолго, потому что отец продолжил: — Но для начала… может, ты мне объяснишь хотя бы, в чём дело? Итан поджал губы и помялся на месте. Ужасное чувство: пил не он, а отчитываться ему. Кайлу чёртовски повезло сейчас лежать без задних ног, иначе он бы его прикончил. — Кайл очень много выпил, — почти скороговоркой пробормотал он, снова отводя глаза, стараясь показаться незаинтересованным и не взволнованным. — И уснул. У тебя есть что-нибудь от похмелья и на случай, если ему станет плохо? Несколько секунд прошли в тишине, пока Ники обрабатывал сказанное сыном. Итан молча наблюдал за его реакцией, переходящей от осмысления слов до странного выражения лица… — Ааа, и это всё? — расслабленно пробормотал Ники и поднял бровь. Итан на мгновение замер и сощурился, сбитый с толку такой реакцией. Он ожидал чего угодно: расспросов, нотаций, может быть, даже звонка Эндрю прямо сейчас. Но не этого почти насмешливого спокойствия. Ники провел рукой по волосам и, остановившись на шее, потер её, смущённо пожимая плечами. Его разноцветные ногти — желтый на мизинце, ярко-синий на безымянном, недокрашенный указательный — мелькнули в свете коридора. — Слушай, милый, я, конечно, польщён, что ты пришел ко мне с такой серьёзной миной, будто собираешься сообщить о конце света, — Ники усмехнулся, но его темные глаза оставались внимательными, изучающими. — Но давай спустимся на кухню, и ты мне всё расскажешь нормально. А то стоишь тут, как на допросе, ноги свои бережешь, а я в позе неудачника с лаком на пальцах. Итан хотел возразить, что он уже всё рассказал, но Ники уже развернулся и, прихватив с тумбочки недооткрытую баночку с лаком, направился к лестнице. Его длинные волосы, собранные в небрежный пучок, растрепались, несколько темных прядей выбились и падали на лицо. Домашняя футболка с потускневшим принтом болталась на нём мешковато, скрывая татуировки, которые Итан видел уже сотни раз, но каждый раз, замечая, всё равно удивлялся. Придерживаясь за стену, он последовал за ним. Каждый шаг по лестнице отдавался тупой болью в забинтованных ступнях, но он старался не подавать виду. Ники, конечно, заметил, потому что замер на секунду на нижней ступеньке, бросив быстрый взгляд через плечо, но промолчал. Знал, что он не любит, когда из-за него суетятся. Кухня встретила их мягким желтоватым светом подвесных светильников. Ники прошёл к одному из верхних шкафчиков, открыл дверцу и принялся рыться в поисках чего-то стоящего. Итан стоял и терпеливо ждал, зная, что это займёт время. Ни в Германии, ни в этом временном доме в Штатах у них никогда не было ничего серьёзнее тайленола либо бесполезных витаминов в аптечке. У них и аптечки-то самой не было, только самые экстренные и необходимые предметы первой помощи. И больше ничего толком. Так что, когда Ники принялся рыться, что-то читая и перебирая, и, на удивление, находя, для него это стало реальным удивлением. Неужели у них что-то есть от похмелья? — Так, погоди… — бормотал Ники, перебирая содержимое с ловкостью человека, привыкшего разбираться в бардаке. — Антипохмелин у нас где-то был… в прошлый раз оставляли, когда у них… была та вечеринка… Ага! Он извлёк из недр шкафчика небольшую коробочку и, довольно хмыкнув, поставил на стол. Потом нырнул обратно. — Ибупрофен от головы… Церукал, если тошнить будет… Регидрон — святая вода для пьяных… О, и активированный уголь — куда ж без него. Перед Итаном на столе выросла целая аптечка. Ники, удовлетворённый своей работой, отряхнул руки и, облокотившись на столешницу, посмотрел на сына. В его взгляде читалась смесь веселья и неподдельной заботы, на которую он, к сожалению, он не смог ответить тем же. Всё ещё был удивлён наличием лекарств в доме. — Воды только не забудь побольше дать, когда проснется. И если рвать начнет — пусть пьет мелкими глотками, но часто. Он молча сгреб лекарства в кучу, готовясь уходить. В горле застрял комок благодарности, который было трудно проглотить. И куча вопросов, которые он мысленно отодвинул на задний план, потому что передний был важнее. — Спасибо, — выдавил он, глядя в стол. — пап. — Да не за что, — Ники махнул рукой, но с места не сдвинулся. Он продолжал стоять, задумчиво глядя на сына. В кухне повисла пауза, заполненная тихим гудением холодильника. — Послушай, Итан. Он внутренне напрягся и сжался. Он прекрасно знал этот тон. Это был не тот папа, который предлагал обнимательные подушки и заказывал пиццу. Это был тон взрослого человека, который двадцать лет назад взял на себя ответственность за двоих подростков, а теперь отвечал не только за своего ребёнка, но и за сына собственного брата. — Я, конечно, всё понимаю. Подростки, алкоголь, вы молоды, активны и вправе делать всё, что вздумается, — начал Ники, его голос звучал ровно, но в глазах читалась тревога. — Но есть один момент. Он пьяный. У меня в доме. И ему нет восемнадцати. Он сделал паузу, давая ему возможность осознать сказанное. Но это было и не нужно, потому что он думал об этом достаточно, чтобы знать, что делать. — Эндрю и Нил в курсе, что он здесь? Итан встретил его взгляд, не дрогнув. Внутри него будто щёлкнул тумблер — тот самый, который включал режим абсолютного спокойствия в стрессовых ситуациях. Хотя и без них он был слишком скуп на эмоции. Он знал, что сейчас поступал неправильно. Но выбора не было. Кайл нуждался в помощи, а если бы Эндрю или Нил узнали, где и в каком он сейчас состоянии… Он даже думать не хотел об этом. Знал, что дяди были нестрогими и никак не могли навредить собственному ребёнку. Но этот ребёнок чуть не упал на него, едва переступив порог дома, бормоча о всяком, чуть ли не плача. И сквозь его пьяные речи чётко прошла обида в слове «родители». Итан и раньше им не доверял. А сейчас и подавно, хотя, конечно, был разочарован тем, что они стали частью причины невменяемого состояния Кайла. — Да, — ответил он, и его голос прозвучал на удивление ровно. — Они в курсе, что он остаётся у нас ночевать. Он сам мне сказал. Ники прищурился. Его карие глаза, обычно такие тёплые и открытые, сейчас впивались в Итана с почти пугающей проницательностью. — Он сам так сказал? — Пьяный пришёл, но несколько часов назад говорил достаточно внятно для того, чтобы разобрать слова, — пожал плечами Итан, стараясь, чтобы это выглядело как обычная, естественная правда, а не оправдание. Несколько секунд в кухне висела тишина, нарушаемая лишь тихим гулом холодильника. Ники смотрел на сына, и Итан чувствовал, как тот сканирует его, ищет трещину в этой гладкой, отполированной лжи. — Итан, — наконец произнёс Ники, и в его голосе появилась та самая нотка, которая заставила сердце Итана пропустить удар, — Это не шутки. Ты не врёшь мне? Это был прямой вопрос. Без обвинений, без давления. Просто вопрос отца, который доверял своему сыну и хотел услышать правду. Итан сглотнул. Во рту пересохло. Но лицо его оставалось непроницаемым — маска, отточенная годами наблюдений за тем, как взрослые вокруг него справлялись с собственными демонами. — Нет, — сказал он. И это была ложь. Чистая, абсолютная, необходимая ложь. Ники задержал на нём взгляд ещё на несколько секунд, а потом медленно выдохнул, и его плечи заметно расслабились. Он провёл рукой по лицу, стирая остатки напряжения, и его обычная, чуть рассеянная улыбка снова тронула губы. — Ладно, — он потянулся и слегка взъерошил волосы Итана, несмотря на то что тот инстинктивно дёрнулся. — Тогда порядок. Просто, сам понимаешь, Эндрю — мой брат. Двоюродный, но всё же. Если он узнает, что я тут укрываю его пьяного сына, да ещё без спроса… — Ники театрально поёжился. — Он меня на ленточки порежет. И даже Эрик не склеит обратно. Честно. Итан молча кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого разговора. Он ненавидел врать. Не потому что был святошей — просто ложь требовала слишком много усилий, слишком много контроля. А он и так был на пределе. — Но знаешь что? — Ники вдруг стал серьёзнее. Он опёрся ладонями о столешницу и наклонился чуть вперёд, понижая голос до почти конспирологического шёпота. — Я утром всё же сам с ним поговорю. С Кайлом. Итан мгновенно насторожился. — Зачем? — Не кипятись, — Ники поднял ладони в примирительном жесте. На его пальцах всё ещё красовались разноцветные ногти — жёлтый, синий, недокрашенный указательный. В свете кухонных лампочек это выглядело почти сюрреалистично на фоне серьёзного разговора. — Я не буду сдавать его с потрохами, если ты этого боишься. Но ответственность, Итан… — он выделил это слово, и в его карих глазах мелькнуло что-то очень взрослое, очень умудрённое опытом, который он обычно прятал за вечной улыбкой и громким смехом. — Она на мне. Он в моём доме. Если ему станет совсем плохо, если эта доза алкоголя окажется критической… я должен буду знать, что делать. А мне в срочном порядке придётся позвонить в скорую помощь, дать им контакты родителей и в любом случае позвонить им лично. И будет очень неприятная ситуация, если в ходе разговора выяснится, что они даже не догадываются о том, где их сын. Итан молчал, переваривая его слова. Мысленно он поставил над своей головой новую отметку ответственности. Он не глупец, он знал о рисках и рассмотрел всю ситуацию со всех сторон, поэтому не сильно волновался по этому поводу. Чувства чужих родителей – не его проблема. — Я просто посмотрю на его состояние утром, — мягко продолжил Ники. — Оценю степень катастрофы. И уже тогда буду решать. Если там просто «ой, голова болит и тошнит» — мы оставим это между нами. Я напою его своим фирменным рассолом, минералкой, и мы сделаем вид, что ничего не было. — Он подмигнул, и в этом жесте проскользнуло что-то мальчишеское, почти такое же юное, как у Кайла. — Но если будет реально хреново, если потребуется врач… я буду звонить Эндрю. Это честно? Итан долго смотрел на отца. На его тёмную кожу, на выбившиеся из небрежного пучка пряди, на разноцветные ногти, на эту странную, нелепую, но такую родную фигуру в мешковатой футболке с выцветшим принтом. Ники не был похож на идеального родителя из книжек. Он был громким, иногда неловким, вечно лез с объятиями и советами, которые никто не просил. Но в этот момент, в этом разговоре, Итан видел другое. Он видел человека, который пытался найти баланс. Который не хотел предавать доверие, но и не мог переступить через тонкую, но в то же время прочную грань ответственности. — Честно, — тихо сказал Итан. И на этот раз это была правда. Ники расплылся в улыбке — той самой, широкой, почти дурашливой, которая так не вязалась с его возрастом и статусом, но которая делала его… им. — Отлично! — он хлопнул ладонью по столешнице. — Тогда решено. Тащи свою аптечку наверх, уложи этого переростка поудобнее, а я тут пока… — он замялся, бросив взгляд на бардак в шкафчике, который сам же и устроил, — …приберусь, наверное. Ох, если бы Эрик увидел этот срач, и у него случился бы культурный шок. Бли-и-ин. Итан хмыкнул — коротко, почти неслышно, но Ники уловил этот звук и довольно хмыкнул в ответ. Собрал лекарства в небольшую стопку, прижимая их к груди свободной рукой, и направился к выходу из кухни. Каждый шаг по-прежнему отдавался тупой болью в забинтованных ступнях, но сейчас он почти не обращал на это внимания. — Итан, — окликнул его Ники, когда тот уже взялся за дверной косяк. Он обернулся. Ники стоял в проёме кухни, подсвеченный сзади жёлтым светом, и выглядел в этот момент почти как на старой фотографии — молодой, беззаботный, полный жизни. Почти. — Ты молодец, — просто сказал он. — Что позвал и доверился. Что не стал решать всё сам. Я очень горжусь тобой. Итан почувствовал, как к горлу снова подкатывает тот самый комок. Он ненавидел это чувство — когда хотелось одновременно провалиться сквозь землю и в то же время остаться здесь, в этом моменте, где всё было просто и правильно. Он не ответил. Просто кивнул — коротко, резко — и вышел в коридор, оставляя за спиной тёплый свет кухни и отца, который смотрел ему вслед с выражением, которое Итан не видел, но почему-то точно знал, что оно было. Подъём по лестнице дался легче, чем он ожидал. Ноги уже привыкали к нагрузке, боль трансформировалась из острой в тупую, почти терпимую. Итан толкнул дверь своей комнаты и замер на пороге. Кайл не шевелился. Он лежал всё в той же позе — скорчившись на боку, подтянув колени к груди, уткнувшись лицом в подушку. Одеяло, которым Итан укрыл его, сбилось комом где-то у пояса, открывая спину в мятой, пропахшей перегаром и потом футболке. Комнату заполнял тяжёлый, кислый запах перепившего организма — въедливый, удушающий, от которого слегка подташнивало даже Итана, привыкшего к чистоте и стерильности. Он поставил лекарства на тумбочку, аккуратно расставляя коробочки в ряд — антипохмелин, ибупрофен, церукал, регидрон, уголь. Рядом пристроил бутылку с водой, которую прихватил по дороге. Кайлу повезло, что он отключился до того, как успел нанести себе реальный вред. Повезло, что Итан оказался дома. Повезло, что папа… Мысли прервал скрип половиц за спиной. Итан обернулся и увидел Ники, который стоял в дверном проёме. В руках у отца было что-то большое, пушистое и невероятно уютное на вид — одно из тех утяжелённых одеял, которые Эрик приобрёл сразу после его госпитализации в больницу. Ники обожал их и даже дома имел несколько, лично изготовленные на заказ. — Я тут подумал, — шепотом сказал Ники, хотя Кайл вряд ли проснулся бы сейчас даже от выстрела над ухом. — Ему нужно тепло. И ощущение безопасности. Такие одеяла… они как будто обнимают. Знаешь, когда Эрик уезжал в свою Швейцарию на полгода, я только под таким и спал. Итан молча отошёл в сторону, освобождая пространство у кровати. — Не помню, когда он уезжал. — Так ты совсем маленьким был, — промурлыкал Ники, всегда когда вспоминал что-то из его детства. Папа приблизился к спящему племяннику с осторожностью сапёра, разминирующего бомбу. Аккуратно, почти невесомо приподнял край сбившегося одеяла и накрыл Кайла новым — тяжёлым, мягким, пахнущим кондиционером для белья, который Ники покупал только самой дорогой марки, потому что «Эрик говорил, что запахи влияют на подсознание» и потому что «здоровье дороже ценника в магазине». Кайл во сне что-то пробормотал — неразборчивое, жалобное — и глубже зарылся лицом в подушку. Но его скрюченное тело начало понемногу расслабляться, разворачиваться, принимать более естественную позу. Утяжеление делало своё дело. Ники расправил складки, подоткнул одеяло со всех сторон, словно укутывал не шестнадцатилетнего здорового парня, а маленького ребёнка, который прибежал к нему с разбитой коленкой и просил, чтобы «дядя Ники поцеловал и всё прошло». В его движениях было столько заботы, столько нежности, к которой тот не прилагал особых усилий, словно они были встроены в папу с рождения, что Итану стало неприятно до тошноты наблюдать за всем этим, поэтому он отвернулся. Причины неприязни он не понял, точно так же как и не понимал многие свои чувства и реакции, но оставил эти проблемы на будущего себя. Сейчас он всё ещё был здесь, в комнате, и должен был думать и действовать дальше. Закончив с одеялом, Ники выпрямился и несколько секунд просто смотрел на Кайла. На его лице, освещённом тусклым светом ночника, читалась сложная гамма чувств — тревога, сожаление, понимание и какая-то глубокая, почти физическая боль. — Маленький ещё, — тихо, почти беззвучно прошептал Ники, и в его голосе не было осуждения. Только горечь. — Совсем маленький. А уже… Он не договорил. Просто покачал головой, убрал с лица Кайла прядь волос, прилипшую к потному лбу, наклонился и поцеловал его в лоб, попутно поправляя до идеала тепло одеяло и проверяя подушку и простыни. Во всех этих жестах, в словах и, самое главное, в действиях было столько молчаливой любви, столько обещания, что «всё будет хорошо, я здесь, я не уйду, я не брошу», которые прошли Итана стороной. Он не был равнодушной скотиной, но сейчас ему искренне было не до сентиментальных нежностей. Его взгляд был пустым и прикованным в одну точку с того момента, как отец пришёл в комнату. Он не мог пошевелиться и не знал, что происходило, только знал, что скоро выйдет из этого скованного пространства. А пока нужно просто подождать. Выпрямившись, Ники перевёл взгляд на Итана. В тёмных глазах блестело что-то влажное, но он быстро моргнул, и блеск исчез, спрятанный за привычной маской мягкой улыбки. — Ну, — сказал Ники чуть громче, но всё ещё тихо, — теперь очередь того, кто реально сегодня герой. Итан не успел ничего сказать — да и что он мог сказать? — как Ники шагнул к нему. На секунду он испугался, что отец снова полезет с объятиями, от которых всегда было неловко и хотелось вывернуться. Но Ники не стал его обнимать. Он просто положил обе ладони ему на плечи — тёплые, сухие, чуть шершавые — и посмотрел прямо в глаза, которые искренне пытались разглядеть что-то сквозь туманность. — Ты молодец, — повторил папа те же слова, что сказал на кухне, но сейчас они звучали иначе. Глубже. Весомее. — Я серьёзно, Итан. Не каждый бы справился. Не каждый бы дотащил, не каждый бы сообразил, что делать, не каждый бы пришёл за помощью. А ты — справился. Несколько секунд он тормозил, возвращаясь в эту реальность, в которой он является вредителем. Итан открыл рот, чтобы сказать что-то — возразить, объяснить, что он просто сделал то, что должен был, — но Ники мягко сжал его плечи, останавливая. — Иногда просто быть рядом — это самое главное, — продолжил Ники, и его голос чуть дрогнул. — Знаешь, когда я был в твоём возрасте… мне не с кем было поговорить. Совсем. Я думал, что справлюсь сам. Что я сильный, что выдержу, что всё образуется. А оно не образовывалось. Оно только хуже становилось. — Он на секунду замолчал, и в этом молчании уместились годы боли, которые он никогда не показывал. — Если бы рядом был кто-то, кто просто… просто был бы рядом. Как ты сейчас с Кайлом. Всё могло бы быть иначе. Это было несправедливо, нечестно и не столько больно, сколько злостно. Его не за что было хвалить, он ничего не знал о Кайле. Почти ничего, а того, что знал, оказалось недостаточно для того, чтобы толково помочь ему и хотя бы знать, как помочь. Он не обладал выносливостью, поэтому не выдерживал длительное нахождение рядом с другим человеком, особенно страдающим. Слишком удушливое молчание рядом с чужими мыслями. Со своими комфортно, он к ним привык, а вот к чужим нет. Там слишком много шума. — Пап… — начал Итан, но слова застряли в горле. Он не знал, что хотел сказать. Может быть, «я солгал». Может быть, «хватит». Может быть, просто… Ники, кажется, извлёк из этого свой смысл, понял что-то по-своему, как всегда и без слов. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая была у него до того, как он стал Ники-который-всегда-шутит. Тёплой, настоящей, чуть грустной. — Иди сюда, — мягко сказал папа и притянул его к себе. Итан позволил. Всего на секунду. На одно короткое мгновение он уткнулся лицом в плечо отца, вдохнул запах его одеколона, смешанный с лаком для ногтей и ещё чем-то родным, домашним, невыразимо уютным. И в этом объятии, в этой секундной слабости, он почувствовал то, что не мог выразить словами — что он не один. Что за ним есть кому прийти. Что даже если весь мир рухнет, Ники будет стоять рядом и держать небо, пока он не соберётся с силами, чтобы открыть зонтик. Ники отстранился первым, оставляя ладони на его плечах ещё на пару секунд, словно не желая разрывать контакт. Потом легко, почти невесомо, коснулся губами его лба — точно так же, как минуту назад целовал Кайла. — Спокойной ночи, Итан, — тихо сказал Ники, отступая к двери. — Если что — я в кабинете. Буду красить оставшиеся ногти и пересматривать какой-нибудь дебильный сериал. Я тихо совсем, так, для фона. Но если понадоблюсь — просто крикни. Я услышу. Итан кивнул, не доверяя голосу. Ники задержался в дверях на мгновение, окинув взглядом комнату — спящего Кайла, собранные на тумбочке лекарства, бутылку с водой, неподвижную фигуру сына, всё ещё стоящего у кровати. В его глазах мелькнуло что-то — удовлетворение? Облегчение? Или просто усталость от длинного дня. Он не знал, но ему кажется, что он и не хотел этого знать. — Приятных сновидений, лисята, — прошептал Ники одними губами и мягко притворил за собой дверь. Итан остался один. Вернее, не совсем один — за спиной тихо посапывал Кайл, изредка всхрапывая и бормоча что-то неразборчивое. Комнату заполнила та особенная тишина, которая наступает после бури, — не мёртвая, но и не живая, зато наполненная тихим дыханием, шорохом одеяла, далёкими приглушёнными звуками из комнаты, где папа, наверное, уже включил свой сериал. Он опустился на пол у кровати, прислонившись спиной к тумбочке. Усталость навалилась внезапно, тяжёлая, как то самое утяжелённое одеяло, которым Ники укрыл Кайла. Ноги гудели, бинты немного съехали, и под ними чувствовалось противное саднение — наверное, кожа стёрлась о ткань ещё с момента, когда он тащил Кайла наверх. Колени неприятно дрожали и сопротивлялись нахождению в расслабленном состоянии. Но сил пошевелиться или что-нибудь сделать не было. Не торопясь, почти лениво, Итан перевёл взгляд на Кайла. Тот спал — по-настоящему спал, а не проваливался в пьяное беспамятство. Лицо его разгладилось, дыхание стало ровным, глубоким. Утяжелённое одеяло делало своё дело, укутывая его в кокон безопасности, которого ему, видимо, так не хватало. Он вдруг подумал, что никогда раньше не замечал, насколько Кайл, при всей своей кажущейся независимости, громких заявлениях и браваде, на самом деле оставался ребёнком. Таким же, как другие. Таким же потерянным, таким же испуганным, таким же нуждающимся в том, чтобы кто-то просто был рядом. Колени стукнулись друг о друга, в пояснице неприятно потянуло. Он отвернулся и потянулся к телефону. Экран засветился в темноте, высвечивая кучу уведомлений, на которые он не обращал внимания последние несколько часов. Рубен молчал. Школьный чат был переполнен тучей сообщений, которых он не хотел ни читать, ни видеть. Знал ведь — ничего хорошего для себя он там не встретит. Вопреки его удивлению, ему написал Александр, что странно, ведь после их последнего звонка они ни разу не созванивались и не пересекались в мессенджере. Но он всё равно не открыл чат. Сообщение от него было отправлено давно, к тому же было поздно, поэтому он быстро закрыл приложение и выключил телефон. Он закрыл глаза. В голове проплывали обрывки сегодняшнего дня — боль в ногах, боль в голове, тупая боль в душе, пьяный Кайл, ввалившийся в дверь, рюкзак с бутылками, дорога наверх, разговор с папой на кухне, разноцветные ногти отца… несочетающиеся цвета, ложь, его поцелуй в лоб, его слова про одиночество, про героизм, пожелания сновидений. Он знал, что папа был прав. Знал всё это и без него, но видел дальше этих слов. Видел и осознавал, что направлены они не только на него одного. Они прошли сквозь, пошатнув его уверенность, и теперь он чувствует себя хуже и слабее обычного. Настолько, что его алчная природа к сохранению внутреннего покоя и порядка снова дала трещину. Микротрещина. Маленькая и незаметная чужим глазам. Ещё одна ошибка в пополнении к таким же ошибкам, из которых он состоит. Это не было жалостью. Ему себя жалеть не за чем. Но это всё ещё была ошибка, которую надо исправлять. Глаза нашли портфель Кайла, где в боковом кармане сразу же наткнулись на блеск от зажигалки. Он посмотрел на свои колени, затем неторопливо поднялся с пола. Руки быстрее, не менее ловчее глаз нашли и взяли чужую зажигалку. Покрутив её между пальцев, он, не думая, направился в сторону ванной комнаты. Потому что произошла ошибка, за которой последовало гноение старой раны. Но ему не впервой быть врачом, чтобы прижечь рану и не мучаться.

***

С одной стороны, если так посмотреть, то Рубен любит больницы. В какой-то странной степени они его привлекали, что удивительно, ведь про тот же реабилитационный центр он не может отозваться позитивно. А вот про обычные больницы — ещё как может. Как он и ожидал, депрессия привела его к инфекции почек, и почему-то мысль о том, что ему придётся полежать некоторое время в больнице, совсем его не пугала. Наоборот, он был не против временно сменить «место жительства» и заодно подумать обо всём, чего не успел сделать, с новой, трезвой головой. Только есть одна проблема. Отец против больниц. К сожалению, у них двоих сложились слишком разные впечатления: если у Рубена они нейтральные, то у Кевина — негативные. Больницы не столько пугают его, сколько снова возвращают и раскрывают старые страхи, пережитые травмы и болезненные раны, которые не хотят больше кровоточить. Поэтому папа не придумал ничего лучше, чем… устроить ему больничный дома. Капельница стояла в спальне, прямо рядом с его кроватью — наспех организованный, но пугающе профессиональный медицинский уголок. Штатив с пластиковым пакетом физраствора, трубка, тонкая, как змея, уходящая иглой куда-то под пластырь на его левой руке. Рубен лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как холодная жидкость медленно, капля за каплей, вливается в его вену, растекается по телу, вымывая ту самую инфекцию, которую он заработал своим героическим сидением на полу в позе эмбриона с переполненным мочевым пузырем. Это было кошмарно. Всё — от начала боли до конца его лежанки — было сплошным, концентрированным ужасом. Но самое хуёвое было даже не это. Самое хреновое сидело сейчас на стуле в углу его комнаты, сжимая в руках блокнот и глядя на него со своим чёртовым профессиональным спокойствием. Уильям. Доктор Уильям. Друг отца. Его новый… кем он там был? Рубен отказывался даже мысленно ставить этому определение. Потому что как только он пытался, перед глазами всплывала та сцена на кухне: мамин стул, сумка на мамином стуле, рука Уильяма на предплечье отца, этот успокаивающий жест, который был… слишком. Слишком правильным. Слишком «мы здесь свои, а ты — лишний и только всё портишь». И теперь этот человек сидел в его комнате. В его личном пространстве. Смотрел на него своими спокойными, всё понимающими, типа умными глазами и делал пометки в блокноте. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Уильям. Голос ровный, мягкий, без намёка на осуждение или даже намёк на ту сцену, что была на кухне пару дней назад. Рубен промолчал. Отвернул лицо к стене, насколько позволяла трубка капельницы, впившаяся в вену. — Температура спала, — продолжил Уильям, словно и не ждал ответа. — Это хорошо. Почки должны отреагировать на антибиотики в течение суток. Если боль не утихнет — скажешь. «Скажешь». Как будто он вообще собирался ему что-то говорить. Как будто этот человек имел право здесь находиться, иметь доступ к его телу, его болезням, его слабости. Рубен ненавидел его. Почти так сильно, что эта ненависть физически ощущалась где-то в груди — горячий, пульсирующий ком, который мешал дышать. Он ненавидел его спокойствие. Ненавидел его профессиональную вежливость. Ненавидел то, как Уильям смотрел на Кевина — с этой чёртовой нежностью, от которой у Рубена всё переворачивалось внутри от отвращения. Но хуже всего было другое. Хуже всего было то, что где-то под этой ненавистью, глубоко-глубоко, копошилось что-то ещё. Что-то липкое, противное, от чего хотелось выть. Вина. Он помнил каждое слово, которое выплюнул в тот день на кухне: «Иди на хуй», «Твой новый парень», «Мамин стул». Он помнил, как побледнел Кевин, как дёрнулось лицо Уильяма — всего на секунду, но Рубен заметил. Помнил, как смотрел на них, стоя на лестнице, чувствуя себя одновременно победителем и полным ничтожеством. А теперь этот человек, которого он облил грязью с ног до головы, сидел у его кровати и следил за тем, чтобы его почки не отказали окончательно. — Почему ты здесь? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Голос прозвучал хрипло, срываясь. Уильям поднял взгляд от блокнота. В его глазах не было обиды. Не было злости. Только спокойное, внимательное изучение — как у врача, который смотрит на сложного пациента. — Кевин позвонил, — просто ответил он. — Сказал, что ты не хочешь в больницу. А я могу ставить капельницы на дому. У меня есть на это лицензия и… — Я не про это, — Рубен дёрнулся, и игла в вене неприятно кольнула. Он зашипел сквозь зубы. — Зачем ты вообще здесь? В нашем доме? В нашей жизни? Уильям вздохнул и последний раз вчитался в свой блокнот. Одну руку он положил на колено, а другой принялся крутить ручку сквозь пальцы. Не нервно, а довольно очень спокойно, почти сосредоточенно. — Я здесь, потому что дружу с твоим отцом, — просто сказал он, как будто это было очевидным для него. — Который попросил меня о помощи. И как врач, у которого есть все нужные полномочия, я не могу отказать ему в медицинской помощи. Рубен фыркнул. Звук вышел слишком детским. — Ага, понятно. А торчать у нас дома и пить вино с ним тоже входит в твои полномочия? — он выделил последние слова с особой язвительностью. — Или ты ему профилактику винотерапии на практике объяснял? — он сдержал в себе приступ смеха и язвительную ухмылку, сжав зубы так, что где-то в челюсти хрустнуло. — О, боже, это такое благое дело. Очень мило с твоей стороны. Прямо святоша, а не врач. Уильям не дёрнулся. Не обиделся. Только вздохнул — тихо, почти беззвучно через нос. Ещё бы чуть-чуть, и он бы, наверное, закатил глаза, но сдержался. — О, я смотрю, у тебя богатый арсенал оскорблений, — Уильям отложил ручку и блокнот на тумбочку, рядом с пузырьками лекарств, и взял в руки телефон. Жест был спокойным, даже ленивым. — Это хорошо. Значит, силы возвращаются. У Рубена дёрнулся глаз. Ему потребовались некоторые усилия, чтобы не приподняться на локтях и не харкнуть ему прямо в рожу. Наглую. Каменную. Профессиональную рожу. — Ты издеваешься надо мной? — голос Рубена сел на едва слышный хрип, но яд в нём никуда не делся. Он прищурился, выискивая любой намек в лице Уильяма на… А он и сам не знал, на что. Уильям ответил не сразу. Выглядел так, словно держит интригу. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Свет из окна падал на его лицо, и Рубен впервые за всё это время действительно рассмотрел его. Не то чтобы ему было интересно — просто глаза сами цеплялись за детали, потому что мозг автоматически искал, за что ещё можно зацепиться в этой неприятной физиономии. Уильям был… обычным. Лет сорок пять, наверное, может больше, но всё равно выглядел немного моложе. Русые волосы, ещё без седины, коротко стриженные по классике, без претензий. Лицо открытое, с мелкими морщинками между бровей — такими, какие бывают у людей, которые часто хмурятся. Почти как сейчас. Сейчас он не хмурился. Но смотрел серьёзно, изучающе, без той профессиональной отстранённости, которая бесила больше всего. В этом взгляде было что-то человеческое. Одет просто — тёмно-синяя рубашка с закатанными рукавами, открывающая предплечья без намёка на татуировки. Чистые, ухоженные руки. Никаких украшений, ни кольца и даже часов. Обычный мужчина. Обычный, блядь, взрослый, который влез в их жизнь и теперь сидит тут, как будто имеет на это право. — Нет, — просто ответил ему Уильям, пожав плечом. — Это… почти комплимент. Рубен удивлённо поднял бровь. — Комплимент? — переспросил он, не вкуривая. — Да, — уверенно повторил Уильям. — Большой словарный запас – это редкость в наше время, особенно среди вашего поколения… — Ой, блять, заткнись, — простонал Рубен, показательно поднимая здоровую руку и закрывая ею глаза. Если он снова услышит этот понос святого деда Иосифа, то вырвет себе капельницу, а потом и член сидящему докторишке рядом с ним. Это просто уже невозможно слушать. Из раза в раз одно и то же, словно все взрослые прямо сейчас сидят и ждут момента, чтобы ткнуть им в рожу единственный аргумент из всего своего арсенала. Блять, где они это берут?! Ну не могут же эти слова находиться в крови и передаваться из поколения в поколение. Это ж пиздец. Уильям расслабленно выдохнул, будто ждал от него этих слов. — Пфф. Ладно, — он выключил телефон и побарабанил ногтем по экрану. — Только не матюкайся больше. Резко отняв руку от глаз, Рубен повернул голову в его сторону. Глаза заливались, но не понятно чем именно: слезами или бешенством от такого… бесячего! Бесячего и ужасно раздражающего взрослого! — Пошёл ты нахер. Слова вышли почти как скрипучая дверь из его рта. Голова лежала прямо, глаза открыты, но часто моргали — он больше не смотрел на него, только в потолок и мысленно составлял список желаний на похороны. «Какие обычно подношения приносят врачам? — мысленно задался он вопросом. — Поломанный скальпель?» — Не стоит… — Да боже! Ты реально думаешь, что если будешь вот так вот сидеть, смотреть на меня своими добрыми глазами и говорить всякую херню про словарный запас, то я вдруг растаю и скажу: "О, Уильям, прости меня, я был неправ, давай дружить"? — выдохнул Рубен, чувствуя, как от этого спокойного, всепрощающего тона у него начинает дёргаться глаз. Уильям даже бровью не повел. Он просто сидел, сложив руки на груди, по-прежнему держа одной из них телефон, и смотрел на него с тем же выражением — спокойным, внимательным, чертовски раздражающим. — Я от тебя этого и не жду, — ответил он ровно. — Я вообще от тебя ничего не жду. Кроме, может быть, одного — чтобы ты перестал тратить силы на то, чтобы трепать языком, и отдохнул. Твоему организму они сейчас нужнее. Рубен дёрнулся, и капельница снова кольнула вену. Он зашипел сквозь зубы, но не сдавался. — Ах, какой заботливый! — голос его сорвался на хриплый, злой шёпот. — Прямо ангел во плоти. Скажи честно, в медицинском учат такую херню нести или это врождённый талант? — Он перевёл взгляд с потолка на Уильяма и обратно. — Или ты просто отрабатываешь свой гонорар? Папа тебе хорошо платит за то, чтобы ты терпел его сыночка-психопата? Уильям молчал несколько секунд. Потом медленно, очень медленно, отложил телефон на тумбочку и снова посмотрел на Рубена. В его глазах мелькнуло что-то — не обида, не злость, а какая-то усталая, глубокая печаль. — Я не беру с твоего отца денег, — сказал он тихо. — Если тебе так интересно. Рубен замолчал, поджав губы. В голове пронеслось: «Пиздабол». Но Уильям смотрел на него так, что это слово застряло где-то в горле. — Ага, — певуче выдавил он, пытаясь вернуть себе язвительный тон, — значит, ты просто альтруист. Либо аутист. Бесплатный доктор, который приезжает в любое время дня и ночи, таскает с собой капельницы и сидит у постели больного, которого он в глаза не видел больше пары минут, несколько дней назад. — Он скривился. — И ты хочешь, чтобы я поверил, что у тебя нет никаких скрытых мотивов? Уильям не ответил. Он просто смотрел на него — долго, изучающе, словно пытался разглядеть что-то за этой стеной яда и агрессии. Рубену стало не по себе под этим взглядом. Он отвернулся к стене. — Твой отец, — наконец сказал Уильям, и в его голосе впервые за всё время появилась какая-то неуверенность, — он мой друг. Хороший друг. И когда ему нужна помощь — я чем смогу, тем и помогу. Это называется человеческие отношения. Может, ты слышал о таких когда-нибудь. Рубен резко повернул голову, забыв об игле. — Человеческие отношения? — прошипел он. — Ты называешь человеческими отношениями то, как ты на него смотришь? Как ты трогаешь его за руку? Как сидишь и делаешь вид, что это нормально? — Его голос сорвался на крик, но крик получился хриплым, сдавленным. — Ты думаешь, я слепой, да? Думаешь, я не вижу, что ты к нему… что ты… Он не договорил. Слова застряли в горле комком отвращения и боли. Он чувствовал, как глаза начинает жечь — от злости, от бессилия, от всего сразу. От того, что этот чужак сидит здесь, в его комнате, и смотрит на него с этим своим проклятым пониманием, от того, что отец смотрит на этого чужака иначе, чем на всех остальных, от того, что мир, который и так еле держался на соплях, снова трещит по швам. Уильям побледнел. Совсем чуть-чуть, но Рубен заметил. Его челюсть сжалась, на скулах заходили желваки. Впервые его невозмутимость дала трещину. — Рубен, — начал он, и голос его стал жестче. Сталь прорезалась, как в словах, так и в глазах, — то, что происходит между мной и твоим отцом — это не твое дело. Совсем не твое. И если ты думаешь, что своими выходками ты что-то изменишь или кого-то защитишь, то ты ошибаешься. Ты только делаешь больно и себе, и ему. — Не смей! Он дернулся, пытаясь приподняться, но силы остановили его, и он только бессильно рухнул обратно на подушку. Рука с торчащей капельницей неприятно обожгла пульсацией, начиная со сгиба в локте. И в этот момент дверь распахнулась. — Что здесь происходит? — Кевин стоял на пороге, в руках — поднос с двумя чашками, от которых поднимался пар. Его лицо было напряженным, встревоженным. Он перевел взгляд с Рубена — красного от злости, сжавшегося от боли на кровати — и на Уильяма — бледного, сидящего на стуле с таким видом, будто его только что ударили. — Я слышал крики аж из кухни. Вы с ума тут сошли? Ру, тебе нельзя… тебе вообще ничего нельзя! Уильям, какого черта? Повисла тишина. Напряженная до звона в ушах. Даже капельница, казалось, перестала капать, хотя он её физически чувствовал. Рубен первым отвел взгляд. Он отвернулся к стене, натянул одеяло до подбородка и замер, делая вид, что его здесь нет. Стыд и злость жгли изнутри сильнее, чем почечная инфекция. Да, он в курсе, что их отношения, их жизнь и чтобы там ни было — не его собачье дело. Но от этого понимания легче не становилось. Что ему, блять, просто смириться с незнакомцем в собственном доме, рядом со своей семьей и при этом спокойно спать по ночам? Ему сдохнуть проще, чем так жить. Уильям медленно выдохнул и провел рукой по лицу, остановившись возле глаз и сжав переносицу. Когда он убрал ладонь, его лицо снова было спокойным — той самой профессиональной маской, которая выводила из себя и напрягала больше всего. — Всё в порядке, Кев, — сказал он ровно. — Мы просто… разговаривали. — Разговаривали? — скептически произнес Кевин, подходя и ставя поднос на тумбочку. Он перевел взгляд на лежащего сына. — Ру? Он не ответил и вообще не собирался. Только сильнее вжался в подушку, чувствуя, как гулко стучит сердце где-то в горле. Единственное, чего он хотел сейчас — чтобы они оба исчезли. Испарились. Куда? Да куда угодно, нахуй. Лишь бы оставили его в покое. Кевин посмотрел на Уильяма. Тот едва заметно покачал головой — жест, который он уловил краем глаза и который заставил его зубы сжаться до скрежета. Они уже общались без слов. У них были свои сигналы, свои жесты, своя, черт возьми, близость. Какая мерзость. Ему аж блевануть захотелось. Желательно Уильяму на обувь — может, тогда тот наконец уйдет. — Ладно, — Кевин вздохнул и подошел к кровати. Он поправил одеяло, проверил капельницу, коснулся его лба тыльной стороной ладони. Рука была теплой, сухой, знакомой, родной. — Температура не поднялась. Это очень хорошо. — Он помолчал. — Уилл, спасибо тебе большое. Если вы закончили, то можешь спуститься на кухню, пожалуйста? Я хочу с ним поговорить. Без лишних слов Уильям поднялся со своего места. Его движения были плавными, бесшумными. Он забрал со стула свой блокнот и, перед тем как выйти, что-то шепнул Кевину, что-то очень короткое, а потом вышел, прикрыв за собой дверь. На миг Рубену стало жутко любопытно, что это он сказал ему и мог ли пожаловаться. Но любопытство ушло так же тихо, как и Уильям из комнаты, и вместо него он снова почувствовал эту пульсирующую боль в почках, которую игнорировал в пользу очень информированного диалога. Рубен смотрел в стену, чувствуя, как отец садится на освободившийся стул. Скрип дерева, шорох одежды — все эти звуки сейчас казались оглушительными. — Ру, — тихо сказал Кевин. — Посмотри на меня. Он не пошевелился. — Пожалуйста. Не просьба, почти приказ, только без злобы в голосе, зато с такой сталью заставили его медленно, очень медленно повернуть голову. Кевин сидел, подавшись вперед, положив локти на колени. В свете тусклого ночника его лицо казалось старше, чем обычно. Глубже залегли тени под глазами, резче обозначились морщины у губ. Он выглядел уставшим. Не той обычной усталостью после работы или тренировки, а какой-то другой. — Я не знаю, что вы тут не поделили, — начал Кевин, и его голос звучал тихо, почти устало. — И, честно говоря, не особо хочу знать. Но я хочу, чтобы ты кое-что понял, чтобы… мы кое-что с тобой прояснили. Он помолчал, собираясь с мыслями. Рубен тоже молчал, смотря на него и терпеливо ожидая. Как будто он мог куда-то уйти. — Уильям — мой друг, — сказал Кевин. — Хороший друг. Он был рядом, когда… когда мне было очень плохо. Когда я думал, что не справлюсь. Когда вы с Джошуа были младше, а я разрывался между работой, домом и… всем. Он просто был рядом. — Он вздохнул, сглатывая, и было заметно, как у него дернулся кадык. — Я не прошу тебя любить его. Я даже не прошу тебя принимать его или общаться с ним. Но я прошу тебя хотя бы… хотя бы перестать его ненавидеть. Ради меня. Потому что видеть, как грызутся два дорогих для меня человека, — он сделал паузу, — довольно неприятно. Рубен сглотнул и шмыгнул носом, но по-прежнему молчал. Он и говорить не собирался, просто послушать было уже достаточно для него сейчас. Всё равно его мнение никто здесь уважать или хотя бы слушать не собирался, поэтому он и не стремился больше его отстаивать. Ему было достаточно того, что он его придерживался. Он смотрел на отца невидящим взглядом, пока тот, не замечая перемены в его лице и настроении, мысленно собирался с новыми словами. — Я знаю, — тихим и успокаивающим голосом продолжил Кевин. — Знаю, что ты злишься. Знаю, что тебе больно. И ты имеешь на это право. Правда. Это нормально. Но боль не дает тебе права быть жестоким. Ни к Уильяму, ни к себе, ни к кому бы то ни было. — Он протянул руку и осторожно, словно боялся спугнуть, коснулся его плеча. — Ты мой сын. Я люблю тебя. Всегда буду любить. И никто — слышишь? — никто этого не изменит. И даже наличие нового человека в моей жизни. Я клянусь тебе, родной. Рубен смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то ухает, проваливаясь в глубокую, безлюдную и одинокую пещеру. Он устал. Устал ненавидеть, устал злиться, устал бороться. Так странно осознавать это после диалога с Уильямом, а после и с отцом. Он не знал, какой ответ устроит именно его и какой был правильным. Но знал, какие слова нужны были отцу сейчас. — Ладно, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, севше. — Хорошо, я услышал тебя. — Он немного помолчал, сглатывая из-за пересохшего горла. — Я не ненавижу его. Просто… привыкаю. Всё окей, если что. Он не был уверен, что говорит правду. Но, может быть, иногда достаточно просто сказать нужные слова, чтобы отец перестал смотреть на него так. Кевин улыбнулся — едва заметно, но искренне, склонив голову вниз, будто пряча улыбку. Он посидел еще немного, потом осторожно убрал руку и поднялся. — Спасибо, — выдохнул он, а потом выпрямился так, словно этот короткий разговор был его самым тяжелым грузом. — Я позову Уильяма, — сказал он. — Ему нужно проверить капельницу. А ты спи и, пожалуйста, береги силы. Кевин наклонился в последний раз только для того, чтобы поцеловать его в лоб и поправить сбившееся одеяло. А потом, с более уверенным видом и ясным взглядом, вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Он проводил его взглядом, а после поднял глаза к потолку, продолжая бездумно лежать и вглядываться в темное пятно, оставленное им случайно несколько лет назад в бэд-трипе. Это был самый отвратительный трип из всех его пережитых. Он не думал, что есть что-то ещё отвратительнее, пока не попал в эту ситуацию. И всё это выглядело ещё хуже на фоне того, что он задолжал объяснения и извинения Итану, которому до сих пор не позвонил, не написал и даже не в курсе, где он находится. Прямо как в анекдоте про священника: переспали, а на следующий день он так и не позвонил. В реальности звучало ещё хуже. А в действительности — просто пиздец. Слыша шаги и негромкие разговоры с первого этажа, Рубен думал о том, что в скором времени сам станет персонажем из этого анекдота. Только ему для начала нужно будет дожить до этого завтра. Под звуки капельницы и шорох чужих ног. Зато в туалет больше не хочется. Хоть что-то хорошее произошло за эти дни.