Изысканные трупы

Чёрные силуэты медленно сжимали кольцо, отрезая путь. Их мёртвые взгляды сверлили Рико насквозь, а бесформенные головы вытягивались, превращаясь в знакомые, искаженные мукой лица. Шепот был везде. Сначала вязкий, неразборчивый шум. Рико попятился. Спина врезалась в ледяную стену. Тупик. Тени навалились разом. — Зачем? Зачем ты это сделал? — шелест стал невыносимым. Голоса звучали не снаружи, а будто прорастали внутри черепа, сверлили кость. Рико зажмурился, пытаясь вытравить их из головы, но реальность ворвалась в сон пушечным выстрелом. Небо над домом словно раскололось пополам. Удар грома был такой плотности, что старые оконные рамы жалобно задребезжали, а вибрация прошла сквозь пол прямо в позвоночник. Рико рывком сел на кровати. Воздух застрял в легких. Сердце колотилось не в груди, а где-то у самого горла, отдаваясь пульсацией в висках. Взгляд лихорадочно метался по сторонам, пока не зацепился за знакомый силуэт шкафа и заваленный бумагами стол. Своя комната. Он дома. Кошмар отступал, но тело все еще било дрожью. Он провел ладонью по лицу. Холодный пот заливал глаза. Футболка прилипла к спине, как вторая, мокрая кожа. Тишина вернулась так же резко, как и исчезла, оставляя в ушах тонкий звон. Это был сон. Всего лишь чертов сон. — Черт... Надо было вчера остановиться на одной таблетке, — прохрипел Рик, растирая виски. Он попытался восстановить события вечера, но память выдавала лишь черный экран. Провал. Полный ноль. Взгляд упал на подушку рядом. Там лежал конверт. Белоснежный, плотный, без марок и штемпелей. Откуда он взялся? Двери заперты, окна закрыты. Рико точно помнил, что засыпал один. Холодок пробежал по спине. — Ладно, посмотрим, что за новости... — пальцы, все еще дрожащие после сна, разорвали бумагу. Текст был напечатан на машинке. Никаких приветствий, только суть: «Здравствуй, Рико. Мы давно не виделись, но я слежу за твоими успехами. У тебя есть товар — твои ученики. Одаренные дети... идеальный материал. У меня есть покупатель. Жду тебя в моем офисе для обсуждения цены. Уверяю, сумма заставит тебя забыть о совести». Из конверта выпала черная визитная карточка с золотым тиснением: «Офис "Казна"». Рико перевернул её. На обороте жирным красным маркером, похожим на мазок крови, было выведено: «Кабинет №218. Приходи один». Рико глянул на часы. Почти десять. Страх уступил место лихорадочному возбуждению. Он не знал, кто этот «доброжелатель», но запах больших денег уже щекотал ноздри. Рико метнулся к шкафу, вытаскивая свой единственный приличный костюм. Нужно выглядеть презентабельно. Сегодня его жизнь изменится. Это место называли школой только в сухих отчетах для министерства. Для тех же, кто дышал здешним спертым воздухом, это был отстойник. «Приют Святого чего-то там» — название стерлось так же, как и надежды его обитателей. Здание напоминало серую бетонную коробку, обнесенную ржавым забором. На окнах первого этажа — массивные решетки, будто здесь держали преступников, а не детей. Внутри царил вечный полумрак: длинные гулкие коридоры, выкрашенные в тоскливый зеленый цвет, мигающие лампы и тишина, от которой звенело в ушах. Здесь пахло не детством, а сыростью и старой бумагой. Это был склад для «неудобных» детей. Тех, кто был слишком громким, слишком странным, слишком больным или просто лишним в новых семьях своих родителей. Изгои, собранные под одной протекающей крышей. В комнате 104, единственном месте, похожем на дом, Даша крутилась перед мутным зеркалом. Она поправила свои густые черные волосы, которые мягкими волнами падали на плечи, контрастируя с бледной, почти фарфоровой кожей. Из зазеркалья на неё смотрела красивая шестнадцатилетняя девушка-казашка с большими карими глазами, спрятанными за стеклами круглых очков в тонкой оправе. В её взгляде всегда читалась какая-то взрослая, тихая грусть, которую не могла скрыть даже вежливая улыбка. Аккуратный нос, пухлые губы, строгая белая рубашка, застегнутая на все пуговицы — она выглядела хрупкой, словно её можно было разбить одним неосторожным словом. — Ну как? — Даша взбила подол платья, пытаясь разглядеть себя в тусклом свете. Одесса Мама, сидевшая на кровати среди вороха одежды, устало улыбнулась. Она знала: за этой хрупкостью и синдромом спасателя, который Даша «лечила» заботой о других, скрывалась железная воля выжить. Внезапно в дверь постучали. — Мам, откроешь? — Даша замерла. — Если это опять Неон, скажи ему, что между нами ничего и никогда! Анық? Одесса сгребла платья в охапку, швырнула их на стул и решительно направилась к выходу. Она рывком распахнула дверь. На пороге действительно переминался с ноги на ногу Неон. В тусклом свете коридора он казался совсем ребенком. Взъерошенные каштановые вихры торчали во все стороны, будто он только что сунул пальцы в розетку, а лицо было щедро усыпано веснушками — целым созвездием рыжих пятнышек на носу и щеках. На нём висела растянутая пятнистая футболка, в которой он тонул, как в мешке. Заметив Одессу, он расплылся в широкой, обезоруживающей улыбке, демонстрируя забавную щербину на месте двух передних зубов. Одесса Мама шумно выдохнула, перегородив проход своим телом: — Чего тебе? Даша не хочет иметь с тобой ничего общего. Вы, мужики, все такие тупые или это врожденное? Улыбка Неона сразу пропала и он сказал: — Опять ты за своё, Одесса! Улыбка мгновенно сползла с лица Неона. — Опять ты за своё, Одесса! Дай мне просто... — А на что ты вообще надеялся? — перебила она, сверля его ледяным взглядом. — После того, что ты ляпнул вчера? Серьезно, Неон? Спросить у казашки, плакали ли они всей страной, когда умер японец в «Форсаже 3»? Ты идиот? Неон насупился, пряча глаза: — Ну мне правда было интересно... Хан был крутой... — Всё. Исчезни. Не беси мать, — отрезала Одесса и с грохотом захлопнула дверь прямо перед его носом. В комнате повисла тишина. Даша, сидевшая на краю кровати, неуверенно поправила очки: — Может, он и заслуживает ещё шанс? Он же не со зла... Одесса посмотрела на неё, как на блаженную: — Решай сама, конечно. Но он тебя не достоин, зайка. Тебе нужен мужчина, а не ходячий мем. Неон уныло плёлся по коридору. Гулкие шаги отражались от облупленных стен. Идти было некуда, кроме как в «берлогу» — к старшему брату. Он не сильно любил Сеню — тот вечно был угрюмым и токсичным, — но других вариантов не было. Может, хоть он даст совет? Или хотя бы не пошлет сразу. Неон остановился у двери с номером 102 и нехотя постучал, заранее сжимаясь в ожидании очередной лекции о том, что «лучше бы ты остался с отцом». — А у тебя тут... атмосферно! — присвистнул Неон, брезгливо переступая через моток проводов. — Как на помойке. Комната 102 напоминала кладбище роботов. Повсюду громоздились скелеты старой техники: системные блоки с вырванными «кишками», разбитые мониторы. Стены были плотно заклеены плакатами рок-групп, названия которых Неон даже не мог прочитать, да и не хотел. Старье для стариков. В воздухе висел едкий дым канифоли. На столе грелся паяльник, а рядом хрипело радио: «...Only you... Only you...» — Ты бы реже заходил, было бы чище, — не оборачиваясь, бросил Сеня. Он ковырялся в какой-то плате, но плечи его напряглись. Он ждал этого визита. — Ой, да ладно тебе, — Неон плюхнулся на единственный свободный стул, крутясь на нем. — Можно подумать, у тебя тут очередь из гостей. Сеня отложил паяльник и тяжело посмотрел на брата. На его рваную футболку, на синяк на локте. — Лучше бы ты у отца остался, — тихо сказал он. — Жил бы как человек. Неон закатил глаза так сильно, что казалось, они сейчас сделают сальто. — Господи, Сень, смени пластинку! Ты такой душный. «Отец, отец»... Я здесь не за твоими нотациями. Он пнул ножку стола, всем видом показывая, как ему скучно слушать брата. — Короче. У меня с Дашей проблема. Вообще никак не клеится... Еще эта Одесса! Цербер в юбке! Есть идеи, умник? Ты же у нас типа «взрослый». Сеня криво ухмыльнулся, подавляя желание дать подзатыльник этому мелкому наглецу. — Ты же знаешь, Одесса Мама ненавидит мужиков. На твоём месте я бы нашел способ отвлечь её. Кинь ей кость, а сам подкати к Даше. — Ага... — Неон фыркнул. — Легко сказать. Эту ведьму только другой жертвой и отвлечешь. Ладно, сам разберусь. От тебя толку, как от этого радио. Он вскочил со стула, собираясь уходить. — Стой, — окликнул его Сеня. Он кивнул на тарелку, где лежали два зачерствевших пирожка. — Возьми. Спер сегодня в столовке. Неон глянул на пирожки, потом на брата. Никакой благодарности во взгляде — только потребительское отношение. — О, еда. Ну хоть что-то полезное, — он сгреб пирожки, набивая рот на ходу. — Бывай, брат. Не задохнись тут. Дверь захлопнулась. Сеня остался сидеть в тишине, глядя на пустую тарелку. — И тебе удачи, мелкий, — прошептал он в пустоту. Тем временем Рико нажал кнопку второго этажа, но табло мигнуло и высветило странный символ, похожий на перевернутый крест. Двери разъехались. Коридор был пуст. Тишина здесь стояла такая плотная, что Рико слышал собственное дыхание. Он прошел мимо ряда запертых дверей, пока не уперся в тупик. Здесь их было всего две. Одна безымянная, черная, словно вымазанная гудроном. На второй висела аккуратная золотая табличка: «№218». — Странная нумерация... — пробормотал Рико, вытирая потные ладони о брюки. Он занес руку, чтобы постучать, но голос из-за двери прозвучал раньше, чем костяшки коснулись дерева: — Входи, Рико. Я жду. Учитель сглотнул вязкую слюну и толкнул дверь. Кабинет оказался огромным и стерильно чистым, как операционная. В центре стоял массивный дубовый стол, за которым в кожаном кресле сидел человек. Он сидел спиной к входу, глядя в окно на серую стену дождя. — Выглядит... дорого, — попытался сострить Рико, но голос предательски дрогнул. — Как в кино про мафию. — Стиль — это всё, что у нас есть, — спокойно отозвался человек и медленно развернулся. Иосиф выглядел безупречно. Идеальный костюм, идеальная укладка, и глаза — пустые, как у мертвой рыбы. — Прошу, садись. Рико опустился на стул. Теперь их разделял только стол и кейс. — Иосиф? — Он самый. Щелкнули замки дипломата. Иосиф развернул его к Рико. Пачки денег. Запах типографской краски ударил в голову сильнее любого наркотика. Рядом лег лист бумаги. — Условия просты. Твоя подпись здесь — кейс твой. — Я прочту, — Рико потянулся к листу, стараясь не смотреть на деньги. — Мало ли, вдруг ты хочешь повесить на меня кредит, чтобы потом коллекторы утюгом пытали. Рико пробежал глазами по тексту. Буквы плясали, но смысл был кристально ясен. «Передача прав...», «Полное отсутствие претензий...», «Утилизация...». Он посмотрел на список имен в приложении к договору, а затем поднял тяжелый взгляд на Иосифа. — Пятьдесят тысяч, — повторил он, словно пробуя сумму на вкус. — За каждого, — мягко поправил Иосиф, не сводя с него рыбьих глаз. — Шучу. За всю партию. Рико снова посмотрел на кейс. Деньги пахли свободой. А дети... «Кто они без меня?» — пронеслось в голове. — «Мертвецы. Я подарил им время. Я дал им крышу, еду, цель. Они дышат только потому, что я так захотел. Я их бог. А бог имеет право забирать свои дары». Страх исчез. Осталась холодная, злая уверенность. — Я дал им жизнь, — прошептал Рико, беря ручку. — Я имею право её забрать. Росчерк пера был резким, как удар ножа. Рико отодвинул бумаги и положил ладони на кейс. Холодная кожа дипломата обожгла пальцы. — Сделка закрыта, — выдохнул он, поднимаясь. Ноги дрожали, но уже от адреналина. Он схватил кейс и развернулся к выходу, уже представляя, как выходит под дождь, ловит такси... — Рико, — голос Иосифа прозвучал тихо, почти ласково. — Что? — Учитель обернулся, судорожно прижимая кейс к груди. — Еще какие-то формальности? Он не увидел пистолета. Он увидел только короткую, злую вспышку в руке собеседника. Выстрел разорвал тишину кабинета. Рико моргнул. Он даже не сразу понял, что произошло, пока грудь вдруг не обожгло диким кипятком. Воздух застрял в горле. Он тупо опустил взгляд: на белоснежной рубашке, прямо по центру, расплывалось багровое пятно, жадно впитываясь в ткань. Пальцы разжались сами собой. Кейс выскользнул из рук и глухо ударился об пол. Замки отстрельнули, и пачки долларов рассыпались веером, тут же смешиваясь с капающей кровью учителя. — Ты забыл прочесть мелкий шрифт, — голос Иосифа доносился теперь словно из-под толщи воды, глухо и далеко. — Свидетели мне не нужны. Колени подогнулись, словно из них вынули кости. Рико рухнул вперед, лицом прямо в те самые деньги, ради которых продал душу. Запах типографской краски и собственной крови стал последним, что он почувствовал. Тьма накатила мгновенно. Иосиф встал, одернул безупречный пиджак и аккуратно перешагнул через труп. Он поднял трубку телефона на столе и набрал номер. — Пришлите уборщиков в 218-й, — произнес он ровным, деловым тоном. Свободной рукой он небрежно навел пистолет вниз, целясь в затылок. Ствол дернулся, выплевывая гильзу. Пуля с влажным хрустом вошла в череп, ставя жирную точку в сделке. Тело Рико в последний раз содрогнулось на куче окровавленных долларов и затихло окончательно. — И готовьте транспорт, — закончил Иосиф в трубку, даже не сбившись с ритма. — Товар ждет.

***

Полночь давно сгнила, оставив после себя лишь самый глухой, мертвый час перед рассветом. Время, когда темнота уплотняется и становится почти осязаемой. Лес вокруг не просто жил своей враждебной жизнью, он дышал древней, осознанной злобой. Черные, искореженные стволы деревьев плотным кольцом обступали со всех сторон. Их голые ветви агрессивно сплетались над головой, образуя глухую костяную клетку, похожую на скрюченные от трупного окоченения пальцы, навсегда отрезая путь к небу. Где-то в непроглядной вышине сорвался крик. Это была сова, но её истошный вопль больше походил на предсмертный хрип человека, которому заживо рвут связки — вибрирующий, больной звук, проникающий прямо под кожу, до самой дрожи в костях. Казалось, птица не охотилась. Она кричала от животного ужаса перед тем, что сейчас ползло внизу. Тишина под ногами была обманчивой, тяжелой и вязкой, как мазут. Черные болота не спали. Оттуда, из зловонной, скрытой туманом жижи, доносился не привычный лягушачий хор, а влажное, утробное бульканье и чавканье. Трясина тяжело дышала, словно огромный желудок, который жадно переваривал чьи-то останки и всё никак не мог насытиться. На сырой, промерзшей земле вповалку лежали тела. Раптор, Финрас ,Рико, Кактус, Сеня, собака(Песиль), Павук, Мери ,Ёж, Креветка, Даша, Брайан, Ночь, Креветка Хаоса, Лизард, Неон, Сок, Одесса Мама. Восемнадцать подростков. Восемнадцать судеб, сваленных в кучу, как мешки с мусором. Они еще не знали, что их ждет. Все они будут убиты. Или почти все. Но пока они просто спали, дрожа от осеннего холода в своей тонкой одежде. Первым зашевелился Пёсель. Собака чихнула, отряхнулась от листвы и, повинуясь инстинкту, принялась настойчиво вылизывать лицо ближайшего человека. Им оказался Кактус. Парень поморщился и с трудом разлепил глаза. Шершавый язык прошелся по щеке еще раз. — Фу, бля... — прохрипел Кактус, отпихивая морду пса. — Видимо, собаки и правда любят всякую гадость... Он рывком сел. Голова гудела. Кактус огляделся, надеясь увидеть стены своей комнаты или хотя бы больничную палату. Но вокруг были только черные стволы деревьев, уходящие в бесконечность, и тела одноклассников, разбросанные по поляне. Ни города. Ни Рико. Ни выхода. — Боюсь, это не сон, — его голос прозвучал пугающе холодно и трезво в этом лесном кошмаре. Он медленно поднялся на ноги. Нужно будить остальных. Прямо сейчас. Кактус действовал быстро и жестко. Он не тратил время на нежности — пинок по ноге Сене, тычок в плечо Раптору, пощечина Неону. — Подъем! Живо! Через пять минут поляна наполнилась стонами и испуганным шепотом. Восемнадцать человек, дрожащих от холода, жались друг к другу, пытаясь вспомнить хоть что-то. Тщетно. В головах была такая же пустота, как и вокруг. Единственной, кто не открыл глаза, была Креветка Хаоса. Она лежала бледная, как мел. Её сестра, Креветка, трясла её за плечи, глотая слезы: — Эй... Ну проснись же! Хватит придуриваться! Но Хаос не отвечала. Лес больше не спал. Он готовился к атаке. Сначала налетел ветер — ледяной, шквалистый, он гнул верхушки деревьев к земле, ломая ветки с сухим треском. Затем небо разорвала вспышка молнии, на секунду превратив ночь в ослепительный день. И тут же ударил гром. Он не оберегал — он карал. Звук был такой силы, что земля содрогнулась, а у многих заложило уши. Первые тяжелые капли дождя ударили по лицам, как картечь. Начался ливень. — Нам нужно где-то укрыться... — простучал зубами Брайан, закрывая голову руками. — Мы здесь сдохнем! — Спасибо, кэп, мы не знали! — раздался едкий голос Мери. Она стояла под дождем, скрестив руки на груди, и даже стихия не могла смыть с её лица выражение презрения. — Предлагаю спрятаться за жирной тушей твоей мамаши. Там места на всех хватит. Кто-то нервно хохотнул. Даже в аду Мери оставалась собой — токсичной, спокойной и смертельно опасной. В приюте её боялись больше, чем самого Рико — их единственного учителя, «отца» и надзирателя в одном лице. И было за что: мало кто хотел связываться с бывшей малолетней проституткой, которая в пятнадцать лет отправила клиента на тот свет кухонными ножницами. Для неё этот лес был просто еще одной неприятностью, а не трагедией. — Очень смешно, Мери. Просто обхохочешься, — огрызнулся Раптор. В очередной вспышке молнии он заметил что-то впереди. — А если серьёзно... Вон туда. Он указал пальцем в чащу. Там, за стеной дождя, возвышалась громада. Огромный трехэтажный особняк. Темный, с выбитыми местами стеклами и острыми шпилями башен, он выглядел как монстр, притаившийся в засаде. — Вы уверены?.. — Даша отступила на шаг, прижимая руки к груди. Интуиция вопила: «Беги!». — Мне... мне как-то не по себе от этого места. От него веет злом. — Даша, — Раптор повернулся к ней. Вода текла по его лицу, делая взгляд жестким. — Посмотри вокруг. У нас нет палаток, нет огня, а одна из нас без сознания. У нас нет выбора. Либо мы идем туда, либо умираем здесь от переохлаждения. И ты это понимаешь. Он подхватил бесчувственное тело Креветки Хаоса на руки. — Двинулись. Все за мной. — Да ладно тебе! — Одесса Мама тут же взяла ситуацию в свои руки. — Девочка просто боится, — Она посмотрела на Дашу своим фирменным «милым» взглядом и продолжила, сжимая её ладонь: — Всё будет хорошо! Я уверена, что мы там пробудем совсем немного. И вскоре вновь вернемся в свою школу. Правда же, Сок? Девушка с надеждой повернулась к парню, который молча осматривал мрачный фасад особняка. Она очень надеялась, что тот поддержит её ложь во благо. Но Сок лишь одарил её пустым, вопросительным взглядом. Он не был идиотом и понимал: ничего хорошего ждать не стоит. Но и нагнетать панику не хотел. — Ну... — он почесал затылок, подбирая слова. — Наверн... — Вот и славно! — перебила Одесса, не дав ему договорить. — Пошлите тогда, ну же! Толпа нехотя поплелась к черному зеву входа. Даша шла, вцепившись в руку Одессы, словно это был спасательный круг. Креветка Хаоса всё еще висела тряпичной куклой на руках у Кактуса. Раптор передал её ему, потому что Кактус был самым сильным в компании. И, по общему мнению, самым непробиваемым — как физически, так и умственно. Рядом с ним семенила встревоженная Креветка. Особняк вблизи выглядел как больной старик. Крыша, поросшая мхом, зияла дырами, словно гнилыми зубами. Здание, казалось, стояло здесь не меньше полувека, но забросили его явно в лихие девяностые. Стены дрожали от ветра, а из разбитых окон второго этажа торчали острые осколки, напоминающие о том, что кто-то, возможно, выбрал эти окна своим последним выходом. Раптор чиркнул спичкой. Крошечный огонек заплясал на ветру, освещая массивную входную дверь. Когда Раптор попытался открыть дверь, та оказалась закрыта. Кактус без чей-либо просьбы сам подошёл к двери. Он даже не стал передавать Креветку Хаоса кому-то другому. Просто подошел и с размаху ударил ногой в область замка. Гнилое дерево хрустнуло, петли жалобно взвизгнули, и дверь с грохотом распахнулась внутрь, повиснув на одной петле. Вдруг из толпы вынырнул стройный парень, чьи движения были по-военному резкими, но в то же время какими-то порывистыми. На его голове, вопреки бушующей стихии, гордо восседала темно-зеленая фуражка, плотно нахлобученная на густые каштановые кудри. Это был Лизард — местный активист и человек-двигатель, который никогда не мог оставаться в стороне. Свет от очередной молнии выхватил его лицо: пронзительные зеленые глаза смотрели внимательно и даже немного дерзко из-под густых, почти сросшихся на переносице бровей. Его профиль с прямой горбинкой носа и волевым подбородком был выразительным и запоминающимся. На бледных щеках виднелась россыпь веснушек, которые в темноте казались каплями застывшей меди. Лизард выглядел так, словно только что сошел со страниц старой хроники. На нем был поношенный коричневый пиджак, явно великоватый в плечах, с крупными кожаными заплатками на локтях. Под пиджаком белела помятая рубашка с высоко застегнутым воротничком, из-под которого выглядывал край футболки с каким-то странным, выцветшим принтом. Весь его облик — эта смесь старой классики и уличного стиля — подчёркивал его оригинальность. Он жил по принципу «если не я, то кто?», вечно вставляя свои пять копеек в любой спор и пытаясь организовать хаос вокруг себя. Часто его не воспринимали всерьез из-за этой суетливости, но Лизарда это не останавливало — ему, выросшему в огромной шумной семье, было жизненно необходимо, чтобы его заметили и услышали. — Так двери не открываются! — воскликнул он. — Теперь открываются, — сказал Кактус, а после громко засмеялся. Эхо от смеха разносилось по всему лесу, пугая птиц. — Тише ты, идиот! — шикнул Раптор. — Лишний раз лучше не шуметь. Они начали заходить внутрь. Последним заскочил Сок, опасливо косясь на лес. Едва он переступил порог, тяжелая дверь захлопнулась сама собой, с силой ударившись о косяк. Грохот был таким, что с потолка посыпалась штукатурка, а шум бури снаружи мгновенно смолк, словно его выключили. В нос тут же ударил тяжелый, густой запах. Пахло сыростью, пылью и чем-то сладковато-тошнотворным. Брайан тут же согнулся пополам в приступе кашля, закрывая лицо воротником своего пальто: — Мерзкий трупный запах... Он мне все лёгкие отравил! Тут ужасно! — Не ной, — бросил кто-то из темноты. Толпа продвигалась вглубь холла на ощупь. Под ногами хрустел мусор и битое стекло. Неон даже рассыпал вазу с порохом. Он почесал голову и сказал: — Надеюсь, это была пепельница. — Так, хватит! — голос Раптора прозвучал властно. Он поднял руку с догорающей спичкой. — Нам нужен свет. Нормальный свет, а не эта ерунда. Сеня, Лизард — поищите выключатели или щиток. Остальные — ищем, чем разжечь камин. Креветку Хаос нужно согреть, она ледяная. — Я видел канделябр на стене, когда заходили, — подал голос Сеня. — Если там остались свечи, это нас спасет. Пока технарь возился со старыми свечами, пытаясь их зажечь, Кактус прошел в центр огромного зала. Он осторожно опустил Креветку Хаоса на старый, поеденный молью диван, накрытый пыльной простыней. Внезапно пламя свечей вспыхнуло, разгоняя мрак. И в этот момент все увидели, что висит над камином. Это был огромный портрет в золоченой раме. На нем был изображен мужчина в строгом костюме, сидящий в библиотеке. Его лицо было спокойным, почти добрым, но глаза смотрели с холста холодно и пронзительно. — Эй... — прошептала Даша, побледнев еще сильнее. — Это же... — Рико, — закончил за неё Раптор. На портрете их «спаситель» и «учитель» улыбался той самой улыбкой, с которой обычно давал им самые жестокие задания. Внизу картины была медная табличка с гравировкой: «Создатель. Начало и Конец». — А тут на удивление неплохо! — голос Неона колоколом ударил по натянутым нервам. Он лыбился. Искренне, по-дурацки. Рядом с Дашей у него напрочь отключался инстинкт самосохранения. Для него этот кошмар всё еще казался приключением. Сеня молча встал между братом и темнотой коридора. Его пальцы нервно подрагивали. — Стой ближе ко мне, мелкий. И не ори. — Ага, думала, будет хуже, — Даша зябко обхватила себя за плечи, брезгливо оглядывая углы. — Лишь бы без пауков. Не переношу их. — Не бойся! Я защищу тебя. От всего, — Неон потянулся и неуклюже сжал её ладонь. Его пальцы были ледяными, но Даша слабо улыбнулась, пряча дрожь. — Рақмет сізге. — Сказала она Одесса Мама шла следом. Внутри всё скручивало от тошноты — то ли от едкого запаха пыли, то ли от этого неуместного воркования. — Эй, голуби! — рык Ежа ударил в спины. Он дергано озирался, сжимая кулаки до белых костяшек. Свой страх Ёж всегда конвертировал в агрессию. — Двигайтесь. Или я вас прямо тут оставлю. Они вошли в холл. Бывший отель. Или сумасшедший дом. Высокий потолок терялся во мраке, откуда монотонно, как отсчет времени, капала вода с дырявой крыши. На старом ковролине цвели огромные бурые пятна — подозрительно похожие на засохшую кровь. В центре гнил массивный бар, заваленный битым стеклом. Под запахом затхлости и мокрой древесины едва уловимо тянуло чем-то знакомым. Хлоркой. Как в изоляторе их школы. Раптор молча указал на лестницу. Ступени стонали под каждым шагом. Второй этаж встретил их узким, кишкообразным коридором. Двери, двери, двери. Тесно прижатые друг к другу. Кто-то толкнул одну, затем вторую. Одинаковые интерьеры. Слишком одинаковые. Никакой отельной роскоши — только скрипучие панцирные кровати, казенные письменные столы, узкие шкафы и мутные зеркала. Если содрать мышиные обои, это была точная, извращенная копия их спален. — Размещаемся здесь, — голос Раптора прозвучал сухо, как лязг затвора. Брайан вжался в стену. Его трясло. Он сказал: — Ты... ты уверен? Посмотри на этот кошмар... Раптор медленно повернул голову. В его глазах не было ни сочувствия, ни страха. Только мертвая, ледяная пустота. — У тебя есть другие варианты? Покажи. Брайан подавился воздухом и замолк. — Руп, харэ давить! — вспыхнула Одесса, инстинктивно делая шаг вперед. — И так тошно! Раптор даже не моргнул. Он посмотрел на нее так, словно изучал насекомое под микроскопом: — Заткнись, Одесса. Твое мнение здесь вообще никого не интересует. Она осеклась. Слова застряли в горле. Все помнили, на что был способен Раптор еще там, в реальной жизни. Спорить с ним было равносильно прыжку на рельсы. — Мәжүн... — едва слышно выдохнула Даша, глядя в его удаляющуюся спину. Неон тут же высунулся из-за ее плеча: — Чего бормочешь? Смешной у вас язык, казахов. Даша посмотрела на него долгим, усталым взглядом. Да, он защитит. Если только сам не умрет от глупости. Она лишь тяжело вздохнула и промолчала. Через десять минут группа разбрелась по комнатам. Их накрыло глухое, липкое осознание ужаса. Никаких дорог снаружи. Никаких вывесок. Отель просто вырос из-под земли, словно гнойник в сердце леса. Мрачные деревья скребли ветвями по стеклам, а в стенах что-то тихо шуршало. И этот звук не имел ничего общего с мышами. Креветка Хаоса вынырнула из небытия не сразу. Сначала пришла боль. Острая, пульсирующая, она вбивалась в затылок ржавым гвоздем с каждым ударом сердца. Девочка попыталась открыть глаза, но веки казались свинцовыми, склеенными грязью. Из пересохшего горла вырвался лишь жалкий, надломленный сип, похожий на скулеж побитой собаки. Она судорожно заворочалась на жестком матрасе, цепляясь побелевшими пальцами за какое-то пыльное, воняющее плесенью покрывало. — Тише, мелкая, тише... я здесь, — голос старшей Креветки дрожал от сдерживаемой истерики. Она сидела на коленях прямо на грязном полу, обеими руками сжимая ледяную ладонь сестры. Одесса Мама бесшумно вынырнула из полумрака комнаты. Вся её напускная броня, которой она обычно отгораживалась от мира, сейчас дала трещину. Лицо осунулось, в глазах плескалась глухая тревога. В руке она сжимала кусок какой-то темной, бесформенной ткани. — На. Приложи ей ко лбу, — сухо бросила Одесса, протягивая тряпку Креветке. — В изоляторе нашей школы я всегда так делала, когда кто-то из нас ловил горячку. Креветка не глядя перехватила ткань. Пальцы тут же обожгло ледяным холодом. — Спасибо... — выдохнула она, но вдруг осеклась. Креветка опустила взгляд на свои руки. Ткань была тяжелой. Скользкой. — Одесса... а где ты её взяла? — голос Креветки сел до едва различимого шепота. — На тумбочке валялась. Там, в углу, — Одесса неопределенно махнула рукой в темноту. — Но почему она мокрая? Этот простой вопрос повис в затхлом воздухе комнаты, словно приговор. Креветка медленно поднесла ткань ближе к лицу. Водопровода в этом гниющем здании не было. С дырявого потолка в их комнате не капало. И тряпка совершенно точно не пахла дождевой водой. Она пахла чем-то резким, химическим. Камфорой, старым спиртом и... железом. Так пахнет запекшаяся кровь на бинтах. По спине Одессы прополз липкий, тошнотворный холодок. Волоски на руках встали дыбом. Подсознание уже кричало ей, что они здесь не одни, что этот отель — ловушка, но мозг отказывался принимать реальность. — Забей, — резко отрезала Одесса, отворачиваясь к заколоченному окну, чтобы не видеть эту тряпку. — Главное, что ткань холодная. Сбивает жар. И давай закроем тему. Как и тему с Раптором. Он просто больной, слетевший с катушек ублюдок. Возраст тут ни при чем. — Но ему же семнадцать... — тихо, почти обреченно отозвалась Креветка, осторожно прикладывая жуткую влажную ткань ко лбу мечущейся в бреду сестры. — Вот именно. В семнадцать лет нормальные люди не смотрят на других, как на кусок мяса, — процедила Одесса, обхватывая себя руками. Холод пробирал до костей. Остальные попытались уснуть. Но заброшенный отель не располагал к отдыху. Он жил своей жизнью. Скрипел рассохшимися половицами, вздыхал гуляющими по коридорам сквозняками, давил на барабанные перепонки тяжелой, неестественной тишиной, в которой каждый шорох казался шагами. Брайан даже не пытался лечь. Он сидел на широком подоконнике в холле второго этажа, подтянув острые колени к самому подбородку. Тонкое пальто совсем не грело. За мутным, покрытым вековой грязью стеклом сплошной черной стеной стоял лес. Деревья извивались под шквальным ветром, словно костлявые руки, пытающиеся дотянуться до стекол. Страх парализовал Брайана. Он проникал под кожу, отравлял кровь. Мысли о неминуемой смерти роились в голове, как трупные мухи над падалью. Он физически ощущал свою ничтожность перед этой первобытной тьмой. Никаких стихов. Никаких красивых метафор. Только липкий, животный ужас и ожидание конца. В соседней комнате жалобно, с надрывом скрипнул матрас. Сок, так и не сумевший провалиться в спасительное забытье на ржавых пружинах, тяжело поднялся. Голова гудела от усталости, но закрывать глаза было страшнее, чем бодрствовать. Он вышел в слабо освещенный холл. Увидев сгорбленный, дрожащий силуэт Брайана на фоне окна, Сок помедлил, а затем молча опустился в продавленное кресло неподалеку. В нос ударил запах старой пыли и затхлости. Минута прошла под монотонный стук дождевых капель по жестяному карнизу. Этот звук должен был успокаивать, но вместо этого отсчитывал время, как метроном. — Ты ведь тоже это понимаешь? — голос Брайана разрезал тишину. Он прозвучал плоско, совершенно безжизненно. Парень даже не повернул головы к собеседнику. — Будем ли мы вообще жить? Что за гребаная чертовщина тут происходит? Сок тяжело сглотнул. — Утром разберемся, — попытался выдавить он из себя уверенность, но голос предательски дрогнул. — Днем мы поймем больше. Свет всё меняет, Брайан. Нужно просто дождаться рассвета. — Рассвета? — Брайан медленно, словно сломанная кукла, повернул голову. В тусклом свете, пробивающемся с улицы, его глаза казались двумя черными провалами. — Или своей очереди сдохнуть? — добавил он одними губами. — Да нет же, ты чего! — Сок нервно, надломленно хохотнул. В этом коротком смехе не было ни капли веселья — только чистое, неразбавленное отчаяние, которое он больше не мог прятать. — Всё будет нормально. Слышишь? Мы выберемся. Нормально всё будет! Я... я просто пойду осмотрюсь. Вдруг тут есть запасной выход или... или еда. Сок резко подорвался с кресла. Ему нужно было уйти. Убежать от этих мертвых глаз Брайана, в которых отражалась правда, которую никто не хотел озвучивать. Он шагнул в темный зев коридора. Свет сюда почти не проникал. Сок шел медленно, выверяя каждый шаг, скользя ладонью по облупленным обоям. Темнота здесь была густой, осязаемой. Она будто сопротивлялась его движению. Эхо от скрипа половиц под кроссовками разрасталось в грохот, бьющий по натянутым нервам. Дыхание перехватило. Сок не понимал, откуда берется этот дикий, парализующий до оцепенения страх. Сок толкнул тяжелую дверь запасного выхода. Ржавые петли неохотно поддались, и в лицо тут же ударил ледяной сквозняк. Он и сам не понял, зачем вышел во внутренний двор особняка. Воздух здесь был густым, отравленным запахом мокрой земли и гнили. Сок поежился, вглядываясь в непроглядную темень. Высокий кованый забор уходил в черное небо острыми железными пиками. На одном из прутьев что-то чернело. Сок сделал неуверенный шаг ближе. Белка. Насаженная на пику прямо через живот. Кровь еще блестела на металле, тяжелыми каплями срываясь в мокрую траву. Ужас липкой волной прокатился по позвоночнику. Сок попятился. Он открыл рот, чтобы позвать остальных, но крик застрял в горле. Это был не метафорический страх. Это была грубая, животная хватка. Кожа на руках незнакомца ощущалась как старая, задубевшая кожа на сапоге, пропитанная ледяной водой и тошнотворным запахом сырого мяса. Пальцы не просто сжали — они впились в гортань, как стальные крючья. Хрящи хрустнули с сухим звуком раздавленной яичной скорлупы. Кислород перекрыло мгновенно. В ушах взлетел оглушительный свист, а перед глазами рассыпались багровые искры. Сок судорожно рванулся, заскреб ногтями по этим рукам, но они были неподвижны и тверды, как могильные плиты. Чудовищное давление выталкивало глазные яблоки из орбит. Сок открыл рот в беззвучном крике, и в этот момент в легкие вместо воздуха хлынула густая, соленая кровь. Резкая боль прошила тело. Острое лезвие вошло меж ребер, легко, как в масло... С влажным чавкающим звуком раздвигая ткани и пробивая легкое. Сок дернулся, захлебываясь. Изо рта на подбородок плеснула горячая кровь. Из его груди резким рывком вытащили нож, и тут же тяжелый сапог с размаху впечатался ему в живот. Тело Сока отшвырнуло назад. Он покатился по мокрому земляному склону, собирая лицом грязь и жухлые листья, пока с глухим стуком не врезался в каменное основание забора. В глазах стремительно темнело. Тело билось в агонии, пытаясь вдохнуть воздух пробитым легким. Последнее, что он услышал сквозь шум собственной вытекающей крови, был тихий, почти ласковый шепот откуда-то сверху: — Ну-ну... Мы только начали.

***

Рассвет не принес света. Просто тьма за окнами сменилась грязно-серым туманом, который медленно втекал в разбитые стекла. Отель проступил из сумерек, как скелет утопленника: облупленная лепка, гнилые обои, пахнущие мокрой псиной и старой пылью. Лизард сидел на верхней ступени лестницы. Его трясло — не то от холода, пробирающего до костей, не то от дурного предчувствия, которое комом встало в горле. Он протер глаза, но муть не исчезла. Коридор, куда ушел Сок, напоминал темный пищевод. Тишина стояла такая, что было слышно, как за стенами шуршит осыпающаяся штукатурка. — Что-то долго его нет, — голос Лизарда прозвучал надтреснуто. Он покосился на Раптора, который сидел рядом, прислонившись затылком к стене. Раптор даже не шевельнулся. Его веки были опущены, дыхание — ровное, пугающе спокойное. Казалось, он не спит, а просто выключился, как сломанный прибор. — Слышишь? — Лизард толкнул его в плечо. — Сок ушел пару часов назад. Его до сих пор нет. — Вернется, — бросил Раптор, не открывая глаз. Его голос был лишен каких-либо эмоций. — Или не вернется. Нам-то что? Лизард подорвался с места, словно его ударило током. Гнев вспыхнул мгновенно, выжигая остатки сонливости. Он рванул Раптора за рукав куртки, заставляя того открыть глаза. — Это, бля, твой лучший друг! Какое «нам-то что»?! Это неуважение, Раптор. К нему, к нам всем. Раптор медленно поднял взгляд. В его зрачках не было ни злости, ни раздражения. Только ледяная, абсолютная пустота, от которой Лизарду захотелось отшатнуться. — Друзья? — Раптор произнес это слово так, будто пробовал на вкус что-то гнилое. — Ты всё еще веришь в эту чушь, Лизард? — Заткнись! — Лизард сорвался на крик, и эхо тут же метнулось по пустому холлу. — Мы идем его искать. И ты, Раптор, идешь со мной. Сейчас же. Или я всем расскажу, какая ты на самом деле трусливая мразь. Раптор несколько секунд смотрел на него, словно взвешивал: убить Лизарда прямо здесь или всё-таки прогуляться. Наконец, он медленно поднялся. Кости хрустнули в тишине, как сухие ветки. — Ладно, — выдохнул Раптор. — Пошли. Посмотрим, куда делся твой Сок. Они двинулись к выходу. С каждым шагом запах железа и мокрой земли становился всё сильнее. Тяжелая дверь, которую Сок оставил приоткрытой, жалобно скрипела на ветру, приглашая их наружу — туда, где на пиках забора их уже ждало начало конца. Раптор смерил Лизарда тяжелым, немигающим взглядом. Он пошел за ним не из-за чувства долга или внезапно проснувшейся совести. Он пошел, потому что истерика Лизарда нарушала алгоритм тишины, а в тишине выживать проще. Они шли по кишкообразному коридору. Лизард дышал тяжело, со свистом втягивая затхлый воздух. Он инстинктивно жался к Раптору, то и дело задевая его плечом. Свет сюда почти не проникал, а серый утренний туман, заползающий в разбитые окна, делал очертания углов зыбкими. Каждый их шаг отдавался гулким эхом. Казалось, отель затаил дыхание, наблюдая за тем, как они идут на заклание. В конце прохода обнаружилась дверь, ведущая во внутренний двор. На ее ржавых петлях висели свежие, влажные ошметки чего-то темного. Они вышли наружу. Воздух здесь был ледяным, но вместо утренней свежести он принес густой, тяжелый запах. Так пахнет медь, сгнившая листва и вскрытая плоть. Впереди, в серой пелене тумана, вырисовывался силуэт старого покосившегося сарая. Лизард остановился как вкопанный. Его затрясло так сильно, что застучали зубы. Деревянная дверь сарая была не просто измазана — она буквально захлебывалась бурым. Тяжелые, жирные капли лениво сползали по щелям, впитываясь в трухлявое дерево. В этой влажной, еще теплой крови кто-то выцарапал глубокие борозды. Широкие. Неправильные. Словно от огромных костяных когтей, которые вошли в древесину как в мягкую глину. Надпись над дверью не была написана — она была вырвана из плоти сарая: «Вам с-сюда». Буква «с» двоилась, переходя в длинную кровавую полосу, тянущуюся до самого порога. Лизард застыл, чувствуя, как внутри всё обрывается. Желудок сжался в тугой узел, к горлу подкатил кислый комок. Он хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь жалкий хрип. Раптор стоял впереди. Его тень, длинная и изломанная, ложилась на окровавленные доски. Он не колебался. Медленно, с леденящим душу спокойствием, он протянул руку к ручке. Петли взвизгнули — тонко, по-человечески, словно сарай умолял их не входить. В нос ударила концентрированная вонь вскрытого тела. Запах парного мяса, железа и перерезанного кишечника. Воздух в сарае был плотным, почти осязаемым, липким от испарений свежей крови. Первым вошел Раптор. Его зрачки сузились до крошечных черных точек. Пальцы, привыкшие сжимать рукоять ножа без дрожи, вдруг предательски заходили ходуном. Весь его «школьный» опыт, вся холодная муштра Рико на секунду дали сбой перед лицом этого чистого, незамутненного безумия. Сок висел в центре помещения. Его насадили на грубый, неотесанный кол, как коллекционное насекомое. Острие вошло через промежность и вышло из ключицы, разорвав ребра и превратив легкие в рваные лоскуты. Лицо парня перестало быть лицом. Кто-то методично, с садистским терпением вырвал ему каждую ресницу, оставив веки голыми и сочащимися сукровицей. Скула и затылочная часть черепа превратились в кашу — кости были раскрошены в мелкую крошку, перемешанную с серым веществом мозга, которое медленно стекало на плечи. Маньяк обошел стороной лишь один орган. Сердце Сока лежало прямо у подножия кола, в самой гуще багровой лужи. Его вырезали с ювелирной точностью, не повредив ни единого сосуда. Оно выглядело пугающе живым на фоне этого месива, словно всё еще пыталось качать кровь в пустоту. Весь пол был залит густым, темным глянцем. Каждый шаг Раптора отзывался чмокающим, липким звуком. Сарай превратился в алтарь, где из их товарища сделали изысканный, уродливый натюрморт. Лизард ввалился следом. Воздух со свистом покинул его легкие. Ноги подкосились сами собой. Он рухнул на колени прямо в теплую, липкую лужу, до крови разодрав кожу о щепки на полу. — С-сок… — булькающий звук, едва похожий на имя. Глаза мгновенно заволокло пеленой. Лизард потянулся трясущимися руками к трупу, ослепленный шоком, словно пытаясь растормошить друга, стащить его с этого проклятого дерева. Но пальцы наткнулись на влажное, холодное мясо разорванного бедра. От прикосновения изуродованное тело с хлюпаньем покачнулось на колу. Это был не манекен. Это была смерть. Осязаемая и смердящая. Лизард медленно повернул голову. Сквозь слезы он увидел Раптора. Тот стоял ровно. Взгляд — стеклянный, сканирующий ошметки плоти, как карту местности. Ни капли ужаса. Ни единой тени скорби. Ненависть вспыхнула в Лизарде, как бензин от брошенной спички. — Как... — Лизард захлебнулся воздухом. — Как тебе может быть настолько плевать?! Вы же с детства вместе! Ты... ты просто монстр! — Лизард. Успокойся. Твоя истерика тратит энергию, — ровно, как диктор новостей, произнес Раптор. Эта механическая фраза сорвала Лизарду крышу. Песочный замок его психики рухнул, хороня под собой остатки рационального. Он с диким, сдавленным воплем бросился на Раптора. Махал кулаками вслепую, царапался, пытаясь пробить эту ледяную стену безразличия. Лизард никогда не умел драться, но сейчас им управлял чистый адреналин. Раптор даже не вздрогнул. Он сделал короткий шаг в сторону, уходя от удара, перехватил руку Лизарда и резким, отработанным движением заломил её за спину. Короткий толчок — и Лизард полетел лицом прямо в окровавленную стену сарая. — Спокойно, — лязгнул голос Раптора над самым ухом. Никаких поглаживаний. Только жесткий захват, перекрывающий кислород. — Дыши. Сок мертв. А мы — нет. Лизард завыл. Этот звук не был плачем — это был первобытный скулеж загнанного зверя. Душераздирающий вой заполнил тесный сарай. Лизард задыхался в кашле, содрогаясь всем телом в стальной хватке Раптора, пока из горла не начали вырываться лишь влажные хрипы бессилия. Только тогда Раптор разжал пальцы. Лизард кулем сполз по стене в кровавую грязь, закрыв голову руками. Внимание Раптора снова вернулось к трупу. Его взгляд зацепился за деталь, неуместную в этом месиве. Что-то белело в том, что раньше было ртом Сока. Раптор подошел вплотную. Брезгливости не было. Был только расчет. Он сунул два пальца между сломанных челюстей трупа, раздвигая осколки зубов, и вытащил небольшой, сложенный вдвое кусок плотной бумаги. Уголки уже успели пропитаться сукровицей. Раптор развернул конверт. Почерк внутри был аккуратным. Слишком правильным для этой бойни. — «Скорее бы познакомиться со всеми вами...» — Раптор прочитал это ровным, сухим тоном, не выражающим ничего, кроме холодной констатации факта. — «...поближе». Тяжелая входная дверь с грохотом ударилась о стену. Разговоры в холле оборвались мгновенно. Все взгляды метнулись к проему. Первым ввалился Лизард. Он тяжело осел на пол, привалившись к косяку. Его штаны на коленях пропитались густой, блестящей кровью. Грудь ходила ходуном, а широко распахнутые глаза смотрели сквозь толпу, в никуда. Он дрожал так сильно, что стук его зубов был слышен в повисшей тишине. Следом бесшумно шагнул Раптор. Его лицо оставалось маской, высеченной из камня. Только два пальца правой руки были испачканы бурым. В них он сжимал измятый, грязный конверт. — Что... что случилось? — Даша первой сделала неуверенный шаг вперед. — Сок мертв, — голос Раптора разрезал воздух ровно, без единой эмоции. — Его выпотрошили и посадили на кол в сарае. А это оставили у него во рту. Он бросил окровавленный конверт на ближайший стол. Бумага влажно шлепнулась о дерево. Холл оцепенел. Воздух стал тяжелым, непригодным для дыхания. — Божья кара! — вдруг раздался восторженный шепот. Толпа расступилась. Финрас смотрел на конверт горящими, фанатичными глазами. На его губах играла блаженная, больная улыбка. — Я же говорил! Это не лес, это чистилище. Боги взыскали за его грехи. Скверна должна быть очищена кровью! — Заткни свою пасть, поехавший! — Павук шагнула к нему, сжимая кулаки. В её голосе звенела неприкрытая ярость. — Тебе мало одной «жертвы»?! Родик тоже был «очищен»?! Ты зарезал его там, в интернате, а Учитель всё замял. Не смей сейчас приплетать сюда своих богов! В дальнем, самом темном углу холла тихо съежилось Ночь. При упоминании имени Родика оно обхватило себя руками и уткнулось лицом в колени, словно пытаясь исчезнуть, стереться из этой реальности. — Да хорош вам заливать про богов, — тяжелый бас Кактуса перекрыл начинающуюся истерику. Здоровяк вышел вперед, поигрывая желваками. Ему нужен был враг. Понятный, из плоти и крови. — Кто-то вскрыл пацана. Кто-то из своих. — Кактус медленно повернул голову к окну, где неподвижно сидел Брайан. — Эй, поэт. Ты же тут всю ночь торчал. Единственный, кто не спал. Твоя работа? Решил поиграть в мясника? Брайан даже не моргнул. Он продолжал смотреть в стекло, не реагируя на обвинения. Его психика уже покинула это здание. — Қорқынышты! — Даша сорвалась на крик. Она вцепилась пальцами в волосы, с ужасом оглядывая тех, с кем делила крышу столько лет. — Как вы можете?! Там труп... А вы ищете предателя среди нас?! Это ужасно... Он был хорошим, он не заслужил... Её голос надломился. Даша спрятала лицо в ладонях, пытаясь отгородиться от этого кошмара. Очки съехали на кончик носа. Неон тут же оказался рядом. Неуклюже, суетливо он положил руку ей на вздрагивающее плечо, бросая злые взгляды на остальных. — Даша права! Вы совсем поехали? — Неон попытался придать голосу уверенности. — Мы же из одного детдома! Мы друг друга знаем кучу лет. Никому не нужно было убивать Сока. Это точно какой-то маньяк. Внешний ублюдок. Нам надо держаться вместе... — Ой, блядь, включи мозг, малой, если он там есть, — раздался ледяной, насмешливый голос. Мери сидела на подоконнике, небрежно закинув ногу на ногу. Она даже не сдвинулась с места, чтобы посмотреть на Лизарда или конверт. В её глазах плескалась абсолютная, циничная скука. — Этот ваш Сок был бесполезным куском мяса, — Мери сдула прядь с лица. — Одним ноющим ртом меньше. Слезливые истерики вас не спасут. Хотите выжить — перестаньте играть в семью. После её слов холл погрузился в мертвую, давящую тишину. Только Лизард продолжал тихо, монотонно раскачиваться на полу, размазывая по лицу кровь и слезы. Воздух в холле стал ядовитым. Больше никто не стоял спиной к соседу. Бывшие одноклассники, делившие один хлеб в приюте, теперь бросали друг на друга затравленные, колючие взгляды. Липкий шепот паранойи уже полз по углам: каждый мысленно примерял окровавленный кол на того, кто стоял рядом. — Мы ничего не узнаем, — голос Раптора упал в тишину, как могильная плита. — Маньяк из леса. Или кто-то из этой комнаты. Поживем — увидим. — Поживем — увидим?! — Лизард вскинулся, стирая с щеки подсохшую кровь Сока. Его трясло от бессильной ярости. — Ты вообще понимаешь, что несешь, ублюдок?! Раптор медленно повернул голову. В его глазах стоял вечный, непроницаемый лед. — Я понимаю, что мы тратим калории на крик, Лизард. А ты, видимо, забыл, как работает этот мир. Твои чувства сейчас — это балласт. А балласт всегда идет на дно первым. Он обвел холодным взглядом притихшую толпу, мысленно пересчитывая выживших. — Трупы не едят. А нам нужно топливо. Девочки, на кухню. Ищите всё, что можно сожрать, иначе до завтрашнего утра мы начнем грызть друг друга. Остальным — забаррикадировать окна на первом этаже. Слова Раптора, циничные и жесткие, парадоксальным образом сработали. Они дали стаду примитивную цель, отвлекая от безумия. Одесса Мама молча взяла бледную Дашу за ледяную руку и потащила вглубь темного коридора. Кухня отеля оказалась огромной, похожей на анатомический театр. Пожелтевший, потрескавшийся кафель. Запах прогорклого жира и мышиного помета. Ржавые ножи на магнитной ленте выглядели как орудия пыток. Шкафы были пусты, словно их выпотрошили много лет назад. Но в самом темном углу, под гниющим, воняющим сыростью брезентом, они кое-что нашли. Одесса с трудом сорвала пыльную ткань, закашлявшись. Под ней стояли четыре тяжелых деревянных ящика. Внутри, в древесной стружке, тускло поблескивало стекло. Не консервы. Не крупа. Вино. Старое, запечатанное сургучом. Густое и темно-красное, точь-в-точь как та лужа, в которой Лизард пачкал колени. — Зашибись, — нервно выдохнула Одесса, вытирая грязные руки о штаны. — Жрать нечего. Зато напьемся на поминках. Даша сглотнула, не отрывая взгляда от красных бутылок. Ей казалось, что если открыть пробку, оттуда запахнет железом. Остальные разбрелись по особняку, словно потерянные призраки. Пару человек попытались сунуться наружу, но стена из черных деревьев и непроглядного тумана быстро загнала их обратно в бетонную клетку. День перевалил за полдень, но свет в отель так и не проник. Время здесь текло иначе — вязко, как смола. Креветка сидела на полу в своей комнате, баюкая на коленях Хаос. Младшей становилось хуже — её дыхание превратилось в прерывистый, влажный хрип, а кожа горела огнем. Брайан так и остался в холле. Он забился в глубокое кресло, подтянув колени к груди и раскачиваясь из стороны в сторону, как аутист. Он не слышал ни шагов, ни отдаленных голосов. В его ушах стоял только мерзкий, чмокающий звук разрываемой плоти. Каждый остался наедине со своим личным адом. Лес не просто запер их в этом здании. Он начал гнить прямо у них в головах.

***

Три дня спустя отель напоминал склеп. Голод скручивал желудки, но тошнота была сильнее. Никто не мог есть. Никто не мог ясно мыслить. Запах пропитал облупленные обои, въелся в волосы, осел липкой пленкой на коже. Густой, сладковатый смрад гниющей плоти полз из сарая, заполняя двор. На четвертый день над приоткрытой дверью сарая уже гудело черное, жирное облако мясных мух. Игнорировать это стало невозможно. Они вышли во двор. Шатаясь от слабости, в полной тишине, они вырыли яму. Земля была холодной и тяжелой, переплетенной мертвыми корнями. Кактус, отдуваясь и стирая пот со лба, кое-как сколотил из гнилых досок и ржавых гвоздей кривой ящик. Но Сок изменился. Труп раздуло от газов, конечности окоченели, раскинувшись под неестественными углами. Он просто не влезал в этот убогий гроб. — Не лезет, — констатировал Раптор. Он стоял над телом, спокойно прокручивая в руке широкий кухонный нож с потемневшим лезвием. — Придется рубить. — Эй, ты в своем уме?! — Даша отшатнулась, судорожно зажимая нос рукавом рубашки. — Это же Сок! Это... это свинство! Раптор медленно перевел на нее взгляд. Глаза — два куска серого льда. — Хочешь закопать его целиком? Вперед, Даша. Я с удовольствием посмотрю, как ты будешь ломать ему застывшие колени, чтобы закрыть крышку. Или оставим так, торчать наружу? Пусть лесные шакалы доедают? Он оттолкнул её с дороги и опустился на колени прямо в зловонную, подсохшую лужу крови. Нож с влажным хрустом вошел в позеленевшую плоть. Из разреза с шипением вырвался трупный газ. Вонь ударила наотмашь. Неон, стоявший ближе всех, согнулся пополам — его вырвало желчью прямо на траву. Раптор даже не поморщился. Он действовал хирургически отстраненно. В памяти всплывали уроки Учителя. Рико не просто так заставлял их зубрить анатомические атласы. Он учил их искать слабые места. Суставные сумки. Хрящи. Лезвие скользнуло под ключицу. Скрежет металла по кости. Лезвие застряло. Тогда Раптор отложил нож, уперся коленом в грудную клетку трупа и навалился всем весом, выворачивая плечо. Глухой, тошнотворный треск рвущихся сухожилий разорвал тишину сада. Сустав выскочил из паза. Черная, похожая на деготь кровь брызнула Раптору на лицо и футболку. Он лишь стер каплю со щеки тыльной стороной ладони и снова взялся за нож, дорезая мясо. Час. Целый час монотонной работы мясника. Остальные жались к забору. Кто-то плакал, кто-то зажимал уши, лишь бы не слышать этот влажный хруст и чмоканье. Раптор методично отделял окоченевшие бедра от таза. Руки. Изуродованную голову. Закончив, он сбросил скользкие куски плоти в ящик, как детали сломанного механизма. — Готово, — Раптор тяжело поднялся, вытирая нож о штанину. — Закапывать не будем. Слишком большая трата калорий. Просто закидаем ветками. Это стало последней каплей. — Ты... ты просто больной ублюдок! — голос Лизарда сорвался на визг. Его трясло так, что фуражка съехала на затылок. — Мало того, что ты искромсал его, как свинью на бойне, так еще и похоронить по-человечески не хочешь?! Он замахнулся, готовый ударить, но кулак бессильно повис в воздухе. Лизард смотрел на окровавленные руки Раптора с таким омерзением, будто перед ним стоял сам Маньяк. Толпа за его спиной глухо, враждебно загудела. Голод на мгновение отступил перед первобытным ужасом. Им нужно было доказать себе, что они всё еще люди, а не просто куски мяса в этом проклятом лесу. Раптор медленно выпрямился. Он даже не потрудился вытереть кровь Сока со щеки. Его взгляд, тяжелый и пустой, впился в лицо Лизарда. — Ты всё еще скулишь о «человечности», Лизард? — Раптор криво ухмыльнулся, и эта гримаса на его каменном лице выглядела страшнее любого крика. — Твой отец, великий грузинский военачальник, сейчас бы в обморок упал от гордости за своего наследника. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. От Раптора пахло медью и смертью. — Старый генерал ведь за этим тебя в приют сдал, верно? Чтобы Рико вытравил из тебя эту розовую слизь. Чтобы сделал из «неженки» солдата. Родители хотели, чтобы ты стал жестким. А ты даже на труп друга без истерики смотреть не можешь. Лизард побледнел. Упоминание семьи ударило под дых сильнее любого кулака. Он вспомнил холодные глаза отца и тот день, когда его, как бракованный товар, выставили за порог дома, отправив в «Ферсманово» — к единственному человеку, который «умел ломать характер». — Заткнись... — прошептал Лизард. — Твой батя хотел, чтобы ты был как я, — Раптор равнодушно кивнул на гниющие остатки Сока в ящике. — Способным делать то, что нужно, не задавая вопросов. А ты всё цепляешься за свои сказки. Ты — их главное разочарование, Лизард. И здесь это тебя погубит. Раптор отвернулся, давая понять, что разговор окончен. — Вы истощены. Четыре дня без еды, — его голос снова стал монотонным, как у робота. — Если потратите остатки энергии на перекидывание земли, завтра в этот гроб ляжет кто-то из вас. Мне плевать. Можете хоть памятник ему тут воздвигнуть. Но его логика больше не работала. Слова о родителях только сильнее раззадорили толпу — им нужно было зацепиться за хоть какое-то подобие морали. Кактус и Сеня, шатаясь от слабости и стискивая зубы, подхватили грязный ящик. Они опустили его в яму с глухим, костлявым стуком. Первый ком земли упал на крышку, подняв облако пыли. Лизард схватил лопату, вгрызаясь в грунт с каким-то остервенением, словно пытался закопать не только Сока, но и слова Раптора вместе со своим прошлым. Раптор стоял в стороне, наблюдая за этим бессмысленным ритуалом. Он знал: завтра они проснутся еще слабее. И когда Маньяк придет снова, у них не будет сил даже на то, чтобы убежать. — Вы омерзительны в своей тупости, — холодно бросил Раптор, отворачиваясь. — Омерзителен здесь только ты, — прошептала Даша ему в спину. Он не ответил. Раптор смотрел, как девочки, спотыкаясь, бредут вдоль забора в поисках хоть каких-то живых сорняков, чтобы бросить на могилу. Как парни с остервенением машут лопатами. Как Лизард камнем вбивает ржавые гвозди в два перекрещенных деревянных обломка. "Жалкое зрелище" — Подумал Раптор — "Учитель был прав: эмоции делают людей слабыми. И эти слабые скоро умрут." Каждый по очереди бросал на сырую землю свой жалкий трофей. Никаких красивых букетов — только пожухлые сорняки, колючие стебли и мертвые листья. Ритуал был нелепым, но он помогал им цепляться за остатки рассудка. Вперед вышел Финрас. В его впалых глазах горел лихорадочный, нездоровый огонь. Он сорвал с шеи тонкую цепочку с дешевым крестиком. — На колени, — прохрипел он, обводя группу безумным взглядом. — Поцелуйте святыню. Просите у богов прощения, иначе вас ждет его участь! Некоторые в ужасе подчинились, касаясь губами холодного металла. Другие, как Павук, с отвращением отворачивались. Финрас повесил крестик на криво сколоченный деревянный крест. Символ веры на фоне скотобойни. Но настоящим кошмаром стали не похороны. Кошмаром стала сама земля этого сада. Копая яму для Сока, Кактус и Сеня наткнулись на белую, пористую кость. Потом еще на одну. И еще. Особняк оказался построен на костях. Буквально. За пару часов они вывернули из земли десяток фрагментов: ребра, осколки таза. Но хуже всего был череп, который выкатился прямо под ноги Даше. Крошечный. С невыпавшими молочными зубами. Ребенку было не больше девяти лет. Череп выкатился из сырой земли с глухим костяным стуком и уткнулся прямо в грязный кроссовок Даши. Она замерла. Воздух со свистом покинул её легкие, словно кто-то ударил её под дых. Это не был череп взрослого. Слишком маленький. Хрупкий, как яичная скорлупа. Но самым страшным были зубы. Ровный ряд крошечных молочных зубов, навсегда застывших в жутком, грязном оскале. Ребенку было не больше девяти. Даша попятилась, судорожно зажимая рот обеими руками. Из её горла вырвался сдавленный, больной писк. Она рухнула на колени прямо в грязь, не в силах оторвать взгляд от пустых глазниц, забитых черной землей. Её рвало воздухом — в желудке уже давно ничего не было. Кактус, стоявший по колено в свежей могиле, разжал побелевшие пальцы. Лопата с лязгом упала на камни. Этот резкий звук хлестнул по натянутым нервам всей группы. Здоровяк, который еще недавно пытался строить из себя альфу, сейчас тяжело, прерывисто дышал, глядя на вырытые кости с животным ужасом. — Твою мать... твою мать... — забормотал Сеня, пятясь от ямы. Он обхватил себя за плечи, словно пытаясь согреться, хотя его прошиб ледяной пот. — Это не экзамен. Это гребаная бойня! Брайан издал странный, булькающий звук. Все его красивые, меланхоличные стихи о смерти только что разбились вдребезги об этот грязный, облепленный землей череп с молочными зубами. — Нет-нет-нет... Этого не может быть, — зашептал Брайан, пятясь назад, пока не врезался спиной в ствол мертвой сосны. Он вцепился дрожащими пальцами в свои волосы. — Мы не массовка... Мы же главные герои, мы не можем быть просто мясом! Одесса Мама действовала на голых инстинктах. В отличие от остальных, она даже не смотрела на могилу. Она бросилась к Даше, которую всё еще рвало воздухом на траве, схватила подругу за плечи и рывком вздернула на ноги, пряча её лицо у себя на груди. — Не смотри туда, Даша! Слышишь? Не смей! — голос Одессы срывался на истеричный визг, хотя она изо всех сил пыталась казаться сильной. Её ледяной взгляд метнулся к темной кромке леса. В этот момент она ненавидела всех мужчин в мире, этот лес, но больше всего — собственную беспомощность. Когти паники уже скреблись у неё внутри. Мери стояла чуть поодаль. Бывшая малолетняя проститутка видела в своей жизни столько грязи, что, казалось, её ничем не пронять. Она медленно скрестила руки на груди, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях. — Вот вам и весь ваш ебучий сказочный лес, — процедила Мери, сплевывая вязкую слюну прямо под ноги Ежу. — Добро пожаловать на мясокомбинат, детки. Занимайте очередь. Павук, которая до этого пыталась найти хоть какую-то логику в происходящем, молча опустилась на землю. Хакерша обхватила голову руками, тихо раскачиваясь. Алгоритм выживания выдавал фатальную ошибку: из этого лабиринта не было выхода. Толпа сжалась в комок. Паника накрыла их липкой, удушливой волной. Иллюзии рухнули окончательно. Они поняли, что этот лес — конвейер смерти, который методично перемалывал таких же детей годами. И лишь Раптор сделал шаг вперед. Он присел на корточки рядом с вырытой землей, но смотрел не на Дашу и не на бьющегося в истерике Брайана. Он смотрел на детские кости. — Мы скот, — сухо, безжалостно констатировал Раптор. — А это кости тех, кого сожрали до нас. Мы просто очередная партия. Он поднял взгляд на перепуганных одноклассников. — Хватит скулить. Если не хотите лечь рядом с этим пиздюком — возвращайтесь в отель. Там хотя бы есть стены. Они поплелись обратно, как стадо приговоренных. И именно тогда, вместе с осознанием своей обреченности, начался настоящий ад. Дни потеряли счет, слившись в один бесконечный, серый обморок. Голод не пришел внезапно, он вползал в их тела медленно, как паразит. В первые сутки после похорон они просто молчали, запершись в комнатах. На вторые — желудки скрутило болезненной, режущей судорогой, заставляя глотать горькую слюну. На третий день из них ушли остатки человечности, оставив только первобытный, сосущий инстинкт выживания.

***

Через пару дней в холле стояла густая, тошнотворная вонь сырости и запекшейся крови. Тело Сока давно утащили в сарай, но смерть всё ещё липко клубилась по углам. Тишину разорвал протяжный скрип дверных петель. Даша вздрогнула и затравленно вскинула голову. В проёме появились двое. Ёж ввалился в холл первым, тяжело и сипло дыша, словно загнанный зверь. Его взгляд, потемневший от многодневного голода, сразу же метнулся в угол и намертво прикипел к животному. Следом за ним, почти бесшумно, скользнула Мери. Она лениво прислонилась к косяку, скрестив руки на груди, и смерила Дашу холодным, равнодушным взглядом. В их позах не было ни капли сочувствия — только голые инстинкты хищников, пришедших за своей добычей. Поняв, зачем они пришли, Даша вжалась в стену, закрывая своим телом дрожащего Пёселя. Собака скулила, забившись ей под мышку. Она чуяла голодное безумие, витающее в воздухе. — Мясо есть мясо, — Ёж шагнул вперёд. Его глаза лихорадочно блестели, руки нервно подрагивали. — Не тронь его! — Даша вцепилась в грязную шерсть, сжавшись в комок. — Он живой! Мери, лениво подпирающая косяк, лишь закатила глаза. — Ой, да хорош сопли жевать, — фыркнула она, скрестив руки на груди. — В этой псине килограмма два от силы. Если мы её не сожрём, завтра сами друг друга жрать начнём. Отдай его. Даша затравленно замотала головой, ещё сильнее вжимаясь в бетонный угол, словно надеясь просочиться сквозь стену. Её пальцы до судорог впились в худые рёбра Пёселя. Она чувствовала, как колотится его крошечное сердце — слишком быстро, отбивая барабанную дробь паники. Пёсель, уловив её животный страх, внезапно вывернулся. Он высунул острую морду из-под её дрожащей руки, закрывая хозяйку своим тщедушным тельцем. Грязная шерсть на его тощем загривке встала дыбом. Вместо жалкого скуления из его пересохшей глотки вырвался хриплый, отчаянный лай. Он дёрнулся вперёд, насколько позволяла хватка Даши, и с громким клацаньем сомкнул мелкие зубы всего в паре сантиметров от костяшек Ежа. — Ах ты ж мелкая тварь! — рявкнул Ёж, инстинктивно отшатнувшись. Но страха в его глазах не было. Там вспыхнула слепая, концентрированная ярость. Желудок Ежа в этот момент скрутило очередным болезненным, почти рвотным спазмом голода — таким сильным, что парень на секунду согнулся. Перед его глазами поплыли чёрные мушки, а рот мгновенно наполнился густой, голодной слюной. Он сглотнул, медленно выпрямляясь. Его взгляд изменился. Он больше не смотрел на Пёселя как на домашнее животное или чьего-то друга. Он смотрел на кусок сырого, тёплого мяса, который имел наглость на него огрызаться. — Я тебе эту пасть сейчас наизнанку выверну... — прошипел Ёж. Его лицо исказилось, губы растянулись в жутком, зверином оскале, обнажив зубы. Тонкая грань, отделявшая человека от обезумевшего хищника, окончательно рухнула. Но Ёж не стал больше ждать. С глухим рычанием он рывком бросился на Дашу, грубо хватая собаку прямо за заднюю лапу. Пёсель истошно завизжал, пытаясь вырваться, его когти заскребли по куртке Даши. — Отпусти! — Даша с криком ударила Ежа свободным кулаком по лицу, пытаясь отпихнуть его от пса. Они покатились по грязному полу. Ёж грязно выругался, сплюнув кровь из разбитой губы, и его терпение лопнуло. Он навалился на Дашу, одной рукой придавив её к доскам, а второй выхватил из кармана нож. Лезвие хищно блеснуло в полумраке, остановившись в сантиметре от её лица. — Я тебя сейчас саму на ремни пущу, сука! — бешено заорал Ёж, брызгая слюной. — А ну пусти псину! Даша зажмурилась, но хватку не ослабила. И тут что-то огромное заслонило свет. Тяжелая, грязная лапища Кактуса мертвой хваткой вцепилась Ежу за шиворот куртки. Здоровяк просто потянул руку вверх, и Ёж, смешно задрыгав ногами, сдавленно пискнул, оторванный от Даши. Кактус без особых усилий отшвырнул его назад, словно надоедливого кота. Ёж грохнулся на пол, больно ударившись спиной, но нож не выпустил. — Ты чё творишь, дебил?! — взревел Ёж, вскакивая и наставляя лезвие уже на здоровяка. — Жрать нечего! Кактус туповато заморгал. Он тяжело дышал через рот и смотрел на Ежа с каким-то простым, детским непониманием. Почесав свободной рукой затылок, он медленно протянул: — Не-а... Не будем мы её жрать. — Какого хера?! — взвизгнул Ёж. — Собаки... они это, — Кактус нахмурился, с трудом подбирая слова в своей неповоротливой голове. — Они невкусные. Жесткие. И блохи там... Шерсть в зубах застрянет. Пусть сидит. Ёж смотрел на него, отупев от такой непробиваемой, первобытной тупости. — Ты совсем контуженный?! Какая шерсть, мы с голоду дохнем! — Я сказал — не буду жрать, — Кактус упрямо, как бык, наклонил голову и сжал кулаки размером с кувалду. В его плоском лице не было угрозы, только тупое упрямство. — И ты не будешь. А полезешь — я тебе шею сверну. Ёж скрипнул зубами. Он переводил бешеный взгляд с ножа на гору мышц перед собой, понимая, что против Кактуса у него шансов ноль. Выругавшись так грязно, что Даша вздрогнула, он плюнул на пол, убрал нож и злобно пнул стену. В холле повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь шумным сопением Кактуса и тихим скулежом собаки. А у заколоченного окна всё это время стоял Раптор. Он не шевелился и не вмешивался в драку. Но теперь, когда Ёж сдался перед тупой силой Кактуса, губы лидера медленно растянулись в тонкую, змеиную улыбку. Ему нравилось это шоу. Нравилось, как голод превращает их в животных, готовых перегрызть друг другу глотки. Не проронив ни звука, Раптор неспешно оттолкнулся от подоконника. Его шаги гулко разнеслись по коридору, когда он развернулся и пошел к лестнице, оставляя их вариться в собственном безумии. Даша, трясясь всем телом, прижала к себе Пёселя. Шершавый, горячий язык скользнул по её испачканной щеке.

***

Вторая неделя тянулась как гной из глубокой раны. Тишина особняка больше не была пустой, она была наполнена звуками урчащих, сводящих судорогой желудков, тихим скулежом по ночам и звуками сухой рвоты. Организмы начали пожирать сами себя. Люди стали похожи на обтянутые серой кожей скелеты с воспаленными, запавшими глазами. Мери и Ёж изолировались от всех, запираясь в комнатах, пытаясь заглушить голод животным сексом и злобой. Брайан почти перестал говорить, лишь часами смотрел в одну точку. Когда стало ясно, что на грязной кухне нет даже крыс, Раптор отдал приказ. Даша, Креветка и Одесса Мама вернулись из сада, волоча за собой тяжелую, сплетенную из прутьев корзину. Они поставили её в центре холла. Пальцы девушек были изодраны в кровь. Внутри не было фруктов. Там лежали грязные, толстые корни, жесткие стебли сорняков и целая гора багровых, как кровь, лепестков роз вперемешку с огромными шипами. Ёж, пошатываясь, спустился по лестнице. Он заглянул в корзину, и его лицо исказила гримаса ярости и отвращения. — Вы издеваетесь? — его голос дал петуха. — Это всё, что вы нашли? Землю и сраные лепестки?! — Не тебе судить, кусок дерьма, — Раптор даже не поднял на него глаз. Он сидел на полу, методично очищая лезвием ножа какой-то корешок от грязи. — Вы с Мери две недели прохлаждались на матрасе. Раптор бросил корень в рот и медленно, с хрустом, начал жевать. — От нас остались только кожа да кости, — сухо продолжил Раптор. — Жри что дают, или сдохнешь. Здесь тебе не ресторан. — Ну уж нет! — взревел Ёж, пытаясь вложить в голос былую агрессию. — Сами жрите свои колючки, травоядные ублюдки! Я лучше... Ёж резко дернулся вперед, желая пнуть корзину, но его тело отказалось подчиняться. Истощенные мышцы, лишенные гликогена, просто выключились. Удар сердца пропустил ритм. В глазах Ежа мгновенно потемнело. Он покачнулся, жадно хватая ртом воздух, и тяжело рухнул на колени прямо перед корзиной с розами, едва не разбив лицо о грязный пол. Руки предательски затряслись, не в силах выдержать даже вес собственного тела. Жестокая реальность наконец догнала его: без еды вся его бравада не стоила абсолютно ничего. Предохранитель сорвало. Две недели голода и отчаяния пережгли в Креветке последние остатки терпения. Она рванулась вперед с диким, нечеловеческим визгом. — Мы полсада на коленях исползали ради вас, ублюдков! — взвизгнула она, с силой впечатывая горсть багровых лепестков прямо в раскрытый рот Ежа. Смертоносный клубок из толстых, изогнутых шипов вонзился в плоть. Ёж захрипел, выкатив глаза. Резкая боль прошила челюсть — острые шипы распороли нёбо, десны и насквозь пробили язык, пригвоздив его к нижней челюсти. Густая кровь тут же хлынула по подбородку, заливая шею. Издав булькающий рык, Ёж выбросил руки вперед. Его пальцы сомкнулись на тонкой шее Креветки, как стальные тиски. Он оторвал её от пола, слепо сдавливая трахею. — О-отпус... — Креветка захрипела, судорожно царапая его руки, но кислород перекрыло мгновенно. Глаза начали закатываться. Тяжелый ботинок с хрустом врезался Ежу под колено. Ёж рухнул, выпустив девушку. Раптор навалился на него сверху, безжалостно заламывая руки за спину и придавливая лицом к грязному полу. — Заткнулись все, — голос Раптора был тихим, но он ледяным лезвием прошелся по каждому в комнате. — Я знаю, где взять мясо. Тишина, рухнувшая на холл, была оглушительной. Лишь Креветка хрипло кашляла на полу, задыхаясь. Раптор рывком поднялся на ноги. Он кинул короткий взгляд на притихших девочек. — Даша, Одесса. На кухню. Разводите огонь. Остальные — за мной. Никто не задал вопросов. Холодок пробежал по позвоночникам, но первобытный, сосущий голод уже сожрал их мораль. Они вышли во двор. Раптор остановился у покосившегося креста, молча швырнул Кактусу лопату. — Я говорил, что закапывать — пустая трата калорий. Копайте. Кактус и Неон на ватных ногах подошли к могиле. Их руки дрожали. Еще пару недель назад мысль о раскопке друга вызвала бы у них истерику. Но сейчас перед глазами стояла только черная пустота, а желудки скручивало так, что хотелось выть. Альтернативой было лечь рядом и превратиться в прах. Земля за эти дни спрессовалась, став твердой, как бетон. Каждое движение лопаты отдавалось болью в истощенных мышцах. Сеня, тяжело дыша, мотался к ржавому садовому крану. Вода оттуда текла бурая, пахнущая тиной и ржавчиной, но они жадно пили её, заливая остатки в твердый грунт, чтобы хоть немного размягчить могилу. — Не могу больше... — прохрипел Сеня, опираясь на забор. Он посмотрел на свои грязные, стертые в кровь руки. — Лучше бы Рико забил нас насмерть в интернате... Там хотя бы были стены. — Заткнись и копай, — выдохнул Неон, вонзая лопату в грязь. По его щекам текли слезы, оставляя светлые дорожки на грязном лице. — Я не хочу сдохнуть... только не так. Не в этой яме. Наконец, лезвие лопаты с глухим стуком ударилось о доски. Раптор, который уходил к сараю, вернулся, волоча за собой какую-то старую деревянную тару. Он спрыгнул в неглубокую яму и поддел крышку гроба гвоздодером. Доски жалобно треснули. Крышка отлетела в сторону. Вонь ударила физически, как удар кувалдой в лицо. Это был не просто запах — это было густое, сладковато-тошнотворное зловоние разлагающихся тканей, застоялой крови и трупных газов. Сок... точнее, тот мясной пазл, который от него остался. При жизни парень был пухлым. Две недели в сырой яме превратили его толстое шестнадцатилетнее тело в гротескную, склизкую гору отходов. Жировая прослойка омылилась, превратив позеленевшую кожу в подобие грязного, лопающегося по швам пергамента. Трупные газы чудовищно раздули разрубленный торс. Отрубленная Раптором голова валялась в углу ящика. От лица, которое Маньяк вмял внутрь черепа, осталась лишь черная, бесформенная каша вперемешку с землей. Голые, лишенные ресниц веки стянулись, полностью обнажив пожелтевшие, покрытые мутной пленкой глазные яблоки. Они смотрели в небо мертвым, безумным взглядом. В широкой дыре на груди, там, откуда убийца ювелирно вырезал сердце — теперь кипела новая жизнь. Вязкий, шипящий ком из тысяч белых опарышей пульсировал прямо в грудной клетке. Черви водопадом вываливались из разорванной промежности, куда две недели назад вошел деревянный кол, и ползали по черной слизи на местах обрубленных конечностей. Это было квинтэссенцией уродства. Расчлененная, омерзительная масса гниющего сала и мяса, от которой любой нормальный человек должен был бежать без оглядки, выворачивая желудок наизнанку. Но они не побежали. Неон, Кактус, Сеня — они стояли на краю могилы, вдыхая этот липкий, трупный смрад, и не могли отвести маниакальных глаз от червивого месива. И самым страшным в этот момент был не сам труп. Самым страшным было то, что их рты стремительно наполнялись слюной. Раптор и Кактус втащили грязный ящик на кухню. Дно протекало, оставляя на кафеле цепочку черных, липких капель. Печь уже гудела. Одесса Мама и Даша сожгли всё, что смогли оторвать от стен: плинтуса, старые стулья, сухие ветки. Огонь бился в топке с яростным, неровным треском, чем-то напоминая гул больничных ламп дневного света. Куски Сока полетели на раскаленный металлический противень. То, что произошло дальше, не имело ничего общего с кулинарией. Это была кремация. Гнилой, омылявшийся жир начал плавиться и шипеть, пузырясь серой пеной. Вонь стояла невообразимая — едкий дым паленого волоса, горелой мертвечины и почему-то медикаментов резал глаза до слез. Но для их изголодавшихся, отравленных безумием мозгов этот смрад внезапно стал самым желанным запахом на свете. Желудки сводило судорогой. Рты наполнились вязкой, обильной слюной. Мясо должно было запекаться долго, чтобы убить трупный яд. Но они больше не были людьми. Разум отключился, уступив место рептильному инстинкту. Не выдержав даже получаса, Кактус с животным рыком бросился к печи. Голыми, грязными руками он выхватил с противня шкварчащий, обугленный снаружи и абсолютно сырой внутри кусок плоти. Это послужило сигналом. Стая сорвалась с цепи. Они накинулись на противень, как стая изголодавшихся упырей. Никаких тарелок. Никаких приборов. Только почерневшие от грязи пальцы и первобытный голод. Мясо обжигало ладони, но боль тонула в животном вожделении. Кактус первым вгрызся в кусок того, что раньше было бедром Сока. Снаружи плоть обуглилась до состояния жесткой корки, но внутри мясо оставалось холодным, багровым и скользким от трупной слизи. Кактус с громким, влажным чавканьем оторвал кусок. По его заросшему подбородку потекла густая смесь из вытопленного сала, сукровицы и сажи. Он зажмурился, издавая низкий, утробный стон истинного экстаза. Желудок, спазмированный неделями голода, скрутило от шока, но Кактус судорожно сглотнул, проталкивая кусок в пищевод. Следом навалились остальные. Звук рвущихся мышечных волокон и влажное хлюпанье заполнили кухню. Гнилой, омылившийся подкожный жир таял во рту, обволакивая нёбо и язык тошнотворной, похожей на прогорклое мыло пленкой. Это было невыносимо горько. Запах паленой мертвечины выедал глаза, но они продолжали жевать. Сеня вцепился зубами в лоскут стянутой кожи. Она была резиновой, жесткой. Он тянул её, рыча сквозь зубы, пока она не поддалась с тошнотворным треском. Вместе с кожей в рот попал запекшийся ком опарышей. От жара печи они вздулись и теперь лопались на зубах, как гнилые рисовые зерна, брызгая на язык горькой, кислой жижей. Сеню скрутило. Рвотный рефлекс ударил по горлу, желчь обожгла гортань. Он выблевал часть съеденного прямо себе под ноги — но тут же, давясь слезами, упал на колени и дрожащими руками начал соскребать блевотину вперемешку с мясом обратно в рот. Организм отказывался отдавать хоть одну калорию. Раптор ел иначе. Методично. Как машина, в которую заливают топливо. Он обгладывал предплечье, аккуратно срезая резцами почерневшие сухожилия. На его лице не дрогнул ни один мускул, даже когда на зубах хрустнул осколок кости. Он просто выплюнул его на кафель и продолжил методично работать челюстями, слизывая кровь с губ. — Это для выживания... Это для выживания... — как заведенная мантра, слетало с губ Даши. Она сидела на корточках в углу, обеими руками вцепившись в обгоревшее ребро. Её лицо было перемазано сажей и жиром. Скуля, как побитая собака, она слизывала полусырой костный мозг, который вытекал из разлома кости. Каждое глотательное движение давалось ей с боем, слезы ручьями текли по грязным щекам, но она не останавливалась. Инстинкт самосохранения окончательно сожрал её синдром спасателя. Они давились. Они кашляли от дыма. Они задыхались от вони, но продолжали запихивать в себя куски своего мертвого друга, словно это было самое изысканное блюдо в их никчемной жизни. Эйфория от первых калорий, ударивших в измученный мозг, была сродни наркотическому приходу. Но пухлого подростка, от которого половина сгнила, оказалось катастрофически мало на эту ораву. Но пухлого подростка, от которого половина сгнила, оказалось катастрофически мало на всех. Эйфория от первых кусков мгновенно сменилась приступом звериной жадности. Началась бойня. Раптор не просто ударил Кактуса. Он вложил в этот удар всю ненависть за две недели голода. Костяшки врезались в переносицу с сухим хрустом, и Кактус рухнул, захлебываясь кровью, но даже падая, он продолжал судорожно прижимать к груди обглоданную берцовую кость Сока. Раптор прыгнул сверху, придавливая его коленями к скользкому от жира кафелю. Он не тратил время на крики. Он вцепился зубами в ухо Кактуса, рванул, чувствуя вкус чужой, живой крови, и с силой выкрутил кость из его ослабевших пальцев. — Моё... — прохрипел Раптор, и в его глазах, абсолютно черных, не осталось ничего от человека. Он с силой ударил концом тяжелой кости о край металлической плиты. Старая кость треснула. Раптор замер на секунду, жадно вдыхая запах сырого, серого костного мозга, который вытекал из разлома. Он припал губами к трещине, с чмокающим звуком высасывая содержимое, смакуя каждую каплю этой питательной жижи, в то время как Кактус под ним извивался в кровавой рвоте. В другом углу кухни Сеня и Неон превратились в один бесформенный клубок ярости. Они катались в луже из пролитого вина, блевотины и трупной слизи. Эти двое были единственными, в ком текла одна кровь. В интернате они всегда спали на соседних койках, прикрывая друг друга от зуботычин старших и ледяного взгляда Учителя. Неон когда-то отдавал Сене свою порцию каши, чтобы тот не плакал от голода. Теперь всё это сгорело в огне их общего безумия. Сеня вцепился в лоскут кожи с живота Сока, который Неон уже наполовину засунул в рот. Кожа была серой, склизкой, с резким запахом аммиака. — Отдай! Отдай, сука! Моё! — выл Сеня. Его голос, когда-то похожий на голос брата, теперь напоминал лай больной собаки. Он не видел перед собой родного человека. Он видел конкурента за калории. Сеня вогнал грязные ногти в щеку Неона, раздирая её до мяса, пытаясь буквально выковырять еду из его глотки. Неон не отпускал. Его глаза, точная копия глаз Сени, теперь светились мертвым, фосфоресцирующим блеском. Когда пальцы брата нырнули ему в рот, пытаясь вытащить кусок Сока, Неон с силой сомкнул челюсти. Раздался сухой, отчетливый хруст. Сеня взвыл, но это был крик не боли, а дикого отчаяния. Неон перекусил ему фалангу указательного пальца. Горячая, родная кровь хлынула Неону в рот, смешиваясь с гнилостным соком мертвечины. Неон резко дернул головой, как питбуль. С влажным звуком он оторвал кусок кожи Сока вместе с лоскутом плоти собственного брата. Он проглотил этот омерзительный ком, давясь, чувствуя, как кусок кости Сени царапает ему пищевод. Неон оттолкнул брата и вскочил на ноги, дико хохоча. Красная пена пузырилась на его губах, а в зубах застрял кусочек ногтя Сени. — Мы теперь... одного вкуса... братка, — прохрипел Неон, захлебываясь безумным смехом. Сеня прижал к груди искалеченную руку, раскачиваясь на полу и слизывая собственную кровь с кафеля, жадно, до последней капли. Последняя связь, державшая их на краю пропасти, была перекушена и съедена. Бойня стала массовой. В ход пошли «трофеи». Длинные, обугленные ребра Сока, острые, как зазубренные кинжалы, вонзались в плечи и бедра. Дробились скулы. Лучевыми костями, как дубинками, они вскрывали друг другу головы. Каждый удар сопровождался влажным хлюпаньем — они били не чтобы убить, а чтобы отогнать от «еды». Они смаковали этот ад. Они облизывали пальцы, на которых перемешалась грязь могилы, гниль Сока и свежая кровь одноклассников. Даша, еще минуту назад рыдавшая, теперь с диким оскалом грызла хрящи, выплюнутые кем-то на пол. Она подбирала их прямо с грязного кафеля, вытирая о свои лохмотья и вгрызаясь с такой страстью, будто это были сахарные кости. В этом хаосе Ёж был самым спокойным. Самым мертвым внутри. Он поднял с пола обломок тазовой кости — широкий, острый, с присохшими ошметками черного мяса. Его ухмылка была шире, чем рана на его лице. Ёж не хотел просто мяса. Ему нужен был другой тип насыщения. Он подошел к Креветке со спины. Девушка стояла на четвереньках, пытаясь выскрести остатки костного мозга из раздробленного ребра для своей сестры. Она была так увлечена этим, что не услышала, как за её спиной хлюпнули шаги по крови. Ёж обхватил её шею рукой, перекрывая крик, и с силой прижал к себе. Запах его пота, смешанный с запахом горелой человечины, ударил ей в нос. Он прижал холодный, грязный обломок кости Сока к её горлу. — Тихо, рыбка... — выдохнул он, и его голос был похож на шуршание песка по крышке гроба. — Сок поделился с нами телом. А ты поделишься со мной остальным. Он рывком развернул её и потащил во тьму коридора, туда, где не было огня печи, только запах пыли и предстоящего насилия. А на кухне продолжался пир. Раптор сидел посреди бойни, методично вылизывая берцовую кость Сока до зеркального блеска, не обращая внимания на крики и звуки ударов вокруг. Мораль умерла. Дружба сгнила. Остался только вкус железа на языке и бесконечная, черная пустота в желудках. Никто не обернулся. Никто не пришел на помощь. Для них Креветка уже перестала быть человеком — она была просто лишним ртом, который ушел во тьму. Ёж зашвырнул её в тесную, воняющую гнилью кладовку. Дверь захлопнулась, отсекая свет от кухонной печи. — Т-ты... мразь... — Креветка попыталась выплюнуть это ему в лицо, но из её избитого рта вырвался лишь кровавый хрип. Ёж не отвечал. Его проколотый язык, распухший и пульсирующий от боли, заставлял его лишь утробно мычать. В его глазах не было страсти — там была только черная, маслянистая пустота. Он начал рвать на ней одежду. С треском лопнула ткань, обнажая истощенное, дрожащее тело. В это же время этажом выше, в холодной комнате, Креветка Хаос открыла глаза. Лихорадка выжигала её изнутри, каждый вдох давался с трудом, но в этой звенящей тишине особняка она услышала это. Приглушенный крик сестры. Глухой, ритмичный стук о стену кладовки. Звук, который нельзя было спутать ни с чем — звук окончательного осквернения. Креветка Хаоса попыталась закричать, позвать на помощь, но из её горла вырвался лишь сухой свист. Она лежала на грязном матрасе, парализованная болезнью, и слушала, как внизу уничтожают единственного человека, который её любил. Он волок её за волосы. Креветка орала так, что связки, наверное, лопались, но там, за дверью кухни, было плевать. Оттуда доносилось только чавканье, хруст костей и сытое, утробное рычание. Стая жрала. Её крик был просто лишним шумом, который никто не собирался слушать. Ёж зашвырнул её в кладовку. Дверь захлопнулась, отрезав даже тот тусклый свет, что сочился из коридора. Здесь воняло гнилью так, что лёгкие сворачивались — прогнившие доски, чьи-то старые тряпки, крысиный помёт и что-то ещё, сладковато-мерзкое, разлагающееся в темноте. Он навалился сверху. От него несло потом, горелым жиром и той самой сытостью, от которой мутило. Креветка захлёбывалась собственным криком, но он просто зажимал ей рот своей вонючей ладонью, пока другой рукой рвал одежду. Ткань трещала, пуговицы отлетали в темноту, и каждый новый лоскут, отрываемый от тела, казался куском её собственной кожи. Он хотел её оскорблять. Хотел плевать в неё словами, смаковать её унижение, но распухший, проколотый язык ворочался во рту, как кусок сырого мяса, выдавливая только булькающие, нечленораздельные звуки. И от этой его немой, звериной ярости становилось ещё страшнее. Пальцы, липкие от чужого жира, вцепились в волосы, рванули голову назад, а потом в лицо упёрлось что-то мокрое, горячее, пульсирующее. Он ткнул ей в губы своим стволом, раздвигая их, ломая зубы. А внутри неё уже было. То, чем он насиловал её до этого. Холодная, шершавая кость Сока. Она чувствовала, как этот обломок, ещё хранящий запах горелого мяса, вбивается в неё, раздирая изнутри. Кость ходила туда-сюда, выскальзывала, входила снова, с каждым толчком задевая что-то живое, заставляя внутренности сжиматься в судороге. А член тем временем рвал её зад, без смазки, без подготовки, просто входил, растягивая кожу до трещин. Кровь хлынула сразу. Горячая, липкая, заливала бёдра, смешивалась с вонючей спермой, стекала на грязный пол, где уже валялись клочья её волос, вырванные с корнем. Ей казалось, что её разрывают на части. Что скоро она просто развалится на куски, как тот же Сок. Он менял их местами. Кость уходила в зад, член врывался во влагалище, раздирая то, что ещё оставалось целым. И снова, и снова. Рвал, душил, наваливался всей тушей, не давая вдохнуть. В какой-то момент он разжал пальцы, и она упала лицом в липкую лужу на полу. Перед глазами, в темноте, снова возник этот мокрый, пульсирующий ствол. Он ткнул им ей в лицо, размазывая по щекам смесь крови и спермы, а потом рванул за волосы, натягивая её рот на себя. Она захрипела, подавилась, почувствовала, как член упирается в горло, раздирая глотку. Слёзы текли градом, смешиваясь с кровью из разбитых губ. Она задыхалась, давилась, теряла сознание, но он продолжал двигать бёдрами, вбиваясь глубже, пока мир перед глазами не начал медленно гаснуть. Сколько это длилось? Час? Два? Она перестала чувствовать время. Осталась только боль. Пульсирующая, бесконечная, заполняющая каждую клетку её истерзанного тела. А потом — темнота.