Изысканные трупы

Рассвет просочился на кухню серым, больным светом. Пир закончился. На полу, среди осколков кафеля, луж блевотины и крови, валялись обглоданные добела, исцарапанные зубами человеческие кости. Кактус сидел, привалившись спиной к остывшей печи. Его лицо было бледным, покрытым липким потом. Желудок, в который он, как самый сильный, впихнул больше всего мяса, теперь сводило каменной, режущей судорогой. Организм отторгал гниль. — Ох... давно... — Кактус сглотнул вязкую слюну, судорожно обхватив живот руками. Он попытался выдавить из себя сытую ухмылку, но лицо исказила гримаса боли. — Давно так хорошо не жрал... Это была жалкая бравада. Попытка убедить свой собственный мозг, что он съел нормальную еду, а не разлагающегося друга. Мери сидела на столе, болтая ногами. Её губы и подбородок блестели от въевшегося трупного жира. Она смотрела на Кактуса с ледяной, циничной насмешкой. — Согласна. Кто бы мог подумать, что наш нытик Сок окажется таким питательным, — Мери выплюнула на пол застрявший в зубах кусочек хряща. — Прямо деликатес. Если закрыть глаза на вонь, свинина свининой. Даша сидела в углу, обхватив колени руками. Она раскачивалась из стороны в сторону, безотрывно глядя на свои перепачканные в саже и крови пальцы. Её голос дрожал, срываясь на безумный, надломленный шепот. — Мы же... мы же монстры. Вам не кажется? Это... это не по-человечески. Мы сожрали его. Мы дрались за него... — Захлопнись, святоша, — хрипло отозвалась Павук. Она лежала прямо на столешнице, закрыв глаза и тяжело дыша. — Вон, посмотри на Финраса. Даже наш главный праведник жрал так, что за ушами трещало. Где же твои заповеди, Финрас? Финрас сидел на коленях в центре комнаты. В его глазах горел тот самый нездоровый, фанатичный огонь, который позволял ему творить любую дичь с чистой совестью. Его руки были сложены в молитве, а подбородок перемазан бурым. — Мне разрешили! — горячо, с вызовом воскликнул Финрас, поднимая взгляд к грязному потолку. — Это не грех! Боги сами ниспослали нам эту жертву, чтобы спасти своих верных слуг. Плоть его — это дар. Я очистился через это причастие! — Ты тупой, больной фанатик, — раздался из самого темного угла тихий, шипящий голос. Ночь сидело на корточках, слизывая с пальцев остатки черной, густой трупной слизи — той самой смеси крови и могильной грязи, которая вытекала из Сока. Ей не нужно было мясо. Ей нравился именно этот мерзкий, железный вкус смерти. Ночь посмотрело на Финраса с нескрываемой, ядовитой ненавистью. — Вечно ты прикрываешь свою гниль богами, Финрас. Этому ты тоже в своей Библии научился? Когда Родика резал — тоже боги шептали? Финрас дернулся, словно от пощечины. Он открыл рот, чтобы выкрикнуть очередную проповедь, попытаться снова объяснить этому мрачному существу, что всё было ради высшего блага. Но слова застряли в горле под тяжелым, мертвым взглядом Ночи. Финрас просто тяжело вздохнул. Как она не понимает? Ведь он искренне верил, что так будет лучше для них всех. Одесса Мама поднялась из-за стола, пошатываясь. Её глаза блестели нездоровым, лихорадочным огнем. Даша тут же подставила плечо, поддерживая подругу, чьи пальцы всё еще были липкими от жира Сока. — О-o-o, ребятки... — Одесса обвела комнату мутным взглядом. — Совсем забыла. У нас же там... четыре ящика крепкого, настоящего вина. Мы с Дашей нашли в кладовой, под брезентом. Думаю, сейчас самое время. Поможет нам... ну, расслабиться. Или окончательно забыть этот гребаный день. Новость подействовала на группу как электрический разряд. Неон, чьи зубы всё еще были в крови брата и друга, вскинулся, дико оскалившись в улыбке. — Чего раньше молчала?! — его голос, сорванный от крика, звучал хрипло и по-старчески. — Тащи его сюда! Будем бухать как свиньи, пока всё это не станет казаться сном! Иначе я точно себе вскрою глотку какой-нибудь костью! — В смысле — бухать?! — Сеня резко развернулся к брату. Его искалеченная, перекушенная рука всё еще ныла, обмотанная какой-то грязной тряпкой. — Тебе тринадцать лет, Неон! Ты в своем уме? Ты не притронешься к этой дряни. Неон медленно встал. Он посмотрел на Сеню так, будто видел перед собой надоедливое насекомое, а не человека, который годами вырывал для него лучшие куски еды в интернате. — Сеня, — Неон произнес это имя с издевкой. — Ты был моим старшим братом там, в приюте. В том мире, где были правила. А здесь... здесь я свободный. Ты понял? Свободный от твоих поучений, от твоей заботы и от тебя самого. Засунь свои запреты туда же, где сейчас гниет сердце Сока. Сеня замер, словно его ударили наотмашь. Ему стало не просто обидно — внутри что-то окончательно треснуло. Всё, что они пережили вместе, каждый побег, каждая драка спина к спине — Неон только что перечеркнул это одним плевком. — Правильно, малый, — раздался шепот Ночи из угла. Особь, перемазанная трупной грязью, одобрительно кивнула. — Старые правила здесь не работают. Кровь брата вкуснее, чем вино, верно, Неон? Одесса и Даша втащили первый ящик. Десять пыльных бутылок, запечатанных сургучом. Когда Одесса начала разливать вино, по кухне поплыл тяжелый, терпкий запах перебродившего винограда, который тут же смешался со смрадом горелой плоти. Бокалы, которые они нашли на полках, были омерзительны. Тонкое стекло было покрыто слоем серой пыли, изнутри воняло гнилью, а на донцах некоторых бокалов засохла чья-то старая кровь, бурая и твердая. Никто не стал их мыть. Вино лилось в эти чаши яда густой, темно-красной струей, почти черной в полумраке кухни. — Ну... за что пить будем? — Сеня взял свой бокал дрожащими пальцами, всё еще пытаясь сохранить хоть какое-то подобие человеческого ритуала. — Тост надо... И вообще, Раптор, ты уверен, что это безопасно? Оно стояло тут годами, вдруг это уксус или отрава? Раптор медленно поднял свой бокал, на стенках которого блестели чьи-то старые отпечатки пальцев. Он посмотрел сквозь темную жидкость на Сеню. В его взгляде была такая убийственная серьезность, что у Сени похолодело внутри. — Мы две недели пили только грязную воду из ржавого крана, — сухо отчеканил Раптор. — И только что сожрали своего друга. Ты серьезно беспокоишься о «качестве» вина, Сеня? Просто закрой рот и пей. Это единственный способ не сойти с ума до рассвета. Он первым сделал огромный глоток. Вино обожгло гортань, ударив по измученному организму сокрушительной волной. Тем временем в кромешной тьме сырой кладовки Креветка открыла глаза. Холодный, липкий бетон обжигал голую спину. Ей не потребовалось ни секунды, чтобы вспомнить — пульсирующая, разрывающая боль во всем теле кричала о каждом мгновении пережитого ада. Она подтянула дрожащие колени к груди, обхватила их тонкими руками и беззвучно, горько зарыдала. Горячие слезы катились по грязным щекам, падая в зловонную лужу на полу, где смешались кровь, сырость и следы её унижения. «За что?» — эта мысль билась в черепе раненой птицей. Почему этот мир так жесток именно к ней? Если бы Финрас был здесь, он бы наверняка своим фанатичным голосом заявил, что боги наказывают её за грехи. От одной мысли об этом Креветке стало физически дурно. Осознание собственной грязи, страха и того факта, что внутри неё теперь может остаться семя этого чудовища, накрыло её удушливой волной. Желудок скрутило первобытным спазмом. Креветка резко перевернулась на четвереньки, и её с диким хрипом вырвало. То немногое, что она успела урвать на кухне — полупереваренные куски плоти Сока, желчь и сгустки чужой крови — с плеском вывалилось прямо в лужу на полу. Зеленоватая, кислотно-вонючая масса смешалась со слезами и грязью, поднимая в тесном помещении такой смрад, от которого глаза начало резать. Креветка издала долгий, надломленный скулеж, сплевывая горькую слюну. Она была пуста. Выпотрошена физически и морально. Спустя несколько минут, когда спазмы отступили, оставив лишь дрожь, она заставила себя подняться. Спина не разгибалась. Внизу живота тянуло так, словно туда набили битого стекла. Креветка вытерла слезы тыльной стороной грязной ладони, размазывая сажу по лицу. Плакать больше не было смысла. Она твердо решила: она выживет, но к Ежу больше не повернется спиной. Никогда. Дрожащими пальцами она нащупала в темноте разорванное нижнее белье и натянула свою короткую желтую футболку. Ткань неприятно липла к липкой от пота и крови коже. И тут её взгляд зацепился за то, ради чего она пожертвовала всем. В углу, чудом не затоптанный в пылу насилия, лежал он. Тот самый кусок ребра Сока с остатками серого мяса. Креветка медленно подошла и подняла его. Холодный. Скользкий. Она прижала этот кусок мертвечины к груди, как самое дорогое сокровище, и, шатаясь, вышла из кладовки. Звуки пьяного безумия с кухни доносились как сквозь вату. Креветка проскользнула мимо, как тень, и поползла по лестнице наверх. Каждый шаг отдавался глухой болью, но она упорно шла к двери своей комнаты. Младшая сестра не ответила на тихий стук. Креветка толкнула дверь. Хаос лежала на матрасе. Её била крупная дрожь от лихорадки, но, увидев старшую сестру, девочка слабо, вымученно улыбнулась. Для неё Креветка была единственным лучом света в этой бесконечной тьме. Старшая сестра подошла к кровати. Её шаги были неровными, тяжелыми, она едва волочила ноги, а каждый вздох отдавался внизу живота режущей вспышкой. Ей хотелось рухнуть на этот грязный матрас, зарыться лицом в плечо Хаоса и выть, пока легкие не лопнут, рассказывая о том, что Ёж сделал с ней в той вонючей кладовке. Но она сжала зубы так сильно, что хрустнула челюсть. Она должна быть сильной. Она должна быть для сестры всем — и матерью, и защитой. Креветка наклонилась и положила на щербатую тумбочку свой страшный трофей — серое, заветренное ребро Сока. — Это... тебе, милая, — прошептала она, и её голос надломился, став похожим на шелест сухой листвы. — Поешь. Это даст тебе силы. Я люблю тебя. Она уже развернулась, чтобы уйти, чтобы сбежать в коридор и там наконец развалиться на части, но ледяные пальцы Хаоса внезапно вцепились в её запястье. Хватка была слабой, детской, но Креветка замерла, словно пригвожденная к полу. Хаос медленно подняла голову. Её глаза, огромные на исхудавшем, горящем от лихорадки лице, были полны не радости, а бесконечного, взрослого горя. По бледным щекам катились свежие слезы. — Я... я слышала, — прохрипела Хаос. Её голос был едва различим, переходя в болезненный свист. — Слышала, как ты кричала, сестренка. Слышала, как он... как он бил тебя об стену. Креветка застыла. Весь её призрачный фасад «сильной сестры» рухнул в одну секунду. Она медленно повернулась, глядя на младшую, и её лицо исказилось в немой гримасе боли. — Не надо... Хаос, не говори об этом, — взмолилась она, чувствуя, как внутри всё заливает горькая, удушливая желчь. — Зачем ты пошла? — Хаос всхлипнула, и изо рта у неё вырвался облачко пара. — Я не буду это есть. Не буду! Это мясо пахнет... пахнет твоей болью. Я лучше сдохну, слышишь? Не ешь его сама и мне не давай! Она оттолкнула кость с тумбочки. Ребро с глухим стуком упало на пол, в пыль. Креветка Хаос зашлась в приступе тяжелого, лающего кашля, её тело содрогалось. Старшая сестра бросилась к ней, прижимая к себе, баюкая, пытаясь заглушить этот кашель своими поцелуями, своей кожей. — Ешь, пожалуйста, ешь, — шептала Креветка в горячее ухо сестры, и слезы теперь лились у обеих, смешиваясь в одну соленую реку. — Если ты не съешь, то всё, что он со мной сделал... всё это будет зря. Понимаешь? Совсем зря. Пожалуйста, Хаос. Сделай это ради меня. Чтобы я знала, что не зря стала мразью. В комнате повисла тяжелая, душная тишина. Лишь за окном выл ветер, да снизу, с кухни, доносился пьяный хохот и звон бокалов. Там пили вино. Здесь пили отчаяние. Креветка Хаос медленно протянула руку вниз, подняла грязную кость и, зажмурившись, впилась зубами в холодное мясо. Она жевала и плакала, чувствуя вкус смерти своего друга и позора своей сестры. Старшая Креветка смотрела на это, и внутри неё что-то окончательно превратилось в пепел. Она поцеловала сестру в лоб последний раз и вышла, плотно прикрыв дверь. Теперь у неё не осталось ничего, кроме жажды тишины. И, возможно, жажды мести.

***

Никто из этого стада обезумевших животных не догадывался, что за ними наблюдают. В гуще кустов, их было почти не видно Один из них это был юноша с пепельными волосами, меланхоличный призрак в белой маске с грубым швом. Его звали Ворст. Вокруг него лениво кружили жирные мухи, привлеченные сладковатым запахом тлена, который исходил от его лоскутной одежды. Но если Ворст был воплощением больного декаданса, то существо, возвышавшееся рядом с его креслом, было настоящим воплощением первобытного кошмара. Огромный, неестественно мускулистый, этот гигант казался частью самого мрачного, гнилого леса, его самым уродливым порождением. Он стоял абсолютно неподвижно, сливаясь с густой тенью угла. Этот монстр способен раздавить человеческий череп, как гнилой орех, даже не напрягаясь. Это существо — настоящее воплощение индустриального кошмара, огромный, неестественно мускулистый гигант, сливающийся с густой тенью. Его голова представляет собой безликий, глянцевый кокон, туго, слой за слоем, замотанный в блестящую черную изоленту и полосы старой целлулоидной кинопленки, которые тускло бликуют в темноте. Там, где должен быть рот, в этот кокон вмонтирована корродированная, ржавая металлическая решетка динамика. Его колоссальное тело скрыто под жестким, тяжелым плащом из серого прорезиненного брезента. Плащ выглядит монолитным, наглухо запечатанным на спине массивными индустриальными заклепками. Поверх плаща надет тяжелый свинцовый рентгенозащитный фартук с выцветшими бюрократическими штампами. Мощные руки гиганта туго замотаны черной лентой и заканчиваются не пальцами, а длинными, острыми стальными шипами. От всей фигуры исходит гнетущая атмосфера ржавчины, мокрой резины и тлена. — Ты уверен, что это была хорошая идея? Дать им столько вина с «сюрпризом»? — голос Ворста из-под его изящной маски звучал приглушенно, скучающе. Он скептически выгнул тонкую бровь, наблюдая, как внизу подростки ползают в собственной грязи. Гигант пошевелился. Это было похоже на движение скалы. Его голос прозвучал из глубины грудной клетки — низкий, вибрирующий рык, твердый, как гранит. — Более чем. Ты вообще хотел забрать труп этого пухляша до того, как они проголодаются. Если бы мы это сделали, они бы сейчас уже подохли от истощения. А так... посмотри на них. Эксперимент продолжается. Ворст устало вздохнул, изящным жестом откидывая пепельную прядь с лица. — Раньше ты был более жесток, — Ворст разочарованно прикрыл веко. — Это банально. Где эстетика? Кожаная маска гиганта едва заметно дернулась, когда он наклонил голову к своему спутнику. — Так уж и быть, эстет. Твоя взяла. Этой ночью грохнем ещё одного. Ты в деле? Слова подействовали на Ворста как разряд тока. Скука мгновенно слетела с его лица. Глаз, до этого смотревший на детей с ленивым презрением, вдруг вспыхнул лихорадочным, больным предвкушением. Он подался вперед в своем кресле. — В деле, — голос Ворста дрогнул от возбуждения, став почти мурлыкающим. — О, я определенно в деле.

***

Шесть часов утра. Адская попойка превратила кухню в братскую могилу. Все были в хлам. Даже Финрас — святоша, который еще пару часов назад высокопарно ломался, вещая: «Только слабый человек находит силу в алкоголе», — теперь валялся на заблеванном полу в обнимку с наполовину выпитой бутылкой вина. Креветка брела по коридору, едва переставляя ноги. Когда она зашла на кухню, живых словно не осталось — сплошной ковер из спящих тел. Пробираясь сквозь эту дышащую перегаром массу, девушка случайно задела ногой лежащего на полу Кактуса. Она даже не придала этому значения, скользнув пустым взглядом мимо, пока не добралась до тех самых ящиков с вином. Креветка взяла в руки почти пустую бутылку. Едва она успела поднести её ближе, как в нос ударил резкий, тошнотворный смрад — гниль, перебродившая с чем-то абсолютно непонятным. «Как это вообще можно пить?» — пронеслось в её измученной голове. Одуматься она не успела. Жесткие пальцы мертвой хваткой сомкнулись на её шее. Кислород перекрыло мгновенно. Перед глазами взорвались черные искры, сознание начало стремительно угасать. В панике пальцы девушки разжались. Бутылка рухнула на кафель, взорвавшись фонтаном стеклянных брызг. Громкий звук заставил нападавшего разжать хватку, но стоило Креветке судорожно вдохнуть, как сокрушительный удар кулаком в спину вышиб из неё остатки воздуха. Она рухнула лицом вперед, прямо в россыпь острых осколков только что разбитой бутылки. Стекло с хрустом вонзилось в кожу, распарывая щеки и лоб. — П-прошу… Не надо… — Креветка свернулась в жалкий клубок, закрывая окровавленное лицо трясущимися руками. Дикий страх за свою жизнь парализовал её. Она не знала, что будет дальше, но была уверена: видимо, сейчас её настигнет судьба Сока. Однако ударов больше не было. Пролежав так пару бесконечных минут в липком ожидании боли, она робко приоткрыла глаза. Никого. Только спящие тела одноклассников. Креветка судорожно выдохнула, поднялась на ватных ногах и отряхнулась от впившихся стекол. Радость от того, что её хотя бы снова не изнасиловали, на мгновение перекрыла шок, но дикий испуг никуда не ушел. Она затравленно огляделась, но не нашла во мраке ничего подозрительного. В другом конце кухни Раптор не спал. Хотя то состояние, в котором он находился, вряд ли можно было назвать бодрствованием. Он одиноко сидел на стуле у стола, устремив грустный, стеклянный взгляд на пустую бутылку. Токсичное вино окончательно сожрало его рассудок: Раптор вообще не понимал, что тут происходит и почему вокруг него лежит столько незнакомых ему людей. Он даже не обратил внимания на то, что только что кто-то жестоко избил Креветку — всё его внимание было приковано к стеклу, да и произошло это слишком далеко от его стула. Руп смотрел на бутылку до тех пор, пока та вдруг не начала излучать странный, яркий свет. Оторвав взгляд от источника, он увидел свечение в разбитом окне. Раптор приподнялся. Свет вязкой волной пополз по всей кухне, охватывая лежащие тела одноклассников. Он не мог точно разобрать оттенки, но это было что-то токсично-желтое, смешанное с синим. От невыносимой яркости Раптор откинулся на спинку стула — сил стоять ровно просто не было. Но чтобы окончательно не поплыть, он заставил себя сделать пару шагов. Ноги давались неимоверно трудно. Мир вокруг него стремительно расслаивался, становясь пугающе разноцветным. Раптор почти перестал видеть своих одноклассников — они превращались в бесформенные пятна на этой безграничной, больной палитре. Опустив взгляд, он заметил, что пол под его ногами начал проваливаться в никуда. Будучи в хлам пьяным, Раптор мало что понимал, поэтому страха не было. Он вообще никогда не боялся. Но внезапно эту галлюциногенную эйфорию прервала тень. Среди всех слепящих ярких красок не заметить большую, густую темную дыру было трудно даже пьяному. Причем она становилась всё ближе, надвигаясь прямо на него. Парень абсолютно не понимал, что это такое, но собрал остатки воли, чтобы выдавить из себя хоть что-то. — Ты… — сложно дыша, прохрипел Раптор, глядя во тьму. — Кто? Раптор попытался сделать шаг назад, подальше от надвигающейся бездны, но ватные, пьяные ноги отказались слушаться. Тень не просто приближалась — она жадно, кусок за куском, сжирала ту кислотную, неоново-желтую и синюю палитру, которой только что был раскрашен его воспаленный разум. Очертания кухни, тела на полу, разбитые окна — всё это растворилось, утонув в абсолютном, непроницаемом мраке. Раптор оказался заперт в черном вакууме. Воздух стал тяжелым, густым, как ледяная вода, давя на грудную клетку так, что невозможно было сделать вдох. Секунды растянулись в бесконечность. И сквозь эту звенящую, мертвую тишину он вдруг почувствовал прикосновение. Чужие руки. Они легли на него из темноты — тяжелые, цепкие, неотвратимые. Ледяной пот выступил на лбу, крупная дрожь — тот самый животный, пробирающий до костей холод — молнией пробежала вдоль позвоночника. Мозг, одурманенный вином и трупным ядом, выдал четкую, безжалостную мысль: это конец. Последние минуты. Все те грязные, жестокие грехи, всё то дерьмо, что он успел натворить еще до попадания в эту проклятую школу, наконец-то догнали его во тьме. Счета выставлены, и час расплаты настал прямо сейчас, в этой черной пустоте, от которой не убежать. Раптору было страшно, но это был не истеричный ужас слабака. Это был холодный, фаталистичный страх. Его непоколебимая натура взяла верх: он не стал вырываться или кричать. Парень просто замер, молча принимая свою смерть как абсолютно неотвратимую реальность. Он ждал последнего удара, ждал, когда эти руки утянут его на дно... Как вдруг ткань кошмара с треском разорвалась. — Раптор! Очнись, мне страшно! Звонкий, надломленный от ужаса девичий голос ударил по барабанным перепонкам. Мрак мгновенно осыпался, галлюцинации схлопнулись. Руп резко втянул носом воздух, полный перегара и гнили. Мир с тошнотворным рывком снова стал привычным — грязная кухня, вонь, валяющиеся в отключке тела одноклассников. Он сфокусировал мутный взгляд. Руки, которые он чувствовал на себе в темноте, принадлежали не монстру. Перед ним сидела девушка. Прекрасная, несмотря на весь окружающий ад, но жестоко изувеченная. Она была с ног до головы перемазана свежей и засохшей кровью, покрыта мелкими, кровоточащими порезами. Её длинные волосы спутались в тяжелые колтуны, но сквозь грязь пробивался их родной цвет — розовый. В этих волосах были заплетены тонкие косички разных цветов, хотя розовых было больше всего. Рассмотреть их узоры было трудно: голова девушки была настолько грязной, словно её валяли по земле. Её лицо, перепачканное сажей и слезами, искажала гримаса абсолютной, невыносимой тревоги и паники. Она вцепилась в него, и её трясло. Раптор медленно моргнул. Смерть отступила, оставив после себя лишь звенящую пустоту, которую тут же заполнило жгучее, пульсирующее любопытство. Он смотрел на эту перепуганную, окровавленную розоволосую незнакомку и не мог понять ни единой вещи. Кто она такая? Откуда она вообще пришла в этот запертый особняк? И самое главное — какое безумие привело её в такое жуткое состояние? — А… — Раптор медленно выдохнул, фокусируя на ней мутный взгляд. Реальность окончательно вытеснила галлюцинации. — Это ты, Креветка. Он обвел взглядом кухню, пытаясь осознать масштаб погрома. — Что тут вообще происходит? И почему у тебя все лицо в порезах? — он пьяно усмехнулся, глядя на её иссеченную осколками кожу. — Чаще всего это делают на руках, девочка. Самоубийцы-неудачники обычно начинают с вен. Креветка посмотрела на Рупа с такой смесью пренебрежения и тоскливой боли, что смех застрял у него в горле. Ей хотелось завыть, броситься на пол и плакать, пока не кончатся силы, но она лишь крепче сжала зубы, сдерживая слезы. — Ладно, пошли разбудим и др… Других, — Раптор заставил себя угомониться и встать. Первым им попался Лизард. Он спал вповалку у стены, пуская слюну на грязный пол. — Я знаю, что делать. Жди тут, — бросил Раптор и, пошатываясь, вышел. Вернулся он через пару минут, волоча за собой тяжелое ведро холодной воды. Не раздумывая, он опрокинул его прямо на голову Лизарда. Реакция была мгновенной. — Ай! Сука! Что ты делаешь?! — взвыл Лизард, вскакивая и чуть не срывая голос от ярости. Он по инерции бросился на Раптора с кулаками, но тот, несмотря на опьянение, привычным, жестким движением усмирил его, отбросив назад. — Я, бля, тебе отомщу, клянусь! — Лизард дрожал от гнева, его глаза налились кровью от ненависти. — Ага, обязательно. Ты лучше с собой разберись, псих, — равнодушно бросил Рап, даже не глядя на него. Лизард еще секунду свирепо сверлил его взглядом, после чего круто развернулся и вылетел из комнаты прочь. — Как по мне, ты слишком жесток с ним, — тихо заметила Креветка, наблюдавшая за этой сценой. — Он по-другому не понимает. Что с него взять? — буркнул Раптор, уже склоняясь над Ежом. Ёж спал, намертво вцепившись в кость Сока. Раптор попытался аккуратно вытащить трофей из его пальцев, но Ёж подорвался как ужаленный. В его глазах горело безумие, он мгновенно замахнулся костью на Раптора. — Тише, тише. Не на того руку поднимаешь, друг мой, — спокойно произнес Раптор, глядя прямо в расширенные зрачки Ежа. — А, это ты… — Ёж медленно опустил кость. Его взгляд скользнул за спину Раптора, где стояла Креветка. Она сжалась, стараясь стать невидимой, но Ёж лишь окинул её холодным, презрительным взглядом, как смотрят на жалкую, побитую суку, и потерял интерес. — Давайте, чего стоите? Будите остальных, а я пойду еще за водой, — скомандовал Раптор, выходя из комнаты с пустым ведром. Креветка осталась стоять, парализованная страхом под взглядом Ежа. Тот лениво бросил: — Чё смотришь? Давай работай. Вон, Павук уже проснулась, помоги ей. Девушка сорвалась с места, почти бегом бросившись к Павуку. Она боялась Ежа до тошноты — и у этого страха была веская причина. — Ты как? Все хорошо? Ничего не болит? — зашептала Креветка, тревожно ощупывая подругу. — Вроде бы да… — Павук присела, потирая виски. — А с тобой что, милая? Почему все лицо в порезах? Кто обидел мою девочку? — Да… Все хорошо… Уже, — Креветка лгала. Внутри неё всё кричало от боли и отвращения к самой себе. Ей все еще хотелось просто умереть, прекратить этот кошмар, но образ младшей сестры — Креветки Хаоса — держал её на плаву. Она должна быть сильнее. Она должна выжить ради неё. Или, может быть, лучше всё-таки сдаться? — Давай, вставай, нам еще много дел сделать надо… — она помогла Павуку подняться. У них всегда были хорошие отношения. Павук, девушка с техническим складом ума и мозолистыми руками, выросшая в бедности с одним отцом, была одной из немногих, кому Креветка доверяла. Павук любила возиться с железками и проводить время с Сеней. Они даже планировали пожениться после выпуска… Но в этом особняке слово «планировать» звучало как злая шутка. Вместе девушки начали обходить остальных. Следующим они растолкали Сеню. Тот с трудом пришел в себя и сразу признался, что больше так «отдыхать» не хочет — похмелье было ничем по сравнению с сосущей тревогой за младшего брата, Неона. Спустя час весь класс был на ногах. Особняк наполнился стонами, тяжелым дыханием и звоном пустых бутылок. Праздник кончился, оставив после себя только раскалывающиеся головы и липкое чувство вины.

***

Ещё час спустя похмельный угар сменился тупой, пульсирующей апатией. Выжившие расползлись по своим углам, пытаясь переварить не только трупное мясо, но и остатки собственного рассудка. Ночь, например, нашло себе отличного собеседника. Оно сидело на грязном полу своей комнаты, немиргая уставившись в глухую, покрытую трещинами и плесенью стену. Но для Ночи это был не облупленный бетон. Оттуда, из серых пятен, на него смотрел мертвый Родик. — Так говоришь, это всё же он тебя убил?.. — прошептало Ночь, наклонив голову, словно вслушиваясь в невидимый ответ. Спустя пять бесконечных секунд тишины оно кивнуло. — Причём очень жестоко? Я не ожидало от него такого… Да ладно, кого я обманываю, вру. Ожидало ещё как! Тот ещё мудак. Внезапно в дверь тихо постучали, и в щель просунулась голова Даши. — Хей, всё хорошо? С кем разговариваешь? Ты же тут одно… — её голос был тошнотворно-заботливым, как у воспитательницы в детском саду, которая делает вид, что вокруг не бойня, а тихий час. — Если хочешь, можешь поговорить с Одессой Мамой. Она, конечно, не психолог, но… — Да знаю я, — резко оборвало её Ночь. Голос лязгнул холодным раздражением. Оно медленно повернуло голову и хмуро уставилось на вошедшую. — Ты всё подслушала? — Ну-у, какая разница! — Даша попыталась выдавить ободряющую улыбку, которая смотрелась на её лице как криво пришитая маска. — Я же волнуюсь за тебя, моё солнышко. Ночь скрипнуло зубами. Его всегда до зуда в костях бесило, когда Даша включала эту покровительственную мамочку. «Моё солнышко». При огромной разнице в росте и возрасте, в этом бетонном склепе они все были одинаково измазаны в крови, и это сюсюканье сейчас бесило Ночь до кровавых мальчиков в глазах. В этот момент узкая дверь скрипнула шире, и в комнату бесцеремонно втиснулся Финрас. Он стоял там с таким видом, будто специально ждал, когда Даша зайдет, чтобы явиться следом. — Что у вас тут? — процедил парень, обводя комнату надменным взглядом. — Девочка наконец-то начала молиться богу и пошла по верным стопам? Буду рад услышать положительный ответ. Ночь медленно подняло взгляд на Финраса. В этих пустых, темных глазах не было ни страха, ни смущения. Там большими, неоновыми буквами было написано одно единственное послание: «Иди нахуй». Финрас замер в дверном проеме, и на его лице проступило то самое стеклянное, фанатичное спокойствие, которое в этом особняке пугало больше, чем любая ярость. — Послушай меня внимательно, — его голос звучал мягко, почти ласково, резонируя в тесной конуре. — Тебе нужно осознать: Родик не просто перестал дышать. Он стал подношением. Он умер во благо богам, и в этом нет моей вины — только высший замысел. Он сложил руки на груди, полностью игнорируя смрад и грязь помещения. Чеканя каждое слово, он выдал цитату, словно зачитывал окончательный приговор: — «Я — воскресение и жизнь. Кто верует в меня, хотя бы и умер, будет жить. И кто живёт и верует в меня, не умрёт никогда». Эти святые слова падали в липкую тишину комнаты с такой жуткой, обыденной легкостью, будто Финрас читал скучный отчет, а не оправдание для растерзанного человеческого тела. В его извращенном сознании библейский стих был идеальным реагентом, мгновенно отмывающим любую кровь с его рук. — Я думаю, оно не особо радо тебя видеть тут, как и меня, — быстро вмешалась Даша, чувствуя, как воздух в комнате становится густым от напряжения. Она схватила Финраса за рукав и потащила к выходу. — Давай лучше выйдем и оставим Ночь в покое. Они скрылись в коридоре, плотно прикрыв за собой дверь, но из-за тонких стен донеслось недовольное шипение Финраса: — Глупая невежда, даже не понимает, что теряет! — Финрас, ты реально уже надоел с этой религией… — устало огрызнулась Даша. — Для Ночи, как минимум. Финрас ничего не ответил. Послышались его тяжелые удаляющиеся шаги — он молча ушёл в свою комнату. Ночь осталось одно. Оно снова повернулось к серой, холодной стене, и взгляд его стал пугающе нежным. — Глупые люди не понимают меня, — тихо прошептало оно в пустоту. — Никто не понимает меня, кроме тебя и Неона. Люблю вас. Ночь замолчало на долгих пять секунд, внимательно слушая тишину. Затем уголки губ медленно поползли вверх, обнажая жуткую, неестественную улыбку. — Хм… — глаза вспыхнули нездоровым блеском. — А это идея.

***

В другом крыле особняка, пропахшем сыростью и старыми медикаментами, Одесса Мама склонилась над Лизардом. Тот выглядел паршиво: лицо серое, губы сухие, а в глазах — мутная пелена болезни. — Вот невезение, заболеть в такое время! — Одесса поправила ему подушку, стараясь не вдыхать запах застарелого пота. — Ты что, прогуливал биологию у Рико? Там было так интересно, он же фанатик своего дела. Лизард зашелся в тяжелом, лающем кашле, от которого его худое тело содрогнулось. — Одесса… — прохрипел он, когда приступ немного отступил. — Ты же знаешь, за прогулы Рико нас избивал до полусмерти. Поэтому я не пропускал. Никогда. Мне просто эта учёба даром не нужна была… Как и все другие предметы. — Главное, ты знаешь, как бороться с депрессией, не так ли? — Одесса Мама внимательно посмотрела на него, пытаясь найти в нем хоть каплю воли к жизни. — Депрессия? — Лизард криво усмехнулся. — У меня её не было никогда. Я вообще думал, что это какая-то выдуманная американская болезнь для тех, кому делать нечего. Я же из офицерской семьи, у нас от всех болезней одно лекарство — работа до седьмого пота. Одесса тяжело вздохнула. Она была рада, что в этом аду может хоть кому-то помочь, сохранить иллюзию нормальности. Спустя время ей нужно было отойти на кухню, чтобы намочить тряпку для компресса. Как только Одесса вышла, в комнату ворвался Брайан. Он подлетел к Лизарду, и в его глазах прыгали безумные искры. — Эй, Лизард, я такое нашёл в саду, просто офигеешь! — Брайан заговорил так быстро, словно за ним гналась сама смерть. — Пошли, пошли со мной! Ты же не хотел бы, чтобы я повторил судьбу Сока и сдох в одиночестве? Так ведь? Лизард не успел вставить ни слова — новый приступ кашля скрутил его. Брайан принял это за согласие. Он бесцеремонно схватил парня за руку и потащил к выходу, попутно сдернув с него тяжелый красный плед. От пледа жутко воняло — казалось, в него кутали мертвецов еще до того, как они остывали. В саду, среди гниющих листьев и серых теней, Брайан с заговорщицким видом вытащил из своего чёрного плаща самокрутку и коробок спичек, которые он «одолжил» у Раптора. — Вот оно, наше счастье! — радостно выдохнул Брайан. Он чиркнул спичкой и жадно затянулся, тут же начав кашлять от едкого дыма. Лизард смотрел на него как на законченного идиота. — На, пробуй! — Брайан поднес к губам товарища разваливающуюся бумагу, сквозь которую проглядывал странный серый порошок. — Я не… — Лизард снова закашлялся. — Не очень хочу, Брайан. Мне и так дышать нечем. — Не волнуйся, мне не жалко! Давай, один разок! Понимая, что этот маньяк от него не отвяжется, Лизард сделал глубокую затяжку. И тут же его легкие словно взорвались. Кашель стал таким громким и хриплым, что его услышали даже Раптор с Креветкой, проходившие мимо по тропинке. Креветка, чье лицо было в свежих порезах, сразу поняла, что дело дрянь. Она подлетела к Лизарду, пока тот задыхался, и крикнула Брайану, чтобы тот пулей летел за водой. Парень рванул на кухню, где всё еще возилась Одесса Мама. Когда они втроем прибежали обратно, Лизард уже харкал кровью, окрашивая серую землю в багровый цвет. Одесса была в ярости, но действовала быстро — вода помогла парню прийти в себя и прочистить горло. — Ох… — Лизард вытер окровавленный рот рукавом, его глаза были полны боли. — Спасибо… Я уже думал, что встречу тут свою смерть прямо сейчас. Но, видимо, ей придётся подождать. Креветка, глядя на то, как Лизард понемногу приходит в себя после кровавого кашля, слабо улыбнулась. В этом месте любая улыбка казалась неуместной, как цветок на кладбище. Она порывисто и крепко обняла парня. Лизард замер, оцепенев от шока — в его мире прикосновения обычно означали боль, а не поддержку. Но идиллия длилась недолго. Раптор, чье похмелье только добавило ему желчи, медленно повернулся к Брайану. Взгляд лидера был тяжелым и холодным. — А ты где взял огонь для самокрутки? — вкрадчиво спросил Раптор. Брайана тут же затрясло. Он задергался, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. — Ну как где… — голос его сорвался. — У тебя же были спички, вот я их и… — он запнулся, не в силах связать слова от парализующего страха. Раптор молча смотрел на него. Для него Брайан сейчас не был другом или одноклассником. Он был жалкой, шелудивой псиной, которая осмелилась залезть в карман хозяина. — Давай сюда, — Раптор медленно протянул руку ладонью вверх. Брайан, давясь собственной слюной, полез в свой длинный красный плащ. Дрожащими пальцами он выудил коробок и протянул его Раптору. Лидер не собирался разыгрывать сцену из сопливой сказки про всепрощение и дружбу. Как только его пальцы сомкнулись на спичках, он резко вырвал их, а второй рукой молниеносно вколотил мощный удар Брайану прямо в скулу. Удар был такой силы, что кость под кожей будто рассыпалась в щепки. Брайана отшвырнуло назад, и он с глухим стуком впечатался затылком в стену. Очки слетели с его крупного носа, жалобно звякнув о камни где-то у ног. Брайан сполз по стене, хватаясь за разбитое лицо мокрыми от слез руками. Его зрачки сузились от шока, а затем расширились, когда он увидел перед собой Раптора, буквально брызжущего ядом и гнилым презрением. Все вокруг замерли. В воздухе повисла тяжелая, душная тишина. Никто не двинулся с места. Никто не подошел, чтобы поднять Брайана или подать ему очки. В этом особняке каждый был сам за себя, а за воровство у лидера платили кровью. В эту тяжелую, пропитанную медью крови и страхом атмосферу вдруг ворвался истошный крик Неона. — Хей, парни-и-и, что у вас тут? — он выскочил к ним, даже не дожидаясь ответа, и с горящими глазами выпалил: — Я нашёл способ, как можно поесть от души! Раптор медленно перевел на него тяжелый взгляд. — Если это связано с поеданием тебя, то я за, — криво ухмыльнулся он, и в этой ухмылке не было ни капли шутки. — Я невкусный… — Неон насупился, — и маленький… Ты хочешь убить кого-то, чтобы самому поесть? Ты что, наша повариха? — В смысле… — озадаченно протянула Одесса Мама, цепляясь за обрывки старой нормальности. — Рико же не пускал посторонних к нам в школу, и всю еду для вас мы с Дашей готовили! Неон пропустил её слова мимо ушей. Он запустил руку в недра своего пиджака, который висел на нем как мешок, и с гордым видом вытащил куски грубой серой древесины. — Кора дуба. Она очень вкусная и аппетитная, — заявил он. Брайан, всё еще прижимая дрожащую руку к разбитому Раптором лицу, неуверенно пробормотал: — А… мн-н-не кажется, или от неё глюки будут? Я читал про это где-то… — Да какая разница?! Прошу, прошу, тут всем хватит! — Неон проигнорировал предупреждение и принялся раздавать кору. Он специально набрал побольше, чтобы хватило на всех. Голод оказался сильнее здравого смысла. Подростки начали жевать жесткие волокна. — М… А это вкусно, — Лизард с трудом проглотил кусок, сплевывая мелкие щепки. — Сам догадался, или кто подсказал? — Мне Ночь подсказало, оно откуда-то это знает. Кстати, никто её не видел? — спросил Неон, оглядываясь. — Видел, — отозвался Брайан, жуя кору словно жвачку. — Оно в лес зачем-то само пошло. Я спросил зачем, предложил покурить, но оно ничего не сказало и просто ушло. Раптор доел свой кусок и смахнул крошки с подбородка. — Надеюсь, скоро труп Ночи мы найдём, и снова поедим нормально, — бросил он с ледяным спокойствием. — Интересно, какие девочки с шизофренией на вкус? Над садом повисла мертвая тишина. Никто не решился ответить на этот больной вопрос. Спустя пару минут молчаливого поедания древесины, Креветка тихо нарушила паузу: — Я думаю, это стоит показать всем… Кора действительно может помочь в нашей трагичной ситуации. Брайан открыл было рот, чтобы снова напомнить про галлюцинации и отравление, но поймал на себе взгляд Раптора и просто промолчал. Хватит с него на сегодня сломанных костей. — Тогда, Неон и Креветка, предлагайте всем есть эту кору, — скомандовал Раптор. — Можете попросить Кактуса или Ежа, они помогут вам ее собрать. Ну, или на крайний конец… — Раптор явно не хотел произносить это имя, но тяжело вздохнул: — Сеню… Двое послушались и ушли. По пути Креветка наотрез отговорила Неона идти к Ежу — после того, что тот с ней сделал, она скорее бы сдохла от голода, чем постучала в его дверь. Они пошли к Кактусу. Спустя пару минут они стояли у двери здоровяка. Креветка робко постучала. Никакого ответа. Дверь вообще была заперта наглухо, что очень смутило друзей. Кактус никогда не запирался, он панически боялся замкнутых пространств. Но сейчас за толстым деревом стояла мертвая, неестественная тишина. — Тогда… просим Сеню? — сглотнув, шепотом спросил Неон. — Просим… Они нашли Сеню и Павука в старом пыльном сарае на заднем дворе. Вокруг валялся ржавый хлам, а сами они склонились над разобранным корпусом старинного радиоприемника. Павук, перемазанная машинным маслом, ловко зачищала провода. Когда Неон переступил порог и предложил пожевать коры, а заодно помочь её собрать, Сеня даже не поднял на него глаз. Холод между братьями после драки можно было резать ножом. — Жрите свои дрова сами, — жестко отрезал Сеня, ковыряясь в микросхеме. — И собирать мы ничего не будем. — Но это же еда! — возмутился Неон. — Раптор сказал… — Мне плевать, что сказал Раптор, — Сеня наконец поднял голову, одарив младшего брата тяжелым, чужим взглядом. — Мы с Павуком заняты реальным делом. Если мы починим это радио, возможно, сможем поймать хоть какой-то сигнал снаружи. Так что проваливайте и не мешайте. Павук молча кивнула, даже не отвлекаясь от проводов. Неону и Креветке ничего не оставалось, кроме как развернуться и выйти обратно в серый коридор. Оказавшись за дверями сарая, Креветка поежилась от холодного ветра. — Тогда ладно, идём вдвоём?.. — грустно пробормотала она. Отказ Сени ударил по ней сильнее, чем она ожидала. — Может, ещё Дашу попросим? — предложил Неон, не желая тащиться в лес без подмоги. Они нашли Дашу и Одессу Маму в главном коридоре. Картина была жалкой и пугающей одновременно: обе девушки, стоя на коленях, с остервенением оттирали жесткими щетками въевшиеся в паркет бурые пятна от вчерашней попойки. Вода в их ведре давно стала ржаво-красной, но они продолжали тереть, словно от этого зависели их жизни. — Помочь собрать кору в лесу? — Даша нервно смахнула прядь волос мыльной рукой, даже не посмотрев на них. Её голос дрожал от сдерживаемой истерики. — Ой, ребят, мы не можем. Нам нужно закончить уборку. Дом должен быть в порядке, понимаете? Если мы перестанем убираться, мы тут все грязью зарастем и окончательно превратимся в животных! Одесса Мама ничего не сказала. Она лишь тяжело вздохнула, с силой выжимая грязную тряпку, и продолжила тереть пол. Выбора у них не было. Примерно через полчаса Неон вывел Креветку на окраину леса, где старые дубы росли особенно густо. С помощью ржавых инструментов, прихваченных из сарая, они принялись сдирать серую кору. Солнце еще не успело скрыться за горизонтом, но лес уже начал медленно погружаться во тьму. Свинцовые тучи, похожие на огромные, распухшие от грязной крови синяки, тяжело наползали на небосвод, пожирая остатки дня. Последние лучи заката с трудом пробивались сквозь эту свинцовую толщу, заливая старые стволы деревьев больным, лихорадочно-желтым и багровым светом. В этом неестественном освещении дубы казались извивающимися столбами плоти, а их черные, лишенные листвы ветви тянулись к небу, как скрюченные в предсмертной судороге пальцы. Воздух сделался невыносимо тяжелым, липким, пахнущим электрическим озоном и сырой, гниющей древесиной. Лес словно затаил дыхание. Не было слышно ни щебетания птиц, ни шелеста листвы, только мертвая, вязкая тишина, от которой начинало звенеть в ушах. Природа затвердела в ожидании бури, превратившись в идеальные декорации для кошмара. Вдалеке, словно в утробе какого-то исполинского зверя, утробно и глухо заурчал гром. Сухие вспышки молний беззвучно рассекали фиолетовый мрак на горизонте, на долю секунды выхватывая из темноты уродливые, искаженные силуэты кустарников. С каждой минутой тени от деревьев становились всё длиннее, они ползли по земле, словно живые щупальца, подбираясь прямо к ногам Неона и Креветки. Подростки отдирали жесткую кору, оглушенные этой тишиной, даже не подозревая, что лес уже давно сомкнул вокруг них свои челюсти. Они были здесь не одни. В самой гуще переплетенных корней и колючих веток, всего в десятке метров от них, замер юноша. Ворст идеально сливался с этим гниющим, мрачным великолепием. Багровый свет заката играл на его пепельных волосах, стянутых в хвост, превращая их в тусклое серебро, а белая маска с грубым швом в полумраке казалась оторванным, безжизненным куском луны. Он не дышал и не шевелился. Только его холодный, лихорадочно блестящий глаз с маниакальным, почти эстетическим наслаждением скользил по фигурам подростков. Он изучал каждый их жест, каждую дрожь, упиваясь их абсолютной беззащитностью перед наступающей тьмой. Этот взгляд был настолько тяжелым, что его можно было почувствовать физически. Креветка вдруг замерла, так и не оторвав очередной кусок коры. Инстинкт, отточенный неделями первобытного ужаса, сработал безотказно. Мелкая, ледяная дрожь иглами впилась в её затылок и медленно поползла вниз по позвоночнику. Температура вокруг неё будто упала на несколько градусов. — Тебе не кажется... что за нами кто-то следит? — её голос предательски дрогнул, едва не сорвавшись на шепот. Девушка затравленно, как загнанная лань, оглянулась на непроницаемую, черную стену кустарника, до побеления в костяшках вцепившись в собранную охапку коры. — Ой, да забей, всё будет хорошо! Я тебя защищу, — с абсолютно неуместной, мальчишеской улыбкой заявил Неон. В любой другой ситуации это прозвучало бы жалко — тощий пацан в огромном пиджаке обещает защиту изувеченной девушке. Но сейчас, в этом кошмаре, Креветка вдруг засмущалась. Этот крошечный проблеск заботы заставил её щеки вспыхнуть. Заметив это, Неон заулыбался еще шире. — Кстати, зря Сеня не пошёл с нами, и Кактус. Было бы весело, — Неон закинул в рот очередной кусок коры и с хрустом разжевал. — Хотя… хорошо, что Сеня не пошёл. Бесит. — Согласна. С тобой всегда весело, — Креветка попыталась улыбнуться, отрывая очередной кусок дерева. Чтобы отвлечься от липкого чувства чужого взгляда, она зацепилась за самую обыденную, школьную тему: — А кстати, ты заметил, что Кактус как-то странно смотрит в последнее время на Мери? — Да он её любит с начала школы, — Неон продолжал жевать кору, словно это был попкорн в кинотеатре. — Но сейчас он уделяет ей особое внимание. И что он в ней нашёл такого?.. — Любовь — такая странная вещь, на самом деле… — тихо произнесла Креветка, опуская глаза. — Ты права, — Неон посмотрел на прекрасное, но пугающее небо. Желтый закат умирал под натиском темных грозовых туч. — Но мы должны понять, что любовь — это не всегда приятные чувства и удовольствие. Это ещё и боль! Причём частая. В кустах Ворст чуть склонил голову набок. Он слушал их философские рассуждения о любви и боли, и под его белой маской со швом медленно расплывалась хищная, предвкушающая улыбка. «Хм…» — подумал Ворст, изящно поправляя пепельную челку. — «А что будет, если прямо сейчас убить эту розоволосую девушку? Разделать её у него на глазах, заставить этого мелкого философа дрожать и захлебываться от ужаса. И только потом… убить его самого?» Эстетика этого плана показалась Ворсту безупречной. Он загорелся этой идеей. Юноша медленно, чтобы не издать ни звука, поднял руку во тьму за своей спиной, собираясь подать знак своему большому другу… Пока в лесу Неон и Креветка философствуют о боли под прицелом настоящего хищника, в самом особняке заваривается совсем другой сорт безумия — бытовой, глупый и оттого еще более жуткий. Кактус, наш «самый сильный», сидел в своей комнате. Стены, покрытые пятнами сырости, давили на него, а в пустой голове, отравленной вином и липкой похотью, медленно ворочался план. Если бы всё это не происходило в доме, где воздух пропитан запахом вчерашней мертвечины, затея могла бы показаться смешной. Но здесь, среди теней и хриплого дыхания выживших, она пахла новой кровью. Кактус тяжело опустился на край кровати, заставив старые пружины жалобно взвизгнуть. Перед его глазами, затуманенными перегаром, стоял образ Мери. Она всегда была для него недосягаемой — колючей, сильной, презирающей его тупую мощь. Кактус знал: «насильно — не вариант». Мери не была Креветкой, она могла не просто отпинать, а вскрыть ему глотку первой попавшейся заточкой. А он хотел, чтобы она посмотрела на него иначе. Чтобы в её глазах вместо вечного презрения появилось что-то... мягкое. Благодарное. И тут в памяти всплыл рассказ старого школьного дружка. — У меня был дед, — вещал тогда приятель, затягиваясь дешевой сигаретой. — Ему врачи сказали: «Всё, старый, осталось жить две недели, не больше». И его кореша решили, что это должны быть лучшие недели в его жизни. Каждый день водили ему проститутку под видом медсестры. Чпокались они там в палате прямо до победного. Настоящие друзья — они ведь до самого конца должны быть рядом... — И что? — спросил тогда Кактус. — Дед выжил? — Не-а, — друг сплюнул. — Через две недели сердце остановилось. — У деда? — Нет, сначала у проститутки, а потом уже и у деда. В извращенном, примитивном сознании Кактуса этот бред превратился в идеальную формулу любви. «Если человек думает, что скоро умрет, он готов на всё». Это был его шанс. Он достал из-под матраса огрызок карандаша и клочок измятой бумаги. Пальцы, которыми он недавно ломал кости Сока, теперь дрожали от возбуждения. Он старательно выводил буквы, нарочито ломая линии и делая почерк дерганым — так, как, по его мнению, должен писать настоящий, рыщущий по особняку психопат.

«ЭТО ТВОЯ ПОСЛЕДНЯЯ НЕДЕЛЯ. ПРОЖИВИ ЕЁ С ДОСТОИНСТВОМ»

Коротко. Емко. Стремно. Кактус перечитал записку. В его фантазии Мери, получив это «послание смерти», в слезах прибежит к нему за защитой. И он, как «настоящий друг», утешит её, подставит свое широкое плечо... а там и до «последнего желания» будет рукой подать. Она сама даст ему всё, лишь бы не чувствовать этот ледяной холод близкой могилы. Он не понимал одного: в доме, где люди и так умирают по-настоящему, такая шутка — это всё равно что бросить зажженную спичку в бочку с парами бензина. Но Кактус был слишком воодушевлен своей «гениальностью». Спрятав записку в карман, он решил, что сначала нужно «легализовать» угрозу. Ему нужен был свидетель, авторитет, который подтвердит: опасность реальна. А кто в этом стаде главный? Раптор. Кактус встал, расправил плечи и, стараясь придать лицу выражение крайней озабоченности, зашагал к выходу. Он шел по коридору, чувствуя себя великим комбинатором, не подозревая, что пока он играет в маньяка, настоящий маньяк в лесу уже выбирает, с кого начать разделку. В густых, переплетенных зарослях леса Ворст медленно повернул голову к своему огромному спутнику. Скука снова начала душить его, и теперь она требовала выхода. — Слушай… может, ты убьёшь ту пару? — голос Ворста из-под маски звучал капризно, почти как у избалованного ребенка, просящего новую игрушку. — Они меня бесят своими разговорами. А ещё… я хочу жестокости. Настоящей, красивой жестокости. Маньяк посмотрел на него сверху вниз. А затем из его широкой, неестественной грудной клетки вырвался смех. Это был громкий, утробный и абсолютно гнилой звук, похожий на бульканье густой грязи. Гигант смеялся, совершенно не заботясь о том, что Креветка и Неон могут его услышать. Вместе со смехом из прорезей его маски вырвался тошнотворный смрад — запах разлагающегося мяса и запекшейся крови. Ворст лишь слегка поморщился; за это время он уже привык к зловонию своего спутника. — Как скажешь, эстет, — пророкотал мужчина, и каждое его слово вибрировало в воздухе. — Ну и где они? Монстр тяжело шагнул вперед, ломая сухие ветки, как спички. Но когда они раздвинули последние кусты и вышли на то место, где подростки только что драли кору дуба, поляна оказалась пуста. Остались лишь свежие, сочащиеся соком раны на стволах деревьев. Добыча ускользнула в самый последний момент, спугнутая то ли раскатами грома, то ли собственным страхом. В тот же самый час, пока в лесу смерть искала своих жертв, в душных коридорах особняка разворачивался другой, до нелепости жалкий спектакль. Кактус, тяжело переваливаясь, нашел Раптора и молча протянул ему свой измятый клочок бумаги. Раптор взял «письмо», пробежался холодным взглядом по кривым, дерганым буквам. Его лицо не дрогнуло. Никакой паники, никакого сочувствия. — Это что получается… тебя убьют? — Раптор поднял глаза на Кактуса. В его тоне сквозила ледяная насмешка, словно он взвешивал здоровяка на куски мяса. — Получается так… — Кактус опустил голову, стараясь, чтобы его голос звучал максимально обреченно и грустно. Наигранность этой сцены сводила скулы. — Мне, конечно, плевать. Глубоко плевать, — равнодушно бросил Раптор, возвращая записку. — Но вот другим, думаю, нет. Покажи это Лизарду. А потом отдай мне, я сохраню для истории. Кактус кивнул и, тяжело ступая, поспешил по коридору искать Лизарда. Внутри у него всё ликовало. План работал! Он уже предвкушал, как будет смачно и долго заниматься сексом с Мери, когда та прибежит к нему в слезах. Отогнав эти мысли, чтобы не выдать себя улыбкой, он нашел Лизарда. Тот сидел у стены, всё еще бледный и больной после кровавого кашля. Лизард взял записку. Его глаза пробежали по тексту, и в них мгновенно собрались слезы. Для измученного, сломанного болезнью парня потеря самого сильного члена группы казалась концом всего. Лизард не стал ничего говорить. Он просто подался вперед и крепко, отчаянно обнял Кактуса, уткнувшись лицом ему куда-то в ключицу. — Сделаем всё, что захочешь, — глухо прошептал Лизард ему в затылок. Кактус замер. Он не хотел сразу вываливать всем свои грязные желания насчет Мери, это выглядело бы подозрительно. Поэтому он просто промолчал, делая вид, что тяжело и напряженно думает о своих последних днях. Хотя на самом деле думать он не умел в принципе. Лизард отстранился, вытер глаза грязным рукавом и, стараясь звучать более уверенно, предложил: — Тогда… мы набухаемся как следует. Ты за? Кактус внутренне возликовал. Пьяную Мери уговорить будет в сто раз легче! Он скорбно кивнул, соглашаясь, хотя где-то на задворках сознания мелькнула робкая мысль, что, возможно, это не самая лучшая идея. Уже через час почти все выжившие собрались на улице, вокруг наспех разведенного костра. Это было желание «умирающего» Кактуса. Небо над ними оставалось плотно затянутым свинцовыми тучами, но обещанный дождь так и не начался, оставив воздух сухим и удушливым. Огонь отбрасывал на их изможденные лица пляшущие, нервные тени. — Ребята… А вам не кажется, что это не лучшая идея — бухать второй день подряд? — Брайан нервно поправил треснувшие очки, озираясь по сторонам. Страх после удара Раптора никуда не ушел. — Да не ссы. Всё будет улётно! — Сеня громко хлопнул по дну полной бутылки того самого подозрительного вина, срывая пробку. Его глаза лихорадочно блестели. — Я так уже делал сто раз. — В чем-то Брайан прав! — вдруг воскликнула Одесса Мама, зябко кутаясь в кофту. — И ещё эта кора дуба, которую вы все жевали… Помню, у нас в больнице куча случаев была из-за неё. Отравления, бред… Сидевший неподалеку Ёж вдруг громко, лающим звуком засмеялся. — А у вас, случайно, в больницу не приносили тела подростков, растерзанные маньяком?! Ежа окончательно унесло. Он откинулся назад и начал ржать как не в себя — истерично, надрывно, пугая лес своим безумием. Никто не смеялся, кроме него. Возникла тяжелая, мертвая пауза. Одесса Мама пристально и с отвращением посмотрела на Ежа, но промолчала, не желая связываться с психопатом. — Да мы можем хоть третий день подряд пить! Вон у нас ещё почти три ящика. Этого вина тут завались! — весело вставил Неон, пытаясь разрядить обстановку. Он уже был изрядно пьян, его язык заплетался. Неон повернулся к Даше, сидевшей рядом с абсолютно прямой спиной: — Ну что, согласна? — и он громко, не сдержавшись, икнул прямо ей в лицо. Даша лишь брезгливо отстранилась. Она ненавидела пьяных людей, а сейчас, в этой грязи, они вызывали у неё лишь рвотный рефлекс. В другой стороне от костра Кактус наконец-то осуществил первую часть своего плана: он подсел прямо к Мери. У их ног, свернувшись калачиком у самого огня, мирно дремал Пёс, тихо и равномерно посапывая во сне, словно вокруг не было никакого кошмара. Мери, уже знавшая про «письмо маньяка», решила отбросить свою обычную колючесть. Она посмотрела на здоровяка с искренней, неподдельной жалостью. — Мне очень жаль, что так получилось, — тихо произнесла она, глядя на пламя. — Ты действительно хорошим человеком был. Всё ради меня готов был сделать… От этих слов Кактус густо покраснел, засмущавшись, как школьник. Его план работал идеально, она была мягкой и податливой. Но раскрывать карты и тащить её в кусты было еще рано. Внезапно со своего места, пошатываясь, встал Неон. В руке он сжимал бокал, до краев наполненный мутным вином. — Ну, Кактус! — крикнул он, перекрывая треск дров. — Мы тебя все любим и будем по тебе скорбить! Ты и вправду был хорошим человеком. Ну, правда… не для всех, — он пьяно хихикнул. — Но всё же! Так давайте же выпьем в честь Кактуса! Неон высоко поднял бокал и жадно присосался к краю. Вокруг костра, один за другим, подростки начали поднимать свои бутылки и кружки, молча вливая в себя токсичное вино, празднуя фальшивую смерть своего друга, пока настоящая смерть бродила совсем рядом. Огонь костра жадно слизывал сухие ветки, выбрасывая в свинцовое небо снопы искр. Почти все уже были изрядно пьяны — на пустые, измученные голодом желудки дешевое вино подействовало как удар обухом. Они закусывали той самой горькой корой, которую принесли Неон и Креветка. Странно, но сейчас эта древесина казалась им изысканным лакомством, терпким и дурманящим, и каждый жевал её с какой-то исступленной благодарностью, не замечая, как зрачки расширяются, а реальность начинает слегка плыть по краям. Финрас, чей взгляд становился всё более фанатичным и колючим, боком подсел к Павуку. Он наклонился к её уху, обдав запахом ладана и перегара. — Эй… не хочешь отдаться богам? — прошептал он, и в его голосе проскользнула скользкая, плотоядная нотка. — Во всех смыслах, девочка. Очиститься перед концом. Павук медленно повернула голову. Её технарский склад ума и ледяной атеизм были лучшей броней против этого безумия. Она посмотрела на Финраса как на забагованный код, который проще удалить, чем исправить. — Когда ты уже поймёшь, придурок, что я атеистка? — её голос звучал сухо и резко. — Ничего общего с тобой и твоими воображаемыми богами я иметь не хочу. Мы с тобой несовместимы так же, как язык C и HTML. У нас разный синтаксис, разное предназначение и вообще разные миры. Ты понял меня? Финрас заметно сник, его лицо исказила тень обиды. Он ниже натянул свой чёрный капюшон, пряча глаза во тьме. — Это мы ещё посмотрим… — пробормотал он, и в этом шепоте послышался скрежет стали. — Однажды тебе придётся ответить перед Ним, и тогда Он уже не будет так милосерден, как я сейчас. Пришло время тоста Финраса. Он встал, и все увидели, что в руках у него зажат грубо сколоченный деревянный крестик. Тот самый, который они вчера воткнули в сырую землю на могиле Сока. Парень не просто пришел на «похороны», он принес с собой частицу настоящего кладбища. Кактус, видя это, почувствовал, как внутри него всё сжимается от липкого, холодного раскаяния. Ему стало тошно от собственной лжи, но пути назад не было. Финрас начал размахивать крестом над головой здоровяка, имитируя обряд крещения и бормоча по памяти молитву в последний путь. Каждое слово молитвы впивалось в Кактуса как игла. Сеня, едва держась на ногах, поднял свою кружку: — Кактус… — он икнул, и по его щеке скатилась пьяная слеза. — Ты был мне лучшим другом. Настоящим мужиком. Я тебя никогда не забуду, слышишь? Клянусь, будь я бабой, я бы прямо тут с тобой потрахался, честное слово! Кактус молча кивал, не в силах выдавить из себя ни слова. Он сидел неподвижно, стараясь не смотреть на Мери, хотя всё его тело вибрировало от предвкушения. Игра зашла слишком далеко, но именно это должно было сломить её сопротивление. Внезапно ритм вечера изменился. Гитара в руках Сени зазвучала по-другому — резче, этничнее, выбивая дробный, гипнотический такт. Даша вышла в круг света, и костер словно вспыхнул ярче, отражаясь в её широко раскрытых, но ничего не видящих глазах. Она начала танцевать. Это был танец с огненным желанием, яростный и одновременно плавный. Её движения были безупречны: тело изгибалось, повинуясь ритму, который, казалось, шел из самой земли. Даша вкладывала в каждый поворот всю свою боль, весь страх и гордость своих казахских корней. Она кружилась, задействуя каждый мускул, каждую косточку, превращаясь в живой всполох пламени. Её глаза были закрыты. В этот момент для неё не существовало запертого особняка, маньяков в лесу или пьяных одноклассников. Она танцевала для себя, для своих предков, для самой смерти, которая стояла за кругом света. Все затихли. Даже Ёж перестал ржать, завороженно глядя на этот танец. Подростки начали ритмично хлопать в ладоши, попадая в такт её шагам, и на мгновение этот грязный пир превратился в древний, первобытный ритуал. Пока Даша выжигала себя в танце у костра, Кактус продолжал давить на самую уязвимую точку Мери, её обостренное чувство долга перед «умирающим». Он шептал ей жалкие намеки, дыша в лицо кислым перегаром, пока её взгляд не смягчился от густой, болезненной жалости. Поддавшись дурману коры и дешевого вина, Мери сдалась. Она пообещала, что через час даст ему в его спальне. Кактус был на седьмом небе от счастья. Его пустая голова даже не задумывалась о том, как он будет оправдываться завтра, когда окажется, что он вовсе не собирается умирать. Сейчас его вел только пульсирующий животный инстинкт. Они незаметно покинули костер и проскользнули в темные коридоры особняка. Первой в комнату шагнула Мери. Кактус зашел следом и поспешно, почти лихорадочно, задвинул щеколду. В комнате пахло сыростью, пылью и старым потом. Не дав ей опомниться, Кактус шагнул к ней. Его огромная, мозолистая рука ловко, но тяжело перехватила её тонкое запястье, рывком притягивая девушку к себе. Мери открыла рот, собираясь сказать что-то вроде: «Так сразу?», но слова застряли в горле. Их накрыла душная, липкая волна страсти, подогретая алкоголем и адреналином. Кактус впился в её губы. Поцелуй отдавал горечью дубовой коры и железистым привкусом запекшейся крови. Его грубые руки, не знающие нежности, неуклюже поползли под её свитер, сминая ткань, суетливо выискивая застежку лифчика. Спустя минуту возни черный клочок кружева вместе с короткой юбкой полетели на неметеный пол, прямо в грязь. Оказавшись в кромешной темноте, они раздевали друг друга почти вслепую, срывая одежду на ощупь. Кактус навалился на неё всей своей массой, повалив на продавленный матрас. Ржавые пружины под ними взвизгнули так громко, словно им было больно. Он начал мять её тело, пытаясь изображать нежность, но это выходило неуклюже и грубо. Он слюнявил её шею, губы, щеки и грудь, тяжело и влажно дыша. Мери, которой оставалось лишь механически отвечать на эту животную похоть, до побеления в костяшках вцепилась в старую, серую наволочку. Ткань воняла плесенью и чужим застарелым потом — её не стирали минимум полвека, но сейчас это не имело никакого значения. Она просто царапала спину здоровяка, позволяя ему брать то, что он хотел в свой «последний раз». Это длилось недолго. Каких-то жалких семь минут. В комнате стоял тяжелый запах разгоряченных тел и секса. Мери глухо постанывала под весом Кактуса, чье сбитое, хриплое дыхание ускорялось. С каждым толчком он действовал всё грубее, забыв про всю свою фальшивую романтику. Единственным невольным свидетелем этого убогого акта любви была младшая Креветка Хаос. Она стояла снаружи, у приоткрытого окна, обхватив себя руками от холода. До её ушей доносился скрип старой кровати, влажные шлепки тел и стоны Мери. Лицо Креветки Хаоса исказила гримаса брезгливости. В особняке, где каждый угол пропах смертью, эти звуки плотского экстаза казались ей чем-то бесконечно противоестественным и мерзким. Но те двое внутри были слишком далеко, укрывшись в своем грязном, животном трансе от окружающего кошмара. Ещё пара рваных мгновений, и Кактус глухо зарычал. Он кончил прямо в неё, обмякнув и навалившись на девушку потной, тяжелой тушей. Из его груди вырвался долгий, облегченный выдох. Спустя минуту он неуклюже сполз с кровати и, путаясь в штанинах, начал одеваться в темноте. Мери молча натягивала белье, брезгливо отряхивая юбку от пыли. Когда они вышли из душной комнаты в прохладный коридор, Кактус, застегивая ремень, с глупой, счастливой улыбкой пробормотал: — Ох... спасибо. Это был мой лучший день. Благодаря тебе. Мери остановилась. Она посмотрела на него не с любовью, а с той же снисходительной, унизительной жалостью, как смотрят на побитого пса. Она поправила волосы и сухо отрезала: — Не за что, мой сладкий. Но знай — я сделала это только из уважения к тебе. Как последнее желание. Не более. Ты же знаешь, на самом деле я люблю Ежа. Улыбка сползла с лица Кактуса, словно её стерли грязной тряпкой. Да... он получил то, что хотел. Но эти слова кастрировали его радость на корню. Его интересовал животный секс, да, но в глубине своей тупой души он надеялся, что этот акт что-то изменит. Что она посмотрит на него иначе. А в итоге он так и остался для неё просто куском мяса, который скоро должен сгнить. Когда Кактус, застегивая на ходу ремень и глупо улыбаясь, вышел из дома во двор, он ожидал чего угодно, но не этого. Вся группа стояла полукругом, молча уставившись на него. В тусклом свете догорающего костра их пьяные, изможденные лица казались масками. Никто не улыбался. Мери, которая только что была с ним в постели, брезгливо отстранилась от его плеча, сделала шаг вперед и встала в один ряд с остальными. — Время пришло, — холодно произнесла она. — Какое время… Вы о чём? — улыбка Кактуса медленно сползла, уступая место липкому, животному страху. Он попятился назад. — Друзья… Вы чего? Мери скрестила руки на груди: — Кактус… Обидно это говорить, но мы всё обсудили. Мы решили, что лучше убьём тебя здесь и сейчас. Чтобы ты не мучился. Мало ли, что этот маньяк с тобой сделает… Прости нас, но так будет гуманнее. У Кактуса перехватило дыхание. Пьяный мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Его собственная ложь только что вырыла ему могилу. — Ребята, давайте подождём немного! — голос здоровяка дал петуха. Он отступал всё дальше к кромке леса, чувствуя, как сердце колотится в горле. — Вдруг это шутка! Или… недоразумение! Ребята! — Брат, это нормально, ты просто цепляешься за жизнь, — философски изрек в стельку пьяный Сеня. Он едва стоял на ногах, повиснув на плече Павука, но в его голосе звучала пьяная, смертельная решимость. В голове Кактуса метались панические мысли. В отчаянии он выдал самое тупое, на что был способен: — Смотрите, самолёт летит! На секунду почти все рефлекторно задрали головы к свинцовым тучам. Все, кроме Раптора. Тот продолжал сверлить Кактуса тяжелым, трезвеющим взглядом. — Ты думаешь, я настолько тупой? — процедил Раптор. Но этой секунды Кактусу хватило. Он сорвался с места и с громким треском ломанулся сквозь кусты, вопя на бегу: «Это недоразумение!». Вся толпа, спотыкаясь и матерясь, кинулась за ним. Спустя десять минут дикой, пьяной погони Кактус вылетел на край обрыва. Внизу медленно и тяжело текла река. Вода в ней выглядела так, словно состояла из машинного масла и химикатов — отравленная, черная жижа, уходящая вглубь леса. Никто никогда не рисковал из нее пить. Прыгать туда было равносильно самоубийству. Обернувшись, Кактус увидел, что группа уже вываливается из кустов, отрезая ему путь назад. Времени на раздумья не было. Повинуясь инстинкту обезьяны, он подпрыгнул, ухватился за нижнюю ветку огромной старой ели, росшей на самом краю, и с ловкостью, неожиданной для его габаритов, полез наверх. Толпа окружила дерево. — Слезай, долбоёб! — рявкнул снизу Раптор. В одной руке он сжимал шприц с лошадиной дозой снотворного, найденного Лизардом в подсобке, а в другой тускло блестел нож. — Ребята, это недоразумение! — надрывался сверху Кактус, вцепившись в ствол, покрытый густой, липкой смолой. Поняв, что его сейчас реально пустят на мясо, он решил выложить всё. Набрав в грудь воздуха, он заорал на весь лес: — Мери! На самом деле я это всё придумал из-за тебя! Никакого письма от маньяка не было! Я сам его написал, чтобы ты мне дала! Внизу повисла гробовая тишина. Хмель начал стремительно выветриваться из их голов. Почти все, кроме Мери, восприняли это со смесью облегчения и презрения. Это было так в стиле Кактуса — тупая, эгоистичная выходка. Желание убивать его ради «спасения» мгновенно пропало. Но Мери не собиралась с этим мириться. Унижение затопило её с головой. Она отдалась этому ублюдку из жалости, на грязной простыне, а он просто развел её как последнюю дуру. Её лицо исказила ярость. Она резко шагнула к Раптору и, пока тот ошарашенно переваривал признание, выдернула из его кармана коробок спичек. Земля вокруг ели была усыпана сухой хвоей, кусками застывшей смолы и странным белым пухом, который в этом лесу летал повсюду. Мери села на корточки, чиркнула спичкой и бросила её прямо в этот слой трухи. Раптор тут же перехватил её руку, вырывая коробок, но было поздно. Пух и смола вспыхнули мгновенно, с громким шипением. Огонь жадно лизнул ствол дерева и пополз вверх. — Мне кажется, это всё плохо кончится, — пробормотал Сеня, отступая от жара. — Главное, чтобы этот придурок сдох, — выплюнула Мери, глядя, как пламя подбирается к нижним веткам. Кактус, почувствовав запах дыма, посмотрел вниз и истошно завопил: — Чё ты делаешь, дура?! Смола трещала, огонь поднимался всё выше, отрезая путь к отступлению. Пьяный мозг Кактуса начал лихорадочно искать выход. Потушить! Но чем? Ответ пришел сам собой. Дрожащими руками он расстегнул ширинку, достал свой прибор и попытался поссать прямо на языки пламени. Но он не учел одного: холодный ночной ветер дул ему прямо в спину. Струя, не долетев до огня, подхватилась порывом ветра и разлетелась в пыль. И эта желтая, теплая морось обрушилась прямо на Мери, стоявшую внизу с задранной головой. Её лицо, волосы, свитер — всё покрылось мелкими, вонючими каплями. Кактус замер с расстегнутой ширинкой, с ужасом глядя на то, что натворил. — Э… Это недоразумение, Мери! — пискнул он. Девушка, неверяще моргая мокрыми ресницами, протерла лицо рукой. Её глаза налились первобытной, убийственной яростью. — Кактус… — её голос сорвался на хрип. — Ты вообще охуел там?! Огонь уже почти подобрался к его ногам, обжигая подошвы кроссовок. Жар стал невыносимым. Кактус понял, что сейчас он либо сгорит заживо, либо спустится и Мери выпотрошит его голыми руками. У него оставался только один путь. Он посмотрел на черную, химическую воду речки внизу. Затем перевел взгляд на ошарашенных одноклассников, замерших с открытыми ртами. Его огромная туша полетела вниз, прямо во мрак отравленной реки. — Прощайте, друзья! — его вопль сорвался на визг. — Это был лучший день…! Огромная туша Кактуса полетела вниз. Для тех, кто стоял на краю обрыва, эти секунды растянулись в мучительную вечность. Тело здоровяка с глухим, страшным свистом рассекало воздух. Внизу клубилась непроглядная тьма, скрывая поверхность черной, маслянистой реки. Звук удара был тошнотворным — тяжелым, плотным, словно мешок с мокрым цементом сбросили на асфальт. Во все стороны брызнули темные, тяжелые фонтаны воды. И всё стихло. Толпа на обрыве замерла. Никто не дышал. Все, забыв про разгорающееся позади пламя, вглядывались в черную бездну. Вода внизу медленно смыкалась, скрывая место падения. Пошли густые, ленивые круги. Секунда. Вторая. Третья. Тишина казалась оглушительной. Раптор напряженно прищурился. Неужели этот придурок свернул себе шею о скрытые под водой камни? Или отравленная жижа просто проглотила его, наполнив легкие свинцом? Вдруг поверхность реки с громким хлюпаньем разорвалась. Над водой показалась голова Кактуса. Он судорожно хватал ртом воздух, отплевываясь черной водой и хрипло кашляя. — Не ищите меня! — жалобно, срывая голос, булькнул он. — Я утону-р-р… Его жалкую попытку сыграть в трагического героя прервал истошный крик Сени: — Ребята… Твою мать, обернитесь! Они обернулись, и хмель мгновенно испарился из их крови, уступив место животному, парализующему ужасу. Тот самый белый пух, которым был усеян весь лес, оказался идеальным порохом. Подхваченный ветром, огонь от крошечного костерка Мери мгновенно перекинулся на соседние деревья, пожирая сухую хвою и липкую смолу. За считанные секунды поляна превратилась в ревущую огненную стену. Жар ударил им в лица, опаляя брови. Пути назад не было, лес захлопнул ловушку. — Пиздец… Чего застыли?! — заорал Раптор, перекрикивая треск пламени. Дым уже ел глаза. — Бежим! Прыгаем в реку! Живо! Первым, не раздумывая, с разбега сиганул Сеня. За ним, крича от страха, посыпались остальные. Креветка застыла на краю, вцепившись побелевшими пальцами в край своей кофты. Внизу плескалась ледяная, токсичная тьма, а за спиной ревел огонь. Её трясло. Раптор оказался рядом. В этот момент в нем проснулось что-то похожее на лидерскую ответственность. Он не стал орать. Он жестко схватил её за руку, потянул на себя и крикнул: «Давай!», прыгая вместе с ней. Ледяная вода ударила, как бетонная стена. Дыхание мгновенно сперло. Река оказалась густой, мерзкой на вкус, отдающей железом и гнилью. Подростки барахтались в темноте, кашляя, сталкиваясь друг с другом, ослепленные паникой и холодом. Мери, вынырнув и отплевываясь, сквозь пелену воды заметила впереди силуэт. Кактус, активно работая руками, уплывал по течению всё дальше во мрак. — Вон он! Ловите его! — злобно взвизгнула она, порываясь плыть следом. Раптор, тяжело дыша, схватил её за плечо, удерживая на месте. — Мери, стой, твою мать! — прохрипел он, оглядываясь на барахтающихся одноклассников. Сверху, с обрыва, в воду с шипением падали горящие ветки. — Посмотри на них! Половина плавать толком не умеет. У нас нет выносливости гоняться за этим боровом в ледяной воде. Плывем к дому! Я уверен, он сам подохнет. В лесу один, мокрый… он долго не протянет. Мери сжала челюсти до скрипа зубов, глядя вслед уплывающему предателю. — Наверное, ты прав, — процедила она. — Ладно. Поплыли обратно. Путь до пологого берега возле особняка казался бесконечным. Когда они наконец выбрались на сушу, их трясло так, что зуб не попадал на зуб. Холодный ночной ветер пронизывал насквозь мокрую, прилипшую к телу одежду. Гипотермия была сейчас страшнее любого маньяка. Уже через полчаса, чудом сохранив пару сухих спичек во внутреннем кармане, Раптор развел костер у самого крыльца. Выбора не было: чтобы не умереть от переохлаждения, им пришлось снять с себя почти всё. Они сидели у огня в одном нижнем белье, сбившись в кучу, покрытые гусиной кожей и грязью из реки. Вдали, над лесом, зловеще краснело зарево пожара, устроенного Мери. Лизард сидел чуть в стороне, сотрясаясь от крупной дрожи. Ледяная вода из отравленной реки спровоцировала новый приступ. Он зашелся глухим, лающим кашлем, сплевывая вязкую, розоватую от крови слюну прямо в шипящие угли. Его трясло не только от дикого холода, но и от жгучего, выворачивающего наизнанку гнева. — Я его обнимал... — прохрипел Лизард, до побеления в костяшках обхватив свои плечи. Его покрасневшие, больные глаза смотрели в пламя с неприкрытой ненавистью. — Я, блядь, плакал из-за этого куска дерьма. Думал, он реально умирает. Готов был всё для него сделать. А он просто развел нас, чтобы присунуть Мери... Какая же мразь. Из темноты, с другой стороны костра, раздался сухой, издевательский смешок. Ёж сидел на корточках, неестественно расслабленный, словно вообще не замечая ледяного ветра. На его тощем, жилистом теле в свете огня жутко выделялись синяки. В руках он всё так же маниакально, с какой-то извращенной нежностью поглаживал кость Сока. — А ты думал, он ради тебя сдохнет, сельский? — Ёж оскалился, обнажая зубы в хищной ухмылке. Его безумный, расширенный от коры взгляд скользнул по съежившимся фигурам, задержавшись на Креветке так, что та инстинктивно вжалась в холодную землю. — В этом куске дерьма, который мы называем жизнью, все хотят только жрать и трахаться. Кактус просто оказался честнее вас, сопливых ублюдков. Жаль только, что не сгорел на той ёлке. Я бы с кайфом посмотрел, как лопается его жир. От этих слов над костром повисла тяжелая, тошнотворная пауза. — М-да… как-то неудобно получилось, — лязгая зубами, протянул Неон. Действие коры дуба, помноженное на стресс, ударило ему в голову. Его взгляд стал сальным, маслянистым. Он откровенно пялился на сидящую напротив Дашу. Скромная казахская девушка, чья фигура неожиданно оказалась предметом всеобщего внимания, густо покраснела. — Эй, не пялься на меня, грязный извращенец! — крикнула она, скрещивая руки на груди, пытаясь прикрыть скромное белье. Неон, глупо хихикнув, опустил взгляд, но остальные парни тоже старались незаметно коситься на своих одноклассниц. В этой первобытной ситуации, на грани жизни и смерти, инстинкты брали своё. — Во всяком случае, Кактус поступил ужасно! — Брайан обхватил себя худыми руками, пытаясь согреться. — И я вам говорю… надо меньше есть той коры. От неё крыша едет. Посмотрите на себя! — Да ты задрал уже с этим, очкарик! — неожиданно агрессивно взвился Неон, его голос сорвался на визг. Он вскочил, сжимая кулаки. — Ведешь себя как старая, нудная бабка! Заткнись уже! Брайан покорно вжал голову в плечи и опустил глаза. В целом, он уже привык, что к нему относятся как к мусору, но от этого было не менее горько. Пожар в лесу полыхал всё сильнее, угрожая перекинуться на сухие кусты у особняка. Паника снова начала подкрадываться к замерзшим подросткам. Но природа, словно устав от их глупости, вмешалась сама. Небо разверзлось. Хлынул тяжелый, ледяной ливень. Крупные капли с шипением обрушились на костер и на горящий вдали лес, прибивая пламя к земле. Дождь спас их от огня, и, засыпая, многие втайне надеялись, что столб дыма успел заметить кто-то из внешнего мира. Схватив мокрую одежду, они побежали прятаться в особняк. Развесив вещи сушиться на ржавых батареях, они разбрелись по комнатам, падая в изнеможении на грязные матрасы, надеясь, что завтрашний день не будет хуже сегодняшнего.

***

Брайан сидел у себя в комнате, напротив окна. Сон не шел. Вместо этого он крутил в пальцах последнюю самокрутку. Он думал, в чем смысл их нахождения здесь, и есть ли смысл бороться, если ясно, что смерть ходит по пятам. Чиркнув спичкой, он затянулся, осветив на миг бледное лицо. «До чего же прекрасное звёздное небо… Жаль, что оно так равнодушно», — подумал он. В комнате было душно, мысли давили на виски. Ему нужно было проветриться. Брайан надел свой серый козырёк, накинул мокрое красное пальто и пошёл к выходу. За ним, тихо цокая коготками, увязался Пёс. Брайан хотел было прогнать его, но передумал — с собакой было спокойнее. Парень на трясущихся ногах выбрался из особняка. Тяжёлые холодные капли летели градом, заставляя придерживать кепку рукой. Он завернул за угол дома, выйдя во внутренний двор, где за огромной статуей, скрытой тенью, вдруг послышались голоса. Пёс глухо зарычал, шерсть на его холке встала дыбом. Брайан, почти перестав дышать, медленно, по миллиметру, выглянул из-за массивного постамента статуи. Сердце в груди сделало кульбит и провалилось куда-то в пустоту. Там, в серой дымке дождя, возвышались двое. Один из них был настоящим воплощением кошмара. Огромный, неестественно мускулистый, он казался частью этого мрачного леса, его самым уродливым порождением. Его одежда — когда-то, возможно, крепкая рабочая роба — превратилась в жалкие, пропитанные кровью и грязью лохмотья. Сквозь огромные прорехи виднелась бугристая кожа, покрытая старыми шрамами и свежими порезами. Мощные грудные мышцы и вздутые вены на руках напоминали переплетенные корни старого дуба. Было ясно: этот гигант может раздавить человеческий череп одной рукой, даже не напрягаясь. Но самым страшным было лицо. Точнее то, что его скрывало. Грубая маска, сшитая из кусков человеческой кожи, плотно облегала голову монстра. Швы были неровными, нитки врезались в мертвую плоть, создавая подобие вечного, застывшего оскала. Сквозь узкие прорези для глаз на Брайана смотрела сама пустота. Кровь, смешанная с вязкой слюной и ледяным дождем, медленно стекала по подбородку маски, срываясь тяжелыми каплями прямо на массивное лезвие ножа. Тесак в его руке казался продолжением костлявого кулака. Гигант стоял неподвижно, но от него исходила такая мощь и жажда убийства, что воздух вокруг казался наэлектризованным. Он не просто стоял — он выжидал, принюхиваясь к запаху страха, который Брайан источал каждой порой своего тела. Чуть поодаль, прислонившись к остаткам статуи, стоял Ворст. Он выглядел полной противоположностью своему огромному напарнику. Бледная, почти фарфоровая кожа, меланхоличный взгляд серых глаз, подчеркнутый темными кругами подводки, делали его похожим на печального призрака. Его пепельные волосы были стянуты в низкий хвост, а нижнюю половину лица скрывала маска с аккуратными швами. Брайану хотелось кричать от ужаса, но парализованное горло выдало лишь тихий хрип. Этого хватило. — Так-так, — пропел Ворст, поворачивая голову, — кажется, мой друг, у нас гости. — Жаль, — наигранно обиженно прогудел гигант. — Я хотел сегодня убить лишь одного… У Брайана сердце пропустило удар. Он хотел бежать, но ноги словно приросли к земле. — Глупый, — прохрипел Ворст и отвратительно медленно рассмеялся. — Твоя смерть будет напрасной. И мне это нравится. Инстинкты сработали быстрее разума. Брайан рванул прочь, задыхаясь и ловя ртом воздух. Он хотел звать на помощь, но из груди вырывался только сип. Слезы застилали глаза. Но маньяк был быстрее. Он загнал Брайана в тупик — глухую стену сарая. — Жизнь вас ничему не учит. Разгуливать одному ночью… — голос маньяка звучал как скрежет металла по стеклу. Омерзительный, вызывающий рвотные позывы тон. Ноги парня стали ватными, словно кости внутри растворились, отказываясь держать тело. Он сполз вниз по шершавой, ледяной стене, царапая спину о камень, и рухнул прямо в чавкающую грязь. Лужа мгновенно пропитала брюки холодом, но Брайан этого даже не почувствовал. Все его существо сжалось в одну точку — в точку страха. Гигант возвышался над ним, заслоняя собой небо и дождь. В свете редких молний маска из человеческой кожи казалась живой: сшитые грубыми нитками куски плоти кривились в жуткой ухмылке. Маньяк медленно, наслаждаясь моментом, поднял руку с огромным тесаком. Лезвие блеснуло, мокрое от дождя и, казалось, жаждущее новой крови. «Сейчас…» — пронеслось в голове Брайана. Время вдруг стало вязким, тягучим, как смола. Он слышал каждый удар своего сердца, грохочущий в ушах, заглушая шум ливня. Он видел, как тяжелая капля мутной воды срывается с кончика ножа и летит вниз, к его лицу. В нос ударил густой, тошнотворный смрад — смесь гнилой листвы, немытого тела и железистого запаха смерти, исходящего от убийцы. Брайан хотел зажмуриться, но парализованные веки не слушались. Он был вынужден смотреть в пустые прорези глаз маньяка, где не было ничего человеческого, только черная бездна безумия. Ворст, стоявший чуть поодаль, тихо захихикал, и этот сухой, трескучий звук был страшнее любого крика. Он звучал как приговор. Рука Гиганта дрогнула. Мышцы напряглись, готовые обрушить смертельный удар. Брайан вжался в стену, мечтая слиться с камнями, исчезнуть, раствориться. Но бежать было некуда. Его короткая, нелепая жизнь должна была оборваться здесь, в грязи, под смех чудовищ. «Мама...» — беззвучно шевельнул губами он, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза. Лезвие со свистом рассекло воздух, устремляясь вниз. Брайан судорожно втянул воздух в последний раз, готовясь к боли, которая разорвет темноту. В этот момент тишину разорвал яростный лай. Маленькое тело метнулось из темноты. Пёс, забыв о страхе, вцепился зубами в лодыжку гиганта. Маньяк взревел, пошатнувшись от неожиданной боли. — Ах ты шавка! — заорал он, отвлекаясь от парня. Пёс не отступал. Он рычал, защищая своего друга, но весовые категории были слишком разными. Маньяк с размаху пнул собаку тяжёлым ботинком. Пёс отлетел к стене, жалобно визгнув, но тут же попытался встать на лапы. Пёс, захлебываясь собственным рыком, попытался подняться на дрожащие лапы. Его когти безнадежно скользили по размокшей грязи, а из распоротого бока уже толчками выходила жизнь. Но даже в этот миг, глядя на монстра снизу вверх, он оскалил окровавленные зубы, готовый в последний раз вцепиться в глотку врага. — Сдохни, мусор! — взревел маньяк. Он не просто пнул собаку, он вложил в этот удар всю свою сокрушительную, звериную мощь. Тяжелый армейский ботинок с кованым носком насквозь прошил пространство и с глухим, чавкающим звуком вошел точно в грудную клетку пса. Раздался не просто хруст, это был отчетливый, тошнотворный треск ломающегося сухого дерева, перемешанный с влажным хлюпаньем. Ребра лопнули одновременно, и их острые осколки с хрустом вонзились глубоко в легкие и сердце животного. От страшного удара маленькое тело буквально сложилось пополам. Пса отшвырнуло к стене, как тряпичную куклу. Он врезался в камни с мерзким, мокрым звуком — так бьется о прилавок кусок сырого мяса. На белую штукатурку стены брызнул веер густой, горячей крови вперемешку с ошметками внутренних органов. Пёс рухнул в грязь, его тело еще несколько секунд сотрясалось в агонии, а из широко раскрытой пасти, вместе с последним хрипом, фонтаном ударила темная венозная кровь. Маньяк, не давая жертве и секунды на мирную смерть, шагнул вперед. Он наступил тяжелым сапогом на голову собаки, вдавливая её в месиво из грязи и дерьма, и с рывком вонзил тесак прямо в позвоночник, в район шеи. Послышался сухой щелчок разрываемого хребта. Тело пса в последний раз дернулось и окончательно обмякло, превратившись в бесформенную груду мокрой шерсти и раздробленных костей. Брайан почувствовал, как к горлу подкатил горячий ком. Звук ломающихся ребер всё еще стоял у него в ушах, вибрируя где-то глубоко в черепе. Это была не просто смерть, это была показательная, избыточная жестокость, лишенная всякого смысла, кроме чистого удовольствия от разрушения. — Беги! — словно услышал он в голове. Воспользовавшись тем, что маньяк вытирал нож о шерсть животного, Брайан сорвался с места и исчез в темноте. Ворст, стоявший чуть поодаль, прислонившись к статуе, лишь меланхолично наблюдал за разворачивающейся сценой. В то время как Брайан задыхался от ужаса, Ворст медленным, изящным движением поправил выбившуюся пепельную прядь волос, а затем слегка коснулся края своей маски, проверяя, плотно ли она сидит. В его серых глазах не было ни капли сочувствия — только скука, смешанная с легким любопытством, словно он смотрел не на агонию живого существа, а на угасающую свечу. Маньяки ушли, растворившись в дожде и густых сумерках, словно их никогда и не было. Только багровый след, медленно размываемый ледяными каплями, напоминал о том, что здесь только что произошло нечто чудовищное. Брайан остался один. Он сидел в грязи, прижавшись спиной к холодной стене, и из его груди вырвался первый звук, надрывный, хриплый вой, который быстро перерос в истерический крик. Он звал на помощь, но его голос тонул в шуме ливня, пока, наконец, легкие не выдали один чистый, полный запредельного ужаса вопль. Внутри особняка этот крик прошил тишину, как разряд тока. Послышался топот множества ног, хлопки дверей и тревожные выкрики. Группа вывалилась на крыльцо единым, испуганным клубком. Первым бежал Неон, сжимая в руках какой-то обрубок арматуры, за ним, тяжело дыша, поспевал Раптор. Даша, Одесса Мама, Лизард — все они выбежали под дождь, щурясь и пытаясь разобрать, что случилось в густой тени за углом сарая. — Брайан! Где ты?! — сорванным голосом крикнул Лизард. Они увидели его почти сразу. Брайан сидел на земле недалеко от входа, его трясло так, что зубы выбивали дробь. Он указывал дрожащей рукой куда-то в сторону, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы прочертили чистые дорожки на его лице, перемазанном грязью. А чуть дальше, в расползающейся луже крови, лежал Пёс. — Жоқ! — Даша первой бросилась вперед. Она не остановилась, а буквально рухнула на колени рядом с растерзанным телом, подняв фонтан грязных брызг. Её крик был таким пронзительным, что даже Раптор на мгновение замер. Одесса Мама подошла следом. Её движения были медленными, механическими. Она всегда была той, кто пытался всех опекать. В школе её в шутку называли «наш доктор», потому что она всегда знала, как обработать рану или остановить кровь. Она верила в это. Это была её роль, её броня. Одесса медленно опустилась на корточки и протянула руки к собаке, надеясь найти хоть ниточку пульса, хоть слабый хрип. Но её ладони лишь погрузились в горячее, липкое месиво. Она смотрела на свои пустые, испачканные в красной жиже пальцы, и внутри неё что-то с треском рвалось. Здесь не помогли бы бинты, здесь не сработали бы знания. Перед лицом этой первобытной, садистской мощи, раздробившей ребра маленького существа в труху, её вера в спасение рассыпалась прахом. — Мы опоздали... — прошептала она, и этот шепот был страшнее крика Даши. — Мы всегда будем опаздывать... Лизард стоял позади, закрыв рот рукой, его глаза расширились от шока. Контраст между теплом дома, из которого они только что вышли, и этой кровавой бойней в грязи был невыносим. Раптор подошел последним. Он не плакал и не дрожал. Ему было плевать на сантименты. Он смотрел на труп собаки тяжелым, темным взглядом, в котором уже начинал зарождаться другой, еще более страшный инстинкт. — Он... он спас меня... — заикаясь, выдавил Брайан. — Он кинулся на нож... Ёж и Мери смотрели на труп без особых эмоций. Мери лишь брезгливо поморщилась: — В этом месте умирает всё. Даже собаки. Раптор подошел ближе. Он видел не мертвого друга, а ресурс. — Хватит ныть, — его голос был холодным и жестким, как сталь. — Он мертв. А мы — нет. И мы хотим жрать. — Ты о чем? — Лизард поднял заплаканные глаза, не веря своим ушам. — Я о том, что мясо есть мясо, — Раптор достал свой нож и посмотрел на растерзанную тушу оценивающим взглядом. — Здесь хватит на наваристый бульон. Одесса Мама в ужасе закрыла рот рукой, её едва не вырвало прямо в грязь, но Раптор уже наклонился над телом. — Несите в дом. Будем готовить.

***

Кактус вывалился на берег, словно выброшенная на камни туша. Свинцовые волны реки еще пытались затянуть его обратно в ледяную пасть, но парень вцепился пальцами в склизкий ил, подтягивая свое отяжелевшее тело к суше. Он перевернулся на спину и замер, не в силах пошевелить даже пальцем. Сверху на него давило ночное небо. Звезды сквозь пелену дождя казались не далекими солнцами, а тысячами холодных, равнодушных глаз, наблюдающих за его агонией. Ливень нещадно бил по лицу, заливая рот и глаза, не давая даже нормально вздохнуть. Каждое движение стоило титанических усилий, легкие горели, а мокрая одежда тянула к земле, словно саван. Внезапно сквозь гул бури и шорох дождя просочился звук. Это не был человеческий голос — скорее шелест сухой чешуи о камень или треск ломающихся в пустоте костей. — Ты можешь сделать то, что всегда хотел... — прошелестело в самом воздухе, заставляя волоски на загривке Кактуса встать дыбом. Парень резко дернулся, захлебываясь кашлем и выплевывая речную воду. Он приподнялся на дрожащих руках, дико озираясь по сторонам. Вокруг не было ничего, кроме пляшущих теней деревьев и бесконечного серого полотна дождя. Пустота. — Кто тут?! — крикнул он, и его голос сорвался на хрип. — Бог? Это ты? Минута тишины. Только дождь стучал по камням, словно отсчитывая последние секунды его жизни. И вдруг пространство вокруг него завибрировало, а голос вернулся — теперь он гремел прямо внутри черепа, высокий, резкий, лишенный всякой человечности. Так мог бы говорить сам лес, если бы у него были гнилые связки. — А... Да. Считай, что твой Бог, — в интонации слышалась издевка, жуткая пародия на милосердие. Кактус не чувствовал страха в привычном смысле. Весь его страх выгорел, оставив лишь животное, яростное желание выжить. — Ох... Наверное, я зря этой коры так много сожрал, — прохрипел он, пытаясь ухватиться за остатки логики. — Еще и Финрас весь вечер втирал мне свои бредни про высшие силы... Допился. Галлюцинации. — Нет, нет, маленький смертный... — голос стал вкрадчивым, обволакивающим. — Я о другом. Хочешь уйти отсюда? Прямо сейчас. Навсегда. Вернуться к той серой, скучной жизни, где ты просто существовал? К дивану, к телевизору, к безопасности, которую ты не ценил? Кактус замер. Эти слова ударили больнее холодной воды. Образ дома — теплого, пыльного и такого далекого — вспыхнул перед глазами. — Откуда ты знаешь?.. — он жадно всматривался в тени. — Да. Хочу. Любой ценой. — Тогда убей человека, — голос мгновенно стал стальным, не терпящим возражений. — Сделай это, и твое желание станет моим законом. Я выведу тебя отсюда. А твоих друзей... их я не трону. Но помни: ни слова им обо мне. Ни звука. Иначе сделка будет расторгнута, и река покажется тебе раем. У Кактуса в голове роились сотни вопросов, но он чувствовал, что за ними последует лишь холодный смех. Ему предложили выход из ада. И цена, в сущности, казалась ему не такой уж высокой на фоне того, что он уже пережил. Он медленно сглотнул. — Кого?.. — выдохнул он. Его голос задрожал не то от холода, не то от предвкушения первобытного греха, который ему предстояло совершить.