Тени сакуры

Ощущение цветущего воодушевления сменила тлеющая и прожигающая нутро печаль. Эрен не жалел о поцелуе, но жалел, что не догнал её и не остановил: не для того, чтобы повторить это действие, а для того, чтобы пообещать, что этого больше не повторится. Если ей было действительно настолько отвратительно чувствовать вкус его губ, что она даже поговорить с ним после этого не хотела... Что ж, он был готов это принять, и лучше уж она бы сказала ему об этом прямо и их общение вернулось бы в прежнее русло, чем он потерял бы её навсегда.  Но как раньше уже не могло быть. Эрен сам ступил на этот путь, пересёк точку невозврата, надеясь, что должно быть хоть что-то хорошее в этой поглощающей радость жизни. Он уже не мог иначе и предпочёл действовать, чтобы не жалеть потом о несделанном. Ему было бы невыносимо скрывать свои чувства дальше, видя её рядом и не имея права прикоснуться, не имея возможности заключить в объятия, какие можно подарить только любимой женщине. Не имея шанса встать перед ней на одно колено и надеть на её палец кольцо. Быть может, она и ответила бы отказом, но этот поцелуй... Она не оттолкнула Эрена сразу, вместо этого неумело, но так отчаянно целуя его в ответ. Или с её стороны это был всего лишь интерес, зашедший слишком далеко? Закрыв дверь на замок, Эрен вернулся в кресло и долго смотрел в стену перед собой. В голове перемешались самые негативные мысли: страх за родных, неизвестность перед будущим, а теперь его отвергла та, присутствие которой придавало последних сил улыбаться и верить во что-то хорошее, не думая о страшащем будущем, — теперь их не осталось совсем. Встав с кресла, Эрен медленно подошёл к комоду рядом с книжным шкафом и, выдвинув верхний ящик, достал оттуда алую повязку, напоминающую о том, почему он оказался в Японии и на чьей стороне формально был всё это время. Нахмурив брови, он посмотрел на кроваво-красную полоску ткани, лежащую на его ладони, а затем подошёл к ирори — очагу в полу — и положил повязку на угли. Присев перед очагом, он смотрел, как ткань медленно сгорает, тлеет и превращается в пепел на его глазах — то, чем он так мучил себя, напоминающее о предательстве собственных идеалов, осталось лишь жалкой горсткой пепла, слившегося с углями. Эрен некоторое время смотрел сквозь очаг, думая о своём, а затем встал с пола и направился к шкафу с одеждой, где его встретила чёрная форма — она, увы, была слишком велика, чтобы бросить её в угли, но отчего-то было приятно осознавать, что больше никто не заставит её надеть. Взгляд Эрена зацепился за белую коробку, перевязанную красной лентой, и он грустно усмехнулся: пару недель назад он пришёл с этой коробкой с рынка, но всё не находил повода и смелости в себе, чтобы отдать её Микасе. Теперь, кажется, эти мысли были и вовсе лишены смысла, но выбросить коробку у Эрена не поднялась рука. Он знал, что Микаса уже вряд ли вернётся, но глупая надежда продолжала жить в его душе, и если бы только они оба не были заранее обречены... Она — на несчастливый брак, а он — на верную гибель.  Во втором часу ночи Микаса привычным способом подтянулась до черепичной крыши крыльца и вскарабкалась в окно своей комнаты. Затянув окна чёрной тканью, она тут же упала на футон, сидя в полной темноте и абсолютно безумном состоянии. Она дрожала всем телом и, обхватив себя руками, беззвучно плакала. Зачем он поцеловал её? Зачем позволил почувствовать то, что она так сильно избегала, боясь невыносимой боли потери? Может, мама была права, и он действительно хотел лишь её тела? Голова Микасы кружилась от разрывающих мыслей, а всё её существо просило — нет, требовало — вернуться в дом в Норио-тё и целовать живущего там мужчину до исступления, до опухших губ, до болезненно учащённого пульса.  Вскочив с футона, Микаса, чтобы немного прийти себя, вышла из комнаты и спустилась вниз, на кухню, где налила себе стакан воды и практически залпом его выпила. Легче не стало, но хотя бы горло так сильно не болело, пересохшее во время её пути до дома и от обезвоживающих слёз. Возвращаясь к себе в комнату, Микаса вдруг услышала, как двери комнаты на первом этаже открываются, и замерла посреди лестницы, прислушиваясь к звукам.  — Микаса, что с тобой? — удивлённо спросила Аяко, проснувшаяся от шума. Она остановилась внизу лестницы и встревоженно смотрела на дочь. — Ты так шумела на кухне, что случилось?  — Ничего, — бросила Микаса, быстро поднимаясь по лестнице, пока мама не успела догнать её и заметить покраснение глаза.  — Но я же вижу... — Ничего! — повторила девушка и, зайдя к себе в комнату, задвинула двери, прижимаясь к ним лбом и тихо рыдая.  Зачем ему надо было всё портить? 

***

Микаса твёрдо решила больше не видеться с Эреном. Когда она проснулось на следующее утро после их поцелуя, её лицо было опухшим от слёз, а смотреть в глаза маме, Хидэо или даже Наоми было просто невыносимо. Она чувствовала себя ужасной и распутной, не понимая, как вообще могла позволить этому случиться, и ненавидя себя за то, что продолжала по ночам вспоминать прикосновения губ Эрена, его руки на её талии и волосах, его запах и тепло его кожи. Пару раз она видела его на рынке: однажды мельком, тут же смешавшись с толпой, а второй раз, когда они с Наоми пришли за продуктами вместе, и Эрен окликнул её: — Госпожа Адзумабито!  Микаса инстинктивно обернулась и, увидев стоящего неподалёку Эрена, испуганно замерла, словно окаменев. Он не подходил ближе, словно ожидая следующих действий уже от неё, а лишь смотрел с какой-то отчаянной надеждой, что вот-вот Микаса ответит: «обер-лейтенант Йегер!», но она поспешно схватила Наоми под руку и потащила её в другую сторону. — Это твой знакомый? — спросила Наоми, оборачиваясь, удивлённая реакцией Микасы на молодого человека.  — Наверное, немец, слышавший про наш род, — бросила та. — Хочет попросить денег, они же сейчас тут концы с концами сводят. Не стоит лишний раз с ними пересекаться.  Но Наоми, хоть и сделала вид, что поверила, сразу поняла, кем был этот немец. Однажды, когда Микаса была в своей комнате, а Наоми готовила обед, Аяко рассказала ей о слухах, которые девушка породила своим недостойным поведением. Наоми не стала задавать лишних вопросов, но, увидев взгляды двух людей, направленные друг на друга, поняла всё без слов.  Отдалиться от Эрена оказалось проще, чем Микаса себе представляла: хоть её и тянуло к нему, она всеми силами подавляла в себе любые чувства, заглушая их агрессивным рисованием. Она лишилась возможности выходить на тренировки с веерами: мама никогда не одобряла её увлечение боевыми искусствами, так не подходящее достойной аристократке, а по ночам был шанс встретить под мостом Айой Эрена. Другие же места охранялись более тщательно, и забыться там в боевом танце у Микасы просто не было шанса. В конце концов, она готова была заявить мысленно, что ненавидит Эрена — он лишил её сна, покоя и любимого дела — но сердце невозможно было обмануть. Как только она вспоминала о нём, в памяти тут же всплывал тот проклятый поцелуй, ноги сразу слабели, а голову окутывал туман, лишающий девушку способности здраво мыслить.  И пока Микаса всеми силами старалась забыть Эрена, он мучился от одиночества, безумно скучая по ней. По ночам он приходил к мосту Айой, надеясь встретить её, а днём зачастую бесцельно бродил по рынку — чаще всего Микаса не замечала парня в толпе, и он лишь печально наблюдал за ней, не позволяя себе приблизиться. Он ошибочно полагал, что ей стало совершенно плевать на него, но он думал так лишь потому, что не видел её ночных слёз и пунцовых щёк, когда девушка, лёжа на футоне, вспоминала ощущение чужих губ на своих и обнимала одеяло, представляя, что это он, пока не становилось слишком стыдно даже перед самой собой.  Тёплой и спешной походкой нагрянул июнь. Воздух стал невыносимо душным и тягостно-влажным, но приятно пахнущим мокрой землёй и свежей зеленью, а летние дожди, заливающие плодородные земли, позволили гортензиям расцвести голубыми, розовыми и сиреневыми красками. Солнце иногда тоже заглядывало в окна хиросимских домов, украшая своим присутствием город, но чаще всего небо обволакивали дождевые тучи, как и всегда в это время года, плачущие днями напролёт.  — С каждым днём ты всё грустнее, — Наоми, одетая в лёгкое зелёное платье, подаренное ей Аяко из собственного гардероба, присела рядом с девушкой, которая уже успела стать ей подругой.  Микаса, на которой была лёгкая расшитая юката выцветшего красного цвета, сидела на скамейке в старом изолированном саду, расположенном за домом, рядом с увитой плющом стеной. Когда-то госпожа Адзумабито выращивала здесь всевозможные сорта цветов, но теперь сад был заброшен, ведь семена несъедобных растений стали непозволительной роскошью. И всё же, несмотря на внешнюю запущенность, это место до сих пор оставалось излюбленным уголком Микасы, куда она приходила каждое лето по вечерам и читала книги среди вечнозелёных кустарников. — Война — не время для веселья, — бросила Микаса, глядя на Наоми поверх открытой книги.  — Понимаю, — кивнула девушка и подняла глаза к небу, пока ещё вечерне-солнечному, но уже окружаемому кучевыми облаками. — И всё же... Я давно заметила, что ты скрываешь ото всех свои чувства.  Резко захлопнув книгу, Микаса внимательно взглянула на Наоми.  — Что ты имеешь в виду?  — Ничего, — она покачала головой, покосившись на подругу, — ты ещё решишь, что я лезу не в своё дело. Захочешь — сама расскажешь, а я выслушаю.  — А если я даю тебе своё позволение?.. Влезть не в своё дело?  Наоми усмехнулась и, повернувшись к Микасе, всем корпусом, уверенно заявила: — Ты влюблена.  — Нет, — тут же ответила Микаса, опешив.  — Не бойся, я даже знаю, в кого, но выдавать тебя не собираюсь, — Наоми грустно улыбнулась. — Он, кстати, смотрит на тебя точно так же, как мой муж смотрел на меня.  Микаса испуганно отвела взгляд, всеми силами пытаясь бороться с участившимся сердцебиением. Наоми знала... Значит в тот раз на рынке ей не удалось её провести. Что ж, это было ожидаемо, учитывая, как поспешно Микаса придумала ложь и как неубедительно её озвучила.  — Даже если так, — произнесла девушка и, ненадолго замолчав, продолжила: — Что с того? Зачем ты говоришь мне об этом? Я помолвлена с другим, так что с этим человеком у меня не может быть никакого будущего.  — Я говорю это потому, что у тебя ещё есть время, — ответила Наоми и, потянувшись к Микасе, накрыла её руку своей. — Он ведь немец? Значит, совсем скоро его депортируют с остальными. Я слышала сплетни на рынке.  — Он совсем другой, — Микаса грустно улыбнулась. — Знает о моём отце, а ещё всегда ненавидел Гитлера и его... идеологию, — на этом слове она поморщилась от отвращения. — Он здесь не по своей воле.  — Если честно, мне было удивительно узнать о твоей связи с немцем, — призналась Наоми. — Твоя мама рассказала о том, что ты общалась с ним. — Ну конечно, — Микаса закатила глаза.  — Она очень переживает за твою честь, — Наоми виновато отвела взгляд, а затем пристально посмотрела на подругу. — Но я тебя понимаю. И верю, что он — хороший человек. — Спасибо тебе, — Микаса попыталась улыбнуться, но вышло настолько вымученно, что Наоми окинула её сочувствующим взглядом и, подсев ближе, крепко обняла. Уткнувшись в плечо девушки, Микаса с радостью бы разрыдалась — но она так много слёз пролила за все ночи, когда вспоминала Эрена, что, кажется, их уже просто не осталось. Поэтому она лишь благодарно обняла Наоми в ответ, и они так бы и сидели долгое время молча, окружённые нетронутой зеленью, если бы их не обнаружил Хидэо.  — Добрый вечер, Микаса-сан, — неловко поклонился он. — Наоми.  — Рада вас видеть, господин Такахара, — Наоми кивнула ему в ответ и, встав со скамейки, мягко потрепала Микасу по плечу и удалилась, оставляя её наедине с женихом.  Девушка неловко подвинулась, освобождая для него место на скамейке, и он, недолго подумав, сел рядом, разглядывая облака. Он покосился на Микасу — на её лице не было признаков недавних слёз, однако выражение было таким, что нетрудно было догадаться, что мысли её занимают отнюдь не весёлые.  — Что-то произошло? Кажется, я отвлёк вас и Наоми от важного разговора.  — Всё в порядке, — Микаса печально улыбнулась, не глядя на Хидэо. — Всего лишь обсуждали злодейку-судьбу и то, как она любит строить козни.  — Не могу с вами не согласиться, — уперевшись локтями в колени, Хидэо задумчиво посмотрел вдаль — на дереве, растущем за забором, вокруг гнезда вились две ласточки — самец и самка, молодые родители, а в гнезде были еле видны крохотные птенцы. — Вам нравятся ласточки?  — Неожиданный вопрос, — Микаса покосилась на него недоверчиво. — Конечно... Прекрасные, полезные птицы. Но причём тут они? — Это птицы-однолюбы, символ верности. Они создают пару лишь однажды и навсегда, — выпрямившись, Хидэо откинулся на спинку скамейки и повернулся к Микасе. — Как думаете, вы бы среди них стали своей?  — О чём это вы? — Микаса покраснела и нахмурила брови, надеясь, что он хотя бы не клонит к тому, что она обязана любить именно его, да ещё и всю жизнь, а потому не придумала ничего, кроме как выдать на одном дыхании: — У вас ведь была жена. Хидэо вздрогнул, будто испугавшись её слов, а затем пригляделся к помрачневшему лицу девушки, не смотрящей на него, и тихо рассмеялся.  — Что вы, — поспешил успокоить он её. — Я совсем не про наш с вами брак... Если честно, когда я только знакомился с вами, то глупо надеялся, что увижу в вас  знакомые черты когда-то утерянной любви, но... Вы совсем другая. Тоже неповторимая, но уже не для меня.  Микаса удивлённо обернулась к нему, уставившись ему в глаза взволнованным взглядом.  — Такахара-сама, вы меня извините, я что-то совсем нервная стала, — призналась она смущённо. — И всё же... Вы никогда не говорили о вашей жене.  — А тебе было бы интересно послушать? — он приподнял густую бровь, еле заметно улыбаясь.  — Я ни в коем случае не собираюсь занять её место в вашем сердце и даже в вашем доме, но хотя бы из уважения к ней, мне бы хотелось узнать, какой она была, — Микаса виновато отвела взгляд. — Если, конечно, воспоминания не причинят вам невыносимую боль.  — Я так давно чувствую эту боль, что уже не знаю, может ли быть хуже. Однако воспоминания о ней наоборот делают легче, словно это напоминание о том, какой может быть счастливая жизнь, — мужчина печально вздохнул и, подняв взгляд к небу, погрузился в рассказ.  Её звало Рэйко. Она была воплощением света и тепла, миниатюрная, улыбчивая, ставшая для Хидэо женой беззаветно и до конца своих дней. Рэйко любила ирисы, мелодично напевать понравившиеся песни и запах влажных после дождя страниц — иногда она даже специально ненадолго выходила на улицу в дождь, держа книгу в руках и считая, что так прочтение станет более глубоким, ведь запахи — это огромная часть погружения. А ещё она любила Хидэо. Они познакомились, когда ему было семнадцать — отец Рэйко был мастером и владел лавкой с деревянными игрушками и посудой на Хондоори, а Рэйко помогала, выкладывая товар и проверяя его на брак. Завидев её, Хидэо смутился, почувствовав, как сердце пропускает удар, а затем набрался смелости и, подойдя, на одном дыхании выпалил: — Я стану великим полководцем, так что мне нужна прекрасная жена, а прекраснее вас, госпожа, я не видел никого в этом городе.  Отец Рэйко покосился на Хидэо крайне недовольным взглядом, а девушка звонко рассмеялась и, покопавшись в коробке с бракованными вещами, вручила ему игрушечную саблю со сколами на деревянном лезвии. Высокий худощавый парень, в глазах которого помимо смущения виднелся нескончаемый поток энергии, с удивлением принял подарок. — Держи, полководец, — улыбаясь, произнесла она, и это было единственное, что он услышал от неё в тот день, но разве семнадцатилетнему юноше нужное многое, чтобы без памяти влюбиться? Рэйко была на два года младше, и в свои пятнадцать она даже не думала о замужестве, предпочитая книги общению с противоположным полом. Она училась у отца искусству резьбы по дереву, а когда он создал дня неё небольшой гребень, сама выгравировала на нём рыжего карпа. Тем не менее, со временем Хидэо удалось завоевать её сердце, и когда ей исполнилось восемнадцать, они поженились. Родители парня поначалу были против — всё-таки их род считался достаточно знатным, а Рэйко была из простой семьи, но девушка очаровала даже несговорчивого господина Такахару, а мама Хидэо и вовсе достаточно скоро стала относиться к ней как к родной дочери. Всё-таки Рэйко невозможно было не любить: добрая, смешливая, покладистая, но при этом готовая отстаивать свою устоявшуюся точку зрения, оспаривая её с особым жаром. Их с Хидэо совместный быт оказался прекраснее, чем любая сказка, и это было лучшее время в его жизни: он получал звания, она вела хозяйство и ждала его допоздна, сидя на пороге, а когда он приходил, бросалась к нему в объятия. Своим тихим, но невероятно мелодичным голосом она пела ему колыбельные, когда он не мог заснуть после учений, поглаживая его волосы, и Хидэо сладко засыпал, думая о том, как повезёт их будущим детям — такие колыбельные успокоили бы даже самого капризного младенца, был уверен он.  Через два года после свадьбы Рэйко забеременела, осчастливив этим известием Хидэо: он подхватил её на руки и кружил до тех пор, пока девушку не начало мутить, и она не стала шутливо кричать о том, что родит прямо сейчас, если он её не отпустит. Узнав о том, что жена ждёт ребёнка, Хидэо, помимо службы, взял на себя и хозяйство, сдувая с Рэйко пылинки пуще прежнего. Наверняка старые торговцы до сих пор помнили, как он таскал её на спине, пробегая между лавок, пока она выбирала самое вкусное, расплачиваясь и звонко хохоча.  — Что, Рэйко, ходить разучилась? — усмехался мужчина, продающий кимоно, хорошо знающий отца девушки.  — Куда ей до рынка ходить? — несколько сердито отвечал Хидэо пока Рэйко лишь посмеивалась, прижимаясь к нему сильнее. — Она сейчас и так за двоих живёт. Каждый день они рисовали планы на будущее, спорили об именах, так и не придя к общему мнению, но игнорировать состояние Рэйко становилось всё сложнее. Беременность оказалась невероятно тяжёлым испытанием для хрупкой девушки, высасывая из неё все соки. Она крепилась, заверяя мужа, что всё будет хорошо, надо только подождать, и их станет уже трое. Но, несмотря на боевой настрой, она слабела с каждым месяцем, и когда её живот заметно округлился, Рэйко уже не вставала с постели. Её кожа была белее снега, ноги и руки стали совсем тонкими, а под глазами основательно пролегли глубокие синяки. Хидэо старался не отходить от неё, но порой служба вынуждала оставлять её в одиночестве. И в один из таких дней, вернувшись домой, Хидэо услышал громкий плач. Для родов было ещё слишком рано, да и плач принадлежал не новорождённому — это были отчаянные женские рыдания.  Не разуваясь, Хидэо бросился в спальню и увидел столько крови, сколько не видел больше никогда, даже пройдя через смертоносные сражения. В тот момент он пожалел, что они выбрали жить на окраине города, поближе к природе, но очень далеко от остальных людей — быть может, будь у них рядом соседи, кто-нибудь услышал бы крики Рэйко.  — Мой мальчик, мой малыш! — рыдала она, лёжа на футоне в луже крови и прижимая к груди небрежно завёрнутого в простынь младенца. И поначалу Хидэо как-то не обратил внимание на то, что ребёнок совсем не плакал — он понял это, лишь подбежав к жене и осознав, что родившийся сын даже не дышал.  — Любимая, я тут, я рядом, — отчаянно шептал он сквозь бегущие по щекам слёзы, упав на колени рядом с ней и прижавшись к лицу девушки, прошибленной холодным потом, судоржным взглядом глядящей в пустоту и прижимающей к себе бездыханное тело младенца.  Мысли безумной каруселью сменяли одна другую, а поиск верного решения занял буквально несколько секунд, и Хидэо, отстранившись от жены, выпрямился, вот-вот готовый бежать.  — Хидэо, — она вдруг вцепилась в его руку, продолжая держать тело ребёнка одной рукой, — мне очень страшно, умоляю, не уходи! — Я должен найти помощь, — он осторожно обхватил её пальцы, отрывая от своей руки, и нежно сжимая их. — Прошу тебя, только держись, я скоро вернусь и мы обязательно спасём тебя.  — Пожалуйста, — всхлипнула Рэйко, — пожалуйста...  — Я скоро, обещаю, — он наклонился и прижался к её губам, большим пальцем вытирая непрекращающиеся слёзы.  Поднявшись, он бросился в коридор, быстро обуваясь, пока Рэйко, осознав, что его уже нет рядом, из последних сил кричала срывающимся голосом: — Хидэо, останься! Прошу, останься! Прошу!..  С разрывающимся от боли сердцем он бросился в ближайшее поселение, где жил врач, а когда вместе с подмогой вернулся домой, его встретила полная тишина.  Рэйко умерла от потери крови, пока Хидэо искал помощь, и позже ему сказали, что у неё не было шансов на спасение: когда он пришёл в первый раз, обнаружив её, она уже умирала. Вернувшись и увидев её, бледную, с остекленевшим взглядом, направленным в окно — она до конца ждала его возвращения! — Хидэо упал рядом с ней и, прижавшись к двум бездыханным телам, рыдал до тех пор, пока врачи не стали оттаскивать его, всё ещё не осознавшего, что от его любимой Рэйко остались одни воспоминания.  — Я хочу, чтобы ты видел, как много любви вокруг тебя, — с улыбкой говорила она, стоя на кухне, где они вместе готовили ужин в честь их годовщины, и, встав на цыпочки, заглядывала Хидэо в глаза, вся залитая солнечным светом, делающим её ещё прекраснее. — Ты видишь любовь? — Вижу, — с улыбкой отвечал он, нежно прижимая её к себе. Рэйко сама была как утреннее солнце, дарящее нежное тепло, поэтому, познакомившись с Микасой, даже спустя двадцать лет после смерти своей единственной любви, Хидэо не смог найти в своём сердце чувств для этой девушки. Микаса была луной, холодной, далёкой, и даже лучи своего ледяного света она с самого начала прятала от Хидэо. Если подумать, её таинственный свет и вовсе ему не подходил: ему не нужна была луна, ведь все эти годы он тосковал по солнцу.  — Всё, что я мог сделать — это быть с ней в её последние минуты, — тихо произнёс мужчина, опустив взгляд и не глядя на абсолютно шокированную его историей Микасу, — но она умерла в полном одиночестве, испуганная, с мертворождённым сыном на руках... Она просила меня остаться, быть с ней, а я её не послушал, решив, что знаю лучше. И все эти годы я жалею, что не был рядом, когда она издавала свой последний вздох. — Мне так жаль, — прошептала Микаса и, осторожно коснувшись руки Хидэо, сжала её.  — Всё в порядке, — подняв голову, Хидэо улыбнулся Микасе своей холодной улыбкой, почти лишённой эмоций. — Теперь вы знаете о таком прекрасном человеке как Рэйко, а значит память о ней какое-то время будет жить и после моего ухода.  — Я вела себя с вами грубо, — убрав руку, Микаса  принялась виновато рассматривать собственные ладони, — думала, вы на что-то претендуете, но... Я совсем не знала, простите меня.  — Не переживайте, Микаса-сан, я тоже был когда-то молод и не держу на вас обид, — Хидэо ободряюще кивнул ей. — Так что вы думаете насчёт ласточек?  — Я думаю, что те ласточки, на которых вы смотрели, — подняв взгляд, Микаса улыбнулась ему, и слёзы неожиданно брызнули из её глаз, — они очень похожи на вас с Рэйко.  Взгляд Хидэо за несколько мгновений передал вселенскую печаль, удивление и совершенно искренний трепет. Он благодарно кивнул девушке и, встав со скамейки, произнёс: — Спасибо, Микаса-сан. За разговор и за то, что поняли.  Открыв низкую резную калитку, он вышел из сада, направившись в дом, где его за поздним ужином ждала Аяко, а Микаса осталась смотреть в одну точку, всё ещё до глубины души поражённая услышанной историей. Если подумать, у неё было целых два месяца до свадьбы — целых два месяца, которые она могла провести рядом с Эреном. То, что Хидэо на её месте посчитал бы невиданной роскошью, она предпочитала упускать, намеренно убегая от собственных чувств, делая больно как себе, так и Эрену. Микасе вдруг стало до ужаса обидно, что замужество станет ей последней клеткой, а она так и не успеет толком понять, что такое любовь... А что, если бы она оказалась на месте Хидэо, так же потеряв любимого человека и зная, что могла бы подарить ему хотя бы немного своего времени перед смертью? Эрена, возможно, ждал расстрел — об этом Микаса тоже старалась не думать лишний раз, но в это мгновение осознание ударило особенно больно. Она вдруг поняла, что будет ненавидеть себя всю жизнь за свою глупую гордость и предрассудки, взращенные чуждыми ей традициями. Конечно, она не могла бы отказаться от этих традиций полностью, как и ненавидеть их от чистого сердца, но разве она смела позволить им лишать её, возможно, единственных в жизни моментов счастья? Тучи сгущались, закрывая собой солнце, а дождь потихоньку начал капать, вот-вот обещая хорошенько разойтись, когда Микаса с решительным видом покинула сад, озираясь на окна и выискивая там силуэты мамы и Хидэо, сидящих за столом. Увидев Наоми, собирающуюся войти в дом, Микаса бросилась к ней, и девушка тут же схватила её за руку, затягивая внутрь.  — Идём-идём, а то сейчас обе промокнем!  — Наоми, постой, — Микаса вырвала руку и схватила подругу за плечи, заглядывая ей в лицо. — Мне нужна твоя помощь.  — Конечно, — растерянно ответила та, всё ещё опасливо поглядывая на небо.  — Пожалуйста, оставь окно моей комнаты открытым. Я сейчас... кое-куда уйду и, возможно, вернусь только ночью. Мама не должна ни о чём знать, так что не говори ей, что меня нет дома, пусть думает, что я сижу в комнате.  — Ты идёшь к нему! — Наоми понятливо распахнула глаза, вперившись в Микасу шокированным взглядом. — Но постой, как же... Как же я смогу солгать госпоже Адзумабито?  — Я тоже госпожа Адзумабито! — возмущённо прошипела Микаса сквозь зубы. — Но в первую очередь — твоя подруга, и я очень прошу тебя помочь мне.  Наоми несколько секунд смотрела на неё недоверчивым взглядом, а затем тяжело вздохнула и, покачав головой, произнесла: — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.  — Спасибо! — воскликнула Микаса и, порывисто обняв Наоми, бросилась к ещё открытым воротам, не обращая внимание на мрачную погоду.  Время было около восьми вечера, когда девушка, облачённая лишь в лёгкую юкату, мчалась по дождливому городу: её не останавливал даже усиливающийся с каждой минутой дождь, что уж говорить о неподходящей для бега одежде? Полы красной ткани развевались, открывая обзор на нижнюю серую юбку в складку, достающую до щиколоток, а длинные рукава казались похожими на крылья ласточки, и Микаса в самом деле чувствовала себя окрылённой: она наконец совершала то, что так долго не позволяла себе — делала выбор, и этот выбор казался таким правильным, что ни одно неписанное правило не могло его обесценить.  Добежав до дома Эрена, запыхавшаяся, мокрая до нитки, она остановилась, с трудом переводя дыхание и глядя в горящее окно. Отчего-то она растеряла весь пыл, как только оказалась рядом, и не могла больше сделать ни шага. Однако ей повезло: пока она размышляла, набираясь смелости, дверь дома отворилась и наружу вышел Эрен, заметивший сильный дождь за окном и решивший проверить слабые места на крыше, надеясь, что дожди не успеют затопить его вещи за этот сезон. Но, увидев Микасу, стоящую в двух метрах от порога, он удивлённо замер, молча глядя на неё. Он выглядел чуть осунувшимся, его волосы были растрёпаннее, чем обычно, а на лице виднелась заметная щетина — он явно был не готов к тому, что девушка явится к нему сегодня.  — Что ты тут делаешь? — громко спросил он, перекрикивая дождь.  — Хотела тебя увидеть, — ответила она сразу же, чувствуя приближающуюся панику.  — Увидела? — несколько равнодушно спросил он и, высмотрев сквозь летящие с неба капли дождя лишь её растерянное лицо, кивнул. — Теперь можешь возвращаться домой, ты мне ничем не обязана.  — Но я бежала к тебе через весь город, — проговорила она, стараясь не показывать, как сильно расстроена его реакцией.  — Если пришла, чтобы поиграть с моими чувствами, а потом снова оттолкнуть и делать вид, что ты меня не знаешь, лучше просто уходи, — произнёс он, скрестив руки на груди и опустив глаза. — Второй раз я уже не вынесу. — Но я не играла с твоими чувствами! — воскликнула Микаса отчаянно. — Я просто запуталась, испугавшись своих!  Эрен поднял на неё заинтересованный взгляд, и в его глазах проскользнула искренняя жалость, как только он увидел выражение лица девушки. — Ты можешь прямо сейчас закрыть передо мной дверь, можешь меня ненавидеть, я это полностью заслужила! — прокричала она, чувствуя, как по щекам ползут слёзы, оставаясь незаметными под каплями дождя. — Я знаю, что ты открыл мне своё сердце, а я так жестоко тебя оттолкнула, хотя вся моя душа стремилась только к тебе — и это не просто слова, я хочу быть с тобой, хочу разделить с тобой каждый свой день, каждую... каждую ночь, хочу просыпаться рядом с тобой, — Микаса отвела взгляд, сжимая руки в кулаки и, выдохнув, продолжила: — хочу, чтобы ты делал мне чай, а я тебе — окономияки, хочу лечить тебя, когда будешь болеть и заботиться о тебе и... Ужасно, ужасно не хочу тебя терять.  Она вздёрнула подбородок, поднимая глаза и испуганно глядя на Эрена, судя по всему, искренне потрясённого её словами. Он внимательно смотрел на неё с чуть приоткрытым ртом, кажется, не веря до конца, что она могла сказать это вслух. Он вдохнул, собираясь ответить что-то, но Микаса его опередила:  — Если та легенда всё-таки правда, то в следующей жизни я тоже буду выглядеть как ты. Потому что это если это не любовь, то я не могу даже представить, какой она должна быть.  Микаса резко отвернулась, пристыженная собственными словами, а в следующее мгновение Эрен шагнул к ней под дождь и, притянув к себе за талию, прильнул к её губам, чувствуя, как она мгновенно зарывается пальцами в его волосы, прижимаясь так сильно, словно боясь, что он исчезнет. Капли дождя стекали по их лицам, губам, перемешивались с обрывистым дыханием, а их одежда и волосы были уже мокрые насквозь. Эрен отстранился, а затем чуть наклонился, и их лбы соприкоснулись. Прикрыв глаза, он блаженно улыбнулся, тяжело дыша после такого долгожданного поцелуя. Микаса кончиками пальцев коснулась его мокрой от дождя шеи, осторожно поглаживая и скользя к воротнику кофты, а затем вновь потянулась к его губам, больше не сдерживаясь, позволяя сердцу сладко сжиматься от того, с каким желанием Эрен отвечает на её поцелуи, как обхватывает её талию руками и как его мокрые волосы щекочут её лицо. — Идём в дом, — прошептал он девушке прямо в губы, отстраняясь и заглядывая в глаза.  Она счастливо улыбнулась, кивнула и, крепко обхватив протянутую ей руку, направилась за Эреном в тепло, забыв о всех насущных проблемах, телом и душой оставаясь только здесь, сейчас и с ним.