Изысканные трупы

Раптор смотрел на свои руки, испачканные в сукровице Павука, и не узнавал их. Пальцы казались чужими, длинными и ломкими, как обледенелые сучья. Мысли в голове не текли — они ворочались, тяжелые, зазубренные, царапая черепную коробку изнутри. Смерть Павука не вписывалась в его привычные уравнения. Сок… Сок был простым. Понятным. Друг, ставший мясом, — эта формула Раптору была ясна. Но Павук? Она была самой сутью системы, живым воплощением алгоритма, который должен был работать вечно. И теперь, когда её тело лежало в грязи, а её убийца превратился в пульсирующий багровый кошмар и растворился в небе, Раптор чувствовал, как внутри него что-то безвозвратно лопается. Ему должно было быть всё равно. Если он не проронил ни слезы над остывающим телом Сока, то почему сейчас во рту стоял такой отчетливый, горький привкус потери? Возможно, потому, что вместе с Павуком умерла сама вероятность логического исхода. «Неужели и вправду… Бог?» — эта мысль была похожа на ржавый гвоздь, вбитый в колено. Раптор всегда считал небо пустой консервной банкой, но то, что сделал Финрас, не было фокусом. Это была биологическая диверсия против реальности. Если там, наверху, кто-то и был, то у этого существа определенно были повадки маньяка, который любит играть с едой перед тем, как её проглотить. Тьма навалилась на лагерь внезапно, густая и липкая, как сырая нефть. Раптор чувствовал себя бесконечно старым. Калории, которые он так тщательно высчитывал, теперь казались мусором — какая разница, сколько ты съел, если небо может в любой момент разверзнуться и выплюнуть в тебя порцию багрового сияния? Он поплелся обратно к палатке. Ноги утопали в хвое, каждый шаг отдавался в висках гулкой, пустой пульсацией. Внутри временного убежища его ждали остальные. Четверо. Четыре единицы в уравнении, которое больше не имело решения. Лизард, Одесса Мама, Ёж… и он сам. Раптор обвел взглядом палатку. В тусклом, сером полумраке они больше не напоминали подростков. Это были не люди, а какая-то биологическая ветошь, обрывки некогда шумного класса, из которых жизнь вытравила всё мягкое и светлое. Человеческое в них выветрилось, как запах дешевого парфюма, оставив после себя лишь тяжелый, звериный смрад немытых тел и застарелой крови. Теперь это были просто белковые машины, запрограммированные на одно: проталкивать кислород в легкие и искать, кого сожрать следующим. В их зрачках, расширенных от постоянного ужаса, не осталось ни имен, ни воспоминаний — только голый, пульсирующий инстинкт. Они сидели вповалку, переплетаясь конечностями не ради близости, а ради экономии тепла, как куча червей в банке. Огрызки жизни, тени без будущего, они жались к промерзшей земле под брезентом, который хлопал на ветру, точно крылья огромного, издыхающего стервятника. Лес уже переварил их души, оставив маньяку и морозу лишь оболочки — изысканную, всё еще теплую падаль, которая по какой-то нелепой ошибке еще продолжала дышать. Они молчали. В этой тишине отчетливо слышалось, как Ёж обкусывает заусенцы — сухой, ритмичный звук, похожий на копошение насекомых в гробу. Раптор закрыл глаза, но багровое пятно вознесения Финраса всё еще стояло перед ним, выжженное на сетчатке. Время монстров не просто наступило — они сами стали его частью. Даша лежала на дне клетки, скорчившись в жалкий, дрожащий эмбрион. Воздух здесь не просто застоялся — он стал твердым, как влажный бетон, пропитанный едким запахом аммиака, гнилого дерева и старой сырости. Каменные стены, изъеденные склизким, пульсирующим мхом, казались живыми; мох напоминал лишай на коже покойника, жадно впитывающий последние крохи тепла из пространства. Широкий деревянный стол в центре комнаты стоял, точно жертвенный алтарь, пахнущий застарелой кровью и мокрым железом. Сено под Дашей было жестким, колючим; оно впивалось в её кожу тысячами мелких, пыльных игл, но она не шевелилась. Холод декабря пробирался под ребра, вымораживая легкие. Здание не хранило тепла — оно хранило только тишину, которая давила на барабанные перепонки, заставляя слышать, как в венах с трудом проталкивается густеющая кровь. Она была одна. Маньяк ушел, оставив за собой лишь эхо своих тяжелых шагов и запах вокзальной гари, который теперь навсегда ассоциировался у неё со смертью. Маньяк ушел, оставив за собой лишь эхо своих тяжелых, мерных шагов и густой запах вокзальной гари, который теперь навсегда ассоциировался у неё со смертью. Замок щелкнул, отрезая её от остального мира. Даша осталась одна. Она свернулась на жестком, колючем сене, подтянув колени к груди, и закрыла единственный уцелевший глаз. Тишина подвала начала давить на уши, но вместо пустоты в голове включился безжалостный проектор памяти. Запах сырости и мужского пота, витающий в клетке, вдруг показался ей до тошноты знакомым. Он вернул её туда, откуда она так отчаянно пыталась сбежать. Она вспомнила отца. Его пьяные, грузные шаги в коридоре звучали в точности как шаги этого маньяка. Вспомнила липкий ужас, когда скрипела дверь её детской комнаты, и запах дешевого перегара, смешанного с животной похотью. Вспомнила тяжелые, мозолистые руки, которые ломали её еще тогда, когда она была совсем ребенком. Горячие, едкие слезы покатились по грязным щекам, смешиваясь с запекшейся кровью. Она вспомнила мать. Злые, колючие глаза женщины, которая должна была её защищать, но вместо этого била до синяков из ревности. Мать таскала в дом новых, грязных сожителей, для которых Даша была просто боксерской грушей и бесплатным куском свежего мяса. «За что?» — эта мысль билась в черепе, царапая изнутри. Она ведь так старалась быть хорошей. Для всех. Когда Рико вытащил её из того домашнего ада и привел в класс, Даша поверила, что свет существует. Она полюбила этих странных, поломанных ребят больше, чем собственную семью. Она пыталась быть их компасом, их ангелом-хранителем в этом проклятом лесу. Она отдавала им последнее тепло. Но лес оказался просто продолжением её детской травмы. Только здесь монстры не прятались за занавесками. Они носили маски и скармливали тебя твоим же друзьям. Где-то за каменными стенами раздался глухой, низкий гул — это взревела печь, пожирающая Неона. Но Даше сквозь пелену надвигающегося безумия этот звук показался шумом прибывающего поезда. Грохотом тяжелого состава, который тормозит на перроне её персонального ада. Она подумала о Ночи. Об этих тонких, ледяных пальцах, которые она пыталась согреть под пальто. «Надеюсь, ты мертва, Соня, — судорожно всхлипнув, подумала Даша, вжимаясь в колючее сено. — Надеюсь, ты просто тихо замерзла под небом. Потому что то, что ждет меня на этом столе... хуже любого льда». Вся её жизнь, все её попытки спастись и спасти других были лишь долгой, мучительной дорогой в эту сырую клетку. Иллюзии рухнули. Ангел внутри Даши умер от потери крови еще до того, как маньяк вернулся, чтобы снять с неё одежду. В паре залов отсюда реальность была другой — жаркой и липкой. Ворст тащил Неона. Точнее, то, что от него осталось. Тело Неона, превратившееся в подвале в безобразную, оплывшую массу, ощущалось на руках как огромная, тяжелая свеча. Кожа, сплавившаяся с жиром, стала вязкой; она липла к серой ткани костюма Ворста, оставляя на рукавах желтоватые, маслянистые разводы. Парень двигался механически, его лицо оставалось стерильно-пустым, точно вырезанным из гипса. Ему было всё равно. Для него это было просто перемещение груза из точки А в точку Б. С влажным, тошнотворным звуком он затолкнул остатки «воскового» тела в зев печи. Огонь взревел, почуяв свежую пищу. Воздух в котельной мгновенно наполнился густым, приторным смрадом паленого мяса и костного мозга. Ворст замер, глядя, как языки пламени жадно облизывают черные кости, которые еще час назад назывались человеком. — Ворст, давай поговорим? — Голос Саши разрезал гул пламени, как острая бритва — неожиданно и больно. Она подошла сзади, её движения были кошачьими, текучими. Она обняла его, вжимаясь всем телом в его спину, обвивая живот тонкими, холодными руками. Ворст почувствовал её дыхание на своей шее — оно пахло чем-то кислым. — Ты о чём? — Он даже не обернулся. Его бровь скептически выгнулась, а взгляд остался прикован к печи, где череп Неона медленно трескался от жара. — О чём нам говорить? — Сегодня маньяк будет развлекаться с Дашей... — Саша прижалась к нему еще плотнее, ловя жар, исходящий от печи, где догорал их одноклассник. — А мы будем просто стоять и нюхать этот дым? Ворст замер. В его голове, привыкшей к командам и холодной логике маньяка, что-то со скрипом повернулось. Он никогда не думал о Саше так. Он привык быть зрителем в чужих кровавых спектаклях, соучастником, но никогда — главным героем. Мысль о близости в этом вонючем, пропитанном смертью подвале вызвала у него странный спазм — не то тошноту, не то предвкушение. Саша коснулась губами его шеи. Поцелуй был влажным и наглым. Ворст почувствовал, как к лицу прилила кровь, а внизу живота заворочался тяжелый, горячий узел. Жар от печи, где Неон уже превращался в серые хлопья пепла, смешивался с жаром её тела. — Ладно... — выдохнул он. Голос прозвучал сипло, чужеродно. — Ура! — Саша коротко, торжествующе рассмеялась. В этом смехе не было радости, только хищное удовлетворение. — Уверяю, тебе понравится. Это куда интереснее, чем смотреть на кости... Вернее, то, что от них осталось. Пошли. Она схватила его за руку, и её пальцы показались Ворсту когтями. Она потянула его прочь из котельной, в сторону своей комнаты. Они уходили, а за их спинами печь продолжала свое дело, с гулом пожирая последние куски того, что когда-то умело мечтать и любить. Неон догорал, превращаясь в изысканный, никому не нужный мусор, пока живые торопились урвать свою порцию плотского тепла среди этого каменного склепа. Комната встретила их мертвенным, серым оцепенением. Стены, выложенные грубым камнем, казались влажными, словно они потели от скопившегося внутри горя. За узким, забранным решеткой окном бесновался ливень — холодные струи с силой хлестали по стеклу, напоминая звук сотен костлявых пальцев, пытающихся процарапать путь внутрь. В углах, на самодельных полках, застыли пожелтевшие черепа — безмолвные свидетели, чьи пустые глазницы когда-то видели здесь такие же крики, какие сейчас издавал Неон в печи. От них пахло мелом, старой пылью и чем-то неуловимо медицинским, едким. Саша двигалась уверенно, почти торжественно. Она зажгла свечи, и по комнате пополз тяжелый, приторный запах дешевого парафина. Оранжевое пламя заплясало на стенах, превращая тени в уродливых черных пауков. Холод отступил, сменившись лихорадочной, душной теплотой. Она обернулась к Ворсту, и свет свечей, заплясавший в углах, поймал её облик, превращая в самое прекрасное и жуткое видение, которое он когда-либо знал. Саша была ошеломляюще, неестественно красива. На её плечи водопадом опускались густые, длинные волосы — ослепительно белые, цвета свежевыпавшего снега, сквозь который пробивались редкие, платиновые пряди. В тусклом оранжевом свете они казались сотканными из лунного сияния. Несмотря на ледяной холод, царящий в комнате, на её округлых щечках проступил очаровательный, нежный румянец, делая её похожей на невинную, хрупкую куклу. Она казалась милашкой, ангелом, по ошибке запертым в этом склепе. Но когда она сделала шаг ближе, иллюзия невинности дала трещину. Из-под густых белых ресниц на Ворста уставились глаза — не человеческие, а хищные, налитые пугающим, рубиново-красным цветом. В этом неверном, дрожащем свете её лицо, несмотря на румянец, всё же казалось маской, вырезанной из холодной, мертвой слоновой кости. А в глубине её красных зрачков, отражаясь в пламени свечей, плескался не просто огонь страсти, а настоящее, густое и неразбавленное безумие. Ворст застыл, не в силах пошевелиться, завороженный этим чудовищным контрастом нежности и хаоса. В следующее мгновение Саша, коротко хмыкнув, повалила немного растерянного парня на кровать. Старый матрас, набитый прелой соломой и пылью, отозвался сухим, надрывным хрустом, точно хрустнули кости Неона в печи за стеной. Саша нависла над ним, выгибая спину с пугающей, почти змеиной грацией. Она мурлыкала — низкий, вибрирующий звук, который зарождался где-то глубоко в её горле и заставлял Ворста чувствовать, как по позвоночнику бегут мурашки. Её взгляд был подобен тонкой, раскаленной красной нити, на которую она планомерно, миллиметр за миллиметром, нанизывала его волю. Ворст смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах, привыкших видеть только пепел и кровь, вдруг затеплилось нечто жалкое и прекрасное — зарождающаяся, слепая нежность. Он чувствовал себя ребенком, который в разгар шторма нашел крошечный, чудом уцелевший островок. — Ты… — голос Ворста сорвался, превратившись в хрип. Он отчаянно пытался вспомнить слова, которые люди говорят в такие моменты. — Такая милая… Саша не дала ему закончить. Она впилась в его губы — поцелуй был соленым, с металлическим привкусом крови. Она не целовала, она клеймила его, сминая его рот, кусая до боли, словно пытаясь вырвать из него остатки той самой «милоты». Её тело, горячее и влажное от пота, терлось о его одежду, вызывая внизу живота тяжелую, болезненную пульсацию. Ворст, задыхаясь от этого внезапного напора, приподнялся на локтях. Его пальцы, всё еще пахнущие копотью от печи, судорожно легли на её талию, сминая ткань. Кожа под его ладонями была удивительно гладкой и горячей, почти обжигающей. «Наконец-то, — билось в его голове в такт ударам сердца. — Наконец-то что-то живое. Что-то, что не кричит и не плавится. Только мы. Только этот миг». Он еще не знал, что эта «нежность» была лишь прелюдией к самому грязному обману в его жизни. Ворст закрыл глаза, отдаваясь ритму её движений, не замечая, как свечи в углах начинают плакать черным воском, точь-в-точь как глаза Неона перед самым концом. Сено под Дашей кололось, впиваясь в кожу, а покрытые мхом стены казались челюстями, которые медленно смыкались. Она перебирала в уме свою жизнь, пытаясь найти хоть каплю тепла, но её мысли оборвал звук. Тяжелые, мерные шаги за дверью стихли. Тишина в подвале мгновенно стала плотной, как удавка на шее. Даша перестала дышать. В замочной скважине с тошнотворным, ржавым скрежетом повернулся ключ. Этот звук ударил по натянутым нервам так сильно, что Даша физически почувствовала, как внутри неё всё оборвалось и ухнуло вниз. Дверь со стоном отворилась. В проеме застыл огромный, бесформенный силуэт. Маньяк не вошел — он заполнил собой всё пространство, перекрывая жалкие остатки света. Вместе с ним в клетку вползла невыносимая вонь. Вместе с вонью гари и пота в клетку ворвался резкий, химический запах старой кинопленки — запах уксуса и разлагающегося серебра. Этот смрад был настолько осязаемым, что Даше показалось, будто ей в горло заталкивают грязную, промасленную тряпку. Он стоял абсолютно неподвижно. Голова маньяка была заживо замурована в старую, липкую киноплёнку. Чёрные, маслянисто блестящие ленты впивались в череп, перехлёстывая друг друга в безумном хаосе. Плёнка туго стягивала плоть, вытравливая из лица любые намёки на нос или рот, превращая голову в уродливый, глянцевый кокон. Сквозь наслоения этого пластикового савана, там, где должны быть глаза, пульсировал мёртвый, фосфорный свет. Это не были зрачки — это были две прожжённые дыры, из которых сочилось злое, электрическое сияние, как из сломанного проектора в пустом кинозале. Каждый раз, когда он поворачивал голову, плёнка издавала омерзительный звук — сухой, надрывный хребет пластика, который то ли шептал, то ли захлёбывался. Казалось, под этими слоями плёнки вообще нет лица — только бесконечный, зацикленный кадр чьей-то агонии, который он проецирует прямо в душу Даши. Он не смотрел на неё. Он выжигал её этим светом, превращая её тело в экран для своего финального, самого кровавого фильма. У Даши подкосились ноги. Паника ударила в мозг раскаленной иглой. Она не смогла встать — тело просто отказалось повиноваться. Вместо этого она начала отползать назад. Её ладони в кровь сдирались о каменный пол и колючее сено. Она перебирала ногами и руками, как загнанное насекомое, судорожно пятясь от надвигающейся горы мяса и жестокости. — Мен даға оқимын... — сорвалось с её губ на родном языке. Голос дрожал так сильно, что слова превратились в невнятный, жалкий писк. — Прошу... молю! Молю! Пощади меня… Слезы хлынули из глаз, заливая стекла её милых круглых очков, размывая силуэт убийцы. Маньяку было всё равно. Он сделал первый шаг. Медленный. Тяжелый. Глухой стук его сапога о камень отозвался в черепе Даши ударом молота. Он надвигался неотвратимо, как товарный поезд на человека, привязанного к рельсам. Даша отползала, пока её спина не впечаталась в ледяную, склизкую от мха стену. Тупик. Дальше отступать было некуда. Она вжалась в камень, пытаясь слиться с ним, исчезнуть, раствориться. Сердце билось где-то в горле, перекрывая кислород. Он навис над ней. Огромная рука, затянутая в грязную, задубевшую от чужой крови перчатку, метнулась вниз и мертвой хваткой сомкнулась на её тонком запястье. Даша пронзительно закричала — хватка была такой силы, что кости предплечья заскрежетали, готовые вот-вот лопнуть. Маньяк, даже не напрягаясь, рывком вздернул её в воздух, словно она ничего не весила. Её ноги болтались над полом, пока он тащил её к центру комнаты. С глухим, тяжелым стуком он швырнул её на массивный деревянный стол. Удар пришелся прямо на лопатки. Хруст. Сухой, тошнотворный звук в районе позвоночника эхом разнесся по камере. Даша задохнулась. Из её легких выбило весь воздух, а спину прошила адская, парализующая боль, от которой потемнело в глазах. Она лежала на спине, судорожно хватая ртом воздух, и смотрела вверх. Над ней возвышалась голова. Он всё еще молчал, словно для него это была обычная, скучная рутина. Грубые пальцы потянулись к её лицу. Маньяк небрежно сорвал с неё круглые очки — её последний щит, её связь с прежней, нормальной жизнью. Он посмотрел на них секунду, а затем с силой швырнул в каменную стену. Звон разбитого стекла прозвучал как окончательный приговор. Линзы очков Даши, которые были её единственным окном в мир, разлетелись на сотни сверкающих, мёртвых осколков. Вместе с ними разлетелась и её надежда. Мир Даши окончательно потерял чёткость, превратившись в размытое, багровое пятно боли и наступающего животного ужаса. Она видела лишь маслянистый блеск киноплёнки на голове маньяка, который теперь казался ей бесформенным, тёмным божеством, пришедшим за её душой. Но там, где для одной свет погас навсегда, для других он разгорелся ядовитым, лихорадочным пламенем. В паре залов от этого склепа, за толстыми каменными стенами, воздух был пропитан не вонью гари, а ароматом плавящегося воска и горячей кожи. Ворст и Саша сплелись в одно целое, жадно вырывая друг у друга остатки тепла. Саша, эта белоголовая милашка с красными глазами, медленно потянула край маски Ворста вверх. Когда ткань соскользнула, открывая его лицо, она замерла. В неровном свете свечей его кожа казалась рваным пергаментом: сеть глубоких, белых шрамов перечеркивала скулы и лоб, превращая лицо парня в застывшую маску страдания. — Откуда они?.. — прошептала Саша, ведя кончиками пальцев по рваному следу на его щеке. В её голосе не было жалости — только странное, больное любопытство. Ворст не хотел говорить. Он не хотел вспоминать тот коридор в школе, канцелярский нож в руке одноклассника и то, как он сам, захлебываясь яростью, вбивал чужую голову в кафельный пол. — Прошлое… — коротко бросил он, прикрывая глаза. Ему не нужны были слова. Ему нужно было забыться. Саша ничего не ответила. Её красные зрачки хищно сузились. Вместо лишних вопросов она принялась расстёгивать его рубашку, не разрывая влажного, требовательного поцелуя. Под её пальцами ткань поддавалась неохотно, но вскоре рубашка упала на грязный пол. Ворст остался в одной футболке, и Саша почувствовала, как его тело бьёт крупная дрожь. Её рука скользнула ниже, по серым штанам, и она замерла от удивления. Там, под плотной тканью, уже вовсю пульсировал и требовал свободы мощный, тяжёлый стояк. Саша ощутила его внушительный размер — это был настоящий ствол, живой и горячий, который казался инородным предметом в этом доме мертвецов. Она мягко, но уверенно накрыла его ладонью, гладя сквозь материю. От этого прикосновения Ворст едва не выгнулся дугой, чувствуя, как его «прибор» становится ещё больше, ещё твёрже. В эту секунду они оба были по-своему счастливы, утопая в этом липком, греховном экстазе. А в это же время, в холодной клетке, Даша познавала совсем другой экстаз — экстаз абсолютной беспомощности. Маньяк уже загнал её в угол. Бежать было некуда — её спина упёрлась в ледяную, склизкую от мха стену. Убийца молча, с пугающей лёгкостью, схватил её за запястье. Хватка была такой силы, что Даша почувствовала, как жилы внутри предплечья скручиваются в узлы от дикой боли. Он подхватил её, как тряпичную куклу, и отнёс к массивному деревянному столу. Маньяк не уложил её — он впечатал её лопатками в грубые доски. Хруст. Сухой, отчётливый звук в районе позвоночника эхом отразился от каменных сводов. Даша вскрикнула, но крик захлебнулся в горле — адская боль в спине парализовала дыхание. Она смотрела вверх, туда, где над ней нависала голова, обмотанная блестящей чёрной плёнкой. Из-под наслоений целлулоида на неё бесстрастно смотрели фосфорные точки. Он не говорил ни слова. Для него этот хруст её костей и её жалкий, затуманенный взгляд были всего лишь фоном, привычной нормой. Слёзы Даши стекали по вискам, пропитывая дерево стола, а разбитые очки валялись у стены, сверкая осколками, точно звёзды, упавшие в грязь.В те же минуты, за каменными стенами, ткань с тихим шорохом падала на пол. Саша ловко стянула с Ворста футболку. В полумраке обрисовался крепкий, жилистый торс, что заставило её красные глаза довольно блеснуть. Ворст, всё ещё неуверенно, дрожащими пальцами стянул с неё чёрную кофту. Его прикосновения были нежными, почти благоговейными — он боялся сломать эту хрупкую иллюзию тепла. Ворст прижал её к себе. Его возбуждение было пульсирующим, неистовым. Саша, выгибаясь хищной кошкой, начала тереться о него бёдрами, распаляя эту слепую страсть. Сквозь туман похоти Ворст на секунду ощутил странность: сквозь ткань юбки Саши явно проступало что-то твёрдое, выпирающее. Это смутило его, но тусклый свет свечей и дурман в голове быстро стёрли сомнения. Мало ли как легла ткань? Ему было плевать. Он просто хотел утонуть в ней. Но пока Ворст тонул в иллюзиях, Даша захлёбывалась реальным, невыразимым кошмаром. Маньяк не был нежным. Он привязал её к столу так туго, что грубые верёвки стёрли бледную кожу до кровавых синяков. Двигаться было невозможно. Ей оставалось лишь плакать, чувствуя, как холодные дубовые доски стола вытягивают из спины остатки жизни. Убийца неспешно обошёл стол и встал у её головы. Раздался мерзкий звук расстёгиваемой молнии, и грязные, жёсткие от засохшей чужой крови штаны скользнули вниз. То, что предстало перед её глазами, было гротескным куском плоти. Огромный, болезненно-багровый ствол, заросший жёстким волосом, источал такую концентрированную вонь немытого тела, застоявшейся мочи и гнили, что у Даши мгновенно заслезились глаза, а к горлу подкатила желчь. Казалось, он не мылся годами. Он грубо ткнул этим зловонным орудием ей в щёку. Даша инстинктивно сжала челюсти, в панике пытаясь отстраниться, но пальцы маньяка впились ей в скулы, насильно, до хруста разжимая рот. Она задыхалась. Гигантская волына почти разрывала ей связки, царапая нёбо. Даша физически не могла это вынести — маньяк сам начал мерно, с животной силой двигать бёдрами, фактически используя её горло для мастурбации. Слёзы Даши текли непрерывным горячим потоком, капая прямо на его плоть. И именно это унижение, эта влага её страданий приводила его в исступление. Сквозь треск киноплёнки на его голове раздался низкий, скрежещущий голос — первые слова, которые он произнёс в этом подвале: — Я люблю когда мясо с кровью. Он начал тихо, утробно стонать под своим пластиковым саваном. Десять минут ада. Десять минут удушья, где каждый толчок отдавался болью в шее, пока ритм не стал бешеным, рваным. А затем всё замерло. И её рот наполнился горячим, густым океаном. Оно было невыносимо мерзким. Липкая, вязкая масса обволокла горло отвратительной горькой пеленой. Вкус был запредельным — вкус гниющей, разлагающейся плоти, словно семя этого монстра было выжато из трупов, которыми он питался. Даша подавилась, судорожно кашляя, инстинктивно пытаясь выплюнуть этот яд, разъедающий её изнутри. Маньяк отстранился. Он грубо дёрнул её за волосы, заставляя приподняться и давая жалкую секунду перевести дыхание — не из милосердия, а чтобы его «игрушка» не задохнулась раньше времени. Даша висела в его железной хватке, как сломанная кукла, а мир вокруг неё окончательно потерял опору. Желудок, спазмированный ужасом и физическим отвращением, предательски рванулся вверх. Её тело сотряс первый, самый мощный рвотный позыв. Он был таким сильным, что Даше показалось, будто внутренности сейчас просто вывернутся наизнанку. Едкая, огненно-желтая желчь вместе с липким, приторно-гнилым семенем монстра хлынула из её рта, заливая старые дубовые доски стола. Жижа растекалась по дереву, заполняя глубокие трещины, где уже давно запеклась кровь предыдущих жертв. Она захлебывалась. Горло жгло от желудочной кислоты, а нос забило этой тошнотворной смесью. Каждый новый спазм заставлял её тело выгибаться дугой, вбивая лопатки в стол, а изо рта вырывались только влажные, клокочущие звуки. Её тошнило не только от того, что он в неё влил, — её тошнило от самой себя, от своего существования в этом моменте. В голове Даши, среди багрового тумана боли, билась одна единственная, кристально чистая мысль: «Я больше не я. Меня нет». Тот светлый «ангел», которого все любили, та девочка, что верила в спасение и добро, умерла там, на этом столе, захлебнувшись в нечистотах маньяка. Она чувствовала себя не просто оскверненной — она чувствовала себя прогнившей до самого основания, до костей. Ей казалось, что эта липкая, вонючая пелена теперь никогда не смоется с её языка, что она пропитала её легкие, её сердце, её память. Она хотела превратиться в камень. Стать частью этого холодного пола, чтобы больше не чувствовать, как по подбородку течет слизь, как дрожат её обнаженные, покрытые синяками ноги. «Убей... просто убей...» — пульсировало в висках. Но маньяк не двигался. Он стоял рядом, и кинопленка на его голове издавала сухое, предвкушающее шуршание, точно он записывал каждый её всхлип, каждый судорожный вздох на свою бесконечную ленту. Он наслаждался этой деградацией. Для него её рвота, её слезы и её мольбы были лучшей приправой к тому «мясу», которым она для него стала. Даша бессильно уронила голову на стол, прямо в лужу собственной желчи. Волосы слиплись от грязи и пота, прилипая к лицу. Она больше не боролась. Внутри неё осталась только выжженная пустота и вкус разлагающейся плоти, который теперь стал её единственной реальностью. Сквозь звон в ушах она снова услышала его голос, на этот раз еще более тихий и зловещий: — Не торопись... Мы ведь только начали проявку. — Прошу… Не надо… Просто убей меня… — Прохрипела Даша — Так будет не интересно — Промолвил мужчина. Маньяк закончил. Он грубо перевернул Дашу на спину и снова привязал её к столу, на этот раз затягивая узлы так, что грубые веревки содрали кожу и впились в мясо. Не сказав ни слова, огромная фигура с шуршащей пленкой на голове развернулась и вышла из клетки. Даша судорожно, со всхлипом втянула затхлый воздух. Это не было облегчением — это была лишь пауза перед настоящей казнью. Её живот горел от спазмов, горло саднило, а душа окончательно сгнила в той луже желчи на столе. Она была сломлена морально и физически, превратившись в безвольный кусок плоти, ожидающий ножа мясника. Но пока Даша умирала изнутри, в комнате Саши рушилась другая иллюзия. Лихорадка страсти достигла пика. Ворст, тяжело дыша, уже скинул с себя всё, оставшись в одном белье. Его истерзанное шрамами тело горело в предвкушении. Саша стояла напротив, скинув кофту. Она осталась лишь в юбке и тоненькой майке. То, что у этой «милашки» совсем не было груди, Ворста ничуть не смутило — в полумраке дрожащих свечей он видел лишь её нежное лицо, красные глаза и белые волосы. Но то, что выпирало из-под ткани юбки, уже нельзя было списать на складки одежды. Ворст открыл рот, чтобы спросить, в чём дело, но Саша опередила его. — А теперь… Главное! — радостно, почти по-детски крикнула она. Её тонкие пальцы подцепили край юбки, и ткань скользнула на пол. Ворст замер. Воздух в комнате словно превратился в бетон. Саша стояла перед ним в женских кружевных трусах, сквозь которые отчетливо, гротескно выпирал… член. Нет. Такого просто не могло быть. Это чья-то больная шутка. Холодный пот мгновенно проступил на лбу парня. Ворст попятился по скрипучей кровати, вжимаясь лопатками в ледяную стену, и уставился на Сашу обезумевшим, полным животного ужаса взглядом. — Что за… — его голос дрогнул и сорвался. — Ты… мужик?! Саша ничуть не смутилась. Она склонила голову набок, и её губы растянулись в лукавой, играющей улыбке. — Ворстик, ну чего ты так испугался? Все же хорошо, — промурлыкал он всё тем же нежным голоском, делая шаг к кровати. — Это ведь не помешает нашей встрече, так? От этого сладкого тона Ворста едва не вывернуло наизнанку. Вся зарождающаяся нежность, вся надежда на тепло в этом аду в секунду превратилась в едкую кислоту. — Не подходи ко мне, тварь! — холодно, скрипя зубами, прошипел Ворст. Его глаза заледенели. — Я тебе не «Ворстик». Ты лгал мне! — Мне пришлось, мой милый, — он театрально и грустно вздохнул. — Иначе бы ты ни за что не согласился на мое предложение... — Знаешь, — Ворст нервно сглотнул, чувствуя, как внутри закипает слепая ярость. — Ты хоть и мужик, но логика у тебя бабская! Еблан. На его счастье, паранойя Ворста всегда была сильнее страсти. Его брошенные джинсы лежали на краю матраса, и в кармане покоился тяжелый, собранный из труб самодельный пистолет. Ворст больше не мог думать. Его мозг отказывался переваривать этот уровень предательства. Рука метнулась к штанам. Пальцы сомкнулись на холодной рукояти. — Ты меня обманул! — заорал Ворст, вскидывая ствол. — Бля, сдохни! Грохот. Выстрел разорвал духоту комнаты, ударив по барабанным перепонкам. Самопал выплюнул сноп огня и свинца. Пуля с влажным, чавкающим звуком пробила живот Саши. Белокурый обманщик пошатнулся, на его лице застыло комичное удивление, а затем он мешком рухнул с кровати вниз. Кровь толчками ударила из пробитой спины, заливая каменный пол, который и без того был пропитан старой, чужой кровью. Ворст, тяжело дыша, подполз к краю кровати и свесил голову вниз, глядя на дело своих рук испуганными, широкими глазами. Саша лежал на полу. Его ослепительно белые волосы стремительно пропитывались багровым, как и кружевные трусы. Поняв, что тот мёртв, Ворст вдруг почувствовал, как внутри разрастается сосущая, черная пустота. Он не чувствовал триумфа. Ему было невыносимо грустно от того, что его первая в жизни «девушка» оказалась обманом, который ему же пришлось застрелить. Вяло, словно в трансе, Ворст натянул на себя одежду. Бросив последний, убитый взгляд на полуголый труп Саши, он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Навсегда. Он брел по темным, сырым коридорам склепа, не зная, куда деть себя. Ему нужно было хоть что-то, что отвлечет его от пульсирующей боли в висках. И тут, в свете тусклой лампы, он увидел маньяка. Огромная фигура стояла спиной к нему у длинного железного стола, неторопливо и методично перебирая разложенные инструменты: ножи, скальпели, ржавые хирургические пилы. Маньяк выбирал оружие для следующего акта с Дашей. Ворст остановился. Его мир только что рухнул, и сейчас этот монстр с кинопленкой на голове казался ему единственным стабильным существом в этом дурдоме. Ворст решил спросить у него совета. Он подошел ближе и, глядя в широкую спину убийцы, растерянным, почти детским голосом произнес: Ворст стоял за спиной маньяка, глядя, как тот любовно обводит пальцем лезвие длинного, зазубренного ножа. В воздухе висела тяжелая, металлическая пыль. — Саша... он оказался мальчиком, — голос Ворста прозвучал плоско, как падение сухой ветки на камни. Маньяк даже не вздрогнул. Кинопленка на его голове издала короткий, сухой хруст, когда он чуть наклонил голову, изучая отражение в лезвии. — Хах. Жаль. И что с того? — его голос был глухим, идущим откуда-то из-под слоев пластика и гнили. — Как это — «что»?! — Ворст почувствовал, как внутри вскипает бессильная, жалкая обида. — Я думал... у меня могли быть с ним шансы. Я думал, это по-настоящему! Маньяк медленно повернулся. Фосфорные точки его глаз впились в лицо Ворста, выжигая остатки его негодования. Он издал короткий, лающий смешок, от которого задрожали тени в углах. — Шансы? — маньяк снова повернулся к столу, с лязгом отбрасывая нож и выбирая тяжелый костный крюк. — Все они одинаковые. Куски мяса, обтянутые кожей. Те, кто косит под девок, и сами девки — одна гниль. Влюбляться в них — это диагноз, Ворст. Это тупее, чем насиловать труп. В трупе хотя бы нет лжи. — Ты так говоришь, потому что никогда не чувствовал ничего внутри... — Ворст обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. — Никаких бабочек в животе. Только холод. — Заткнись! — рявкнул мужчина. Воздух в комнате мгновенно сгустился. Маньяк резко развернулся, и Ворст инстинктивно вжал голову в плечи. Треск кинопленки на голове убийцы стал невыносимо громким, яростным. — Ты сам знаешь... — маньяк процедил слова сквозь зубы, и в его голосе прорезалась старая, незаживающая боль. — Знаешь, что у меня была жена. — Знаю... — пробормотал Ворст, опуская взгляд на свои окровавленные ботинки. Тишина, воцарившаяся в мастерской, была тяжелой, как могильная плита. Маньяк тяжело дышал, и его огромная грудь ходила ходуном. Казалось, упоминание о прошлом на секунду пробило его броню из цинизма, обнажив нечто еще более страшное, чем его нынешнее безумие. — Знаешь что? Иди погуляй, — маньяк резко отвернулся, сгребая инструменты со стола. Его голос снова стал монотонным и жестким. — Лес прочищает мозги лучше, чем пуля. Иди. Не путайся под ногами, пока я буду заниматься этой сучкой. Маньяк, больше не глядя на ученика, тяжелым шагом направился к выходу, в сторону клетки, где его ждала привязанная к столу Даша. Его шаги отдавали в полу гулким, похоронным ритмом. Ворст остался один. Он поплелся к выходу из здания. На улице его встретил ледяной, колючий ливень. Декабрьская ночь была черной, как дно колодца. Ворст шел по вязкой, чавкающей грязи, подставляя лицо под холодные струи. Но дождь не смывал запах гари и вкус обмана. Он думал о Саше, о его белых волосах, ставших красными, и о том, что в этом мире, кажется, нет ничего, что не было бы пропитано ложью. Он шел вглубь леса, туда, где за деревьями прятались другие тени. Ему нужно было забыть тепло, которого никогда не было. Даша гнила заживо на этом проклятом дубовом столе. Лужа из её собственных слёз, кислой рвоты и остывающего, липкого семени маньяка превратилась в ледяную корку, намертво приклеившую её волосы к доскам. Тело била крупная, безостановочная дрожь — мышцы сводило судорогой от пережитого насилия, а в животе пульсировала тупая, свинцовая боль. Но этот ад был лишь прелюдией. Занавес только поднимался. Дверь клетки со стоном отворилась. Вместе со сквозняком внутрь снова вполз этот химический смрад и сухое шуршание киноплёнки. Маньяк вошёл неспешно. Его тяжёлые плечи расслабленно опущены, а из-под чёрного целлулоида на голове исходило почти осязаемое, мерзкое удовлетворение. Он подошёл к столу. Огромная рука, затянутая в грязную перчатку, скользнула за спину. Даша с затуманенным, немым непониманием смотрела на него снизу вверх. А затем он развёл руки. В тусклом свете блеснула сталь. Это был длинный, узкий нож — не кухонный, а похожий на инструмент патологоанатома, с потемневшим от старой крови лезвием. Всё произошло в одну растянутую, тошнотворную секунду. Маньяк не стал замахиваться. Он просто навалился на неё сверху и с хирургической, садистской точностью вонзил острие ножа прямо в центр её левого, изумрудно-зелёного глаза. Звук лопающегося глазного яблока был похож на хруст раздавленной крупной виноградины — влажный, чавкающий и абсолютно противоестественный. Даша не закричала — она разорвала собственные голосовые связки. Нечеловеческий, первобытный визг разорвал тишину подвала, ударившись о каменные своды. Маньяк медленно, наслаждаясь трением стали о глазную орбиту, провернул нож и вытащил его наружу. Половина мира для Даши навсегда погрузилась в чёрную, липкую бездну. Истерзанное веко нервно, судорожно задёргалось в слепом спазме. Из зияющей раны хлынули слёзы, смешанные с густой, чёрной кровью и прозрачной желеобразной слизью стекловидного тела, стекая по виску прямо на доски стола. Несколько долгих, бесконечных минут маньяк просто стоял над ней. Он молча смотрел, как она извивается в агонии. Её тело выгибалось дугой, пытаясь сбросить с себя эту невыносимую муку. Ржавые металлические наручники, которыми он теперь намертво приковал её к столу, впивались в запястья. Металл сдирал бледную кожу до самых сухожилий, но Даша даже не замечала этого. Боль сожрала её целиком. Она давила на череп, словно раскалённые тиски; тысячи ржавых игл прошивали оголённые нервы, заставляя губы беззвучно открываться и закрываться в мольбе о скорой смерти. Её руки и ноги превратились в онемевшие куски плоти, лишённые даже надежды на освобождение. Каждый удар сердца вгонял в её мозг новые порции ослепляющей, белой боли, вызывая дурноту и головокружение. Даша падала в бесконечную, воющую темноту, где единственным источником света была эта раскалённая добела агония в левой части лица. Она умоляла Бога, дьявола, кого угодно, чтобы её сердце просто остановилось. Но она не умирала. Кровотечение не было смертельным, а шок лишь удерживал её на грани потери сознания, не давая отключиться. А маньяк смотрел. Плёнка на его голове шуршала всё быстрее, словно перематывая самые сладкие кадры. Для него в этой мольбе не было трагедии. В его извращённой, гнилой системе координат нормальное, целое человеческое тело было скучным куском глины. Настоящая красота, настоящее искусство начиналось там, где ломались кости и рвалось мясо. Вид её изуродованного лица, пустой глазницы и крови, заливающей щёки, вызвал в нём новую, тошнотворную волну животного предвкушения. Его дыхание участилось. Шоу только набирало обороты, и он собирался растянуть это удовольствие. Это утро не принесло облегчения. Свет просачивался сквозь густые ветви не золотыми лучами, а липким, серым киселем, который больше напоминал разлагающееся бельмо на глазу этого проклятого леса. Воздух был настолько тяжелым и влажным, что казалось, его можно резать ножом — он пах мокрой хвоей, ржавчиной и тем застойным страхом, который за несколько дней въелся в поры выживших. Раптор сидел на поваленном, обледенелом стволе, глядя на то, как остатки их группы медленно, механически приходят в движение. Четверо. Всего четверо из шумного, когда-то полного жизни класса. Теперь это были просто белковые огрызки, тени, чьи лица превратились в серые маски. Он понимал: если они продолжат просто сидеть в этом лесу и ждать, то смерть придет за каждым, методично и грязно. — Слушайте сюда, — голос Раптора разрезал тишину, как старое, зазубренное лезвие. — Хватит кормить вшей и ждать очереди на разделку. Нам нужно найти это существо. Найти маньяка. И прикончить его в его же норе, пока он не выпотрошил нас по одному. Лизард, который в это время пытался отогреть окоченевшие пальцы над едва дышащим костром, резко вскинул голову. Его глаза, расширенные от хронического недосыпа и паники, метались из стороны в сторону. — Ты спятил? — прошипел он, и его голос сорвался на визг. — Искать его? Это его территория! Мы тут как мухи в паутине! Почему мы не можем забаррикадироваться, выждать, напасть из засады, когда он придет сам? Раптор медленно поднялся. Он навис над Лизардом, и в его взгляде не было ничего, кроме ледяного презрения. — Лизард, если бы мы слушали тебя, мы бы сдохли еще у остывающего тела Сока. Ты бы предложил нам всем просто дружно повеситься, чтобы не мучиться, хули то! Твоя логика — это логика трупа, который просто еще не знает, что он сгнил. — А я согласна с ним! — Одесса Мама вышла вперед, скрестив руки на груди. В её глазах, когда-то ярких, теперь застыла холодная решимость человека, которому больше нечего терять. — Раптор дело говорит. Сидеть и ждать смерти — это для слабаков. Мы пойдем и вырвем ему хребет. Ты как, Ёж? Ёж сидел в стороне, безучастно ковыряя палкой землю. После того как Мери превратилась в кровавое месиво, из него словно выкачали всю душу. Он стал молчаливым, пустым, как разбитый кувшин. — А? — Ёж поднял мутный взгляд. — Да уже всё равно... Если смерть — то хотя бы с музыкой. Может, отомстим этой твари за Мери. Я за. — Вы дураки! Самоубийцы! — Лизард вскочил, его трясло от бессильной ярости. — Вы ни черта не знаете о лесе! Вы не понимаете, что это здание... оно живое! Раптор подошел к нему почти вплотную, растягивая губы в недоброй, хищной улыбке. — А ты у нас, выходит, эксперт по лесу, гей? Откуда такие познания? Этот вопрос, брошенный с ледяным издевательством, ударил Лизарда под дых. Он захлебнулся словами, чувствуя, как его захлестывает обида и унижение. Он видел в их глазах приговор. Один против троих. Лизард чувствовал себя рыбой, которая из последних сил бьется против течения, в то время как остальные уже смирились с тем, что их несет в водопад. Все они уже были мертвы внутри. Они приняли свою кончину и теперь просто хотели сделать финал громким. И только Лизард всё еще цеплялся за жизнь, не желая принимать реальность, в которой их будущее — это лишь гора изломанных костей под высокими, равнодушными деревьями. — Собирайтесь, — скомандовал Раптор, не оборачиваясь. — Идем искать вход в этот ад. Маньяк ничего не ответил. Он просто стоял между раздвинутых ног Даши, смотрел на неё сверху вниз пустыми, светящимися сквозь прорези маски глазами, и молчал. В этой тишине было что-то более страшное, чем любой крик. Она слышала только своё собственное сиплое дыхание и шорох целлулоидной плёнки на его голове, которая шевелилась, словно живая, от каждого его вдоха. Даша забилась на столе последней, отчаянной судорогой. Верёвки врезались в запястья до кости, но он привязал её намертво. Её тело больше ей не принадлежало. — Пожалуйста… — голос сорвался в хрип, из распухшего горла вылетали только кровавые пузыри. — Убей… просто убей меня… Он не услышал. Или услышал, но ему было плевать. Его огромные, грубые ладони легли на её бёдра. Пальцы, жёсткие, как наждак, с обломанными ногтями, в которых навсегда застыла чужая кровь, сжались так сильно, что на бледной коже тут же расцвели багровые синяки. Он не ласкал — он брал то, что считал своим. Когда последний лоскут белого платья упал на грязный пол, Даша осталась совершенно беззащитной перед этим мертвым, фосфоресцирующим светом. Теперь она была не «ангелом» в белом, а лишь изломанным, изрезанным куском плоти, который маньяк выставил на обозрение в своем холодном склепе. Её тело было картой боли, на которой не осталось живого места. Кожа, когда-то бледная и чистая, теперь отливала нездоровой, сероватой синевой от холода и истощения. Из-за долгого голодания её живот болезненно впал, обнажая острые тазовые кости и выпирающие ребра, которые казались решеткой клетки, запершей её израненную душу. На груди третьего размера, которая в этом полумраке казалась неестественно тяжелой для её хрупкого телосложения, расцветали уродливые пятна — следы недавних издевательств. Кожа там была покрыта сеткой свежих ожогов, местами вздувшихся пузырями, а местами уже почерневших. Старая, грязная марлевая повязка, наспех намотанная на её ребра под грудью, пропиталась сукровицей и желчью; она облепила её тело, как липкий кокон, подчеркивая каждый изгиб её мучений. Вся поверхность её бедер и живота была испещрена старыми, белесыми шрамами — немыми свидетелями того ада, который она пережила еще дома, до этого леса. Но новые раны были ярче. Кровавые полосы от когтей маньяка, синяки, ставшие почти черными, и следы от раскаленного металла превращали её в «изысканный труп», который еще продолжал дышать. Её черное каре, всегда такое аккуратное, теперь превратилось в спутанный, мокрый колтун. Пряди волос прилипли к лицу, смешиваясь с кровью, вытекающей из пустой глазницы. Она лежала полностью обнаженная, если не считать остатков разодранных черных чулок, которые теперь висели на её щиколотках, как клочья змеиной кожи. В этом подвале, пропитанном запахом гари и гнили, её тело выглядело как оскверненный алтарь. Маньяк медленно обвел взглядом свою добычу, наслаждаясь каждым новым шрамом, каждой каплей крови, которая медленно ползла по её белой коже, точно живое насекомое. Для него она была идеальна. Для нее — это был финал, в котором от Даши не осталось ничего, кроме этой изрезанной, дрожащей плоти на холодном столе. Даша перестала дышать. Она смотрела в потолок широко открытым, единственным уцелевшим глазом, и ждала. Внутри неё уже ничего не было. Ни страха, ни надежды. Только пустота, в которую сейчас вольют новую, чудовищную боль. Он навис над ней. Чудовищная тяжесть его тела придавила её к доскам стола. Она чувствовала его запах — смесь старого пота, засохшей крови и той самой вокзальной гари, которая теперь навсегда стала для неё запахом смерти. А потом пришла боль. Он не вошёл — он ворвался. Его плоть, огромная, распухшая, твёрдая, как камень, упёрлась в её иссохшее, сведённое ужасом лоно. Даша зашлась в беззвучном крике, широко раскрыв рот, но из горла вырвался только сиплый, булькающий хрип. Она была слишком узкой для него. Слишком маленькой для этого монстра. Маньяк раздражённо дёрнул бёдрами, но член только скользнул по влажным от крови складкам, не находя входа. Тогда он убрал руки с её бёдер и запустил пальцы туда, вниз, грубо раздвигая её плоть, растягивая её, подготавливая проход для себя. Даша почувствовала, как его ногти царапают нежную кожу, как холодный воздух врывается туда, куда не должен был проникать. Она не плакала — слёзы кончились. Вместо них из единственного глаза потекла густая, тёмная кровь, смешиваясь с грязью на лице. Она плакала кровью, и это было страшнее любых рыданий. Наконец он вошёл. Медленно, по миллиметру, раздвигая её ткани, разрывая их, заставляя её тело принимать то, что оно не могло принять. Даша закричала. На этот раз крик вырвался наружу — дикий, нечеловеческий вопль, от которого, казалось, зашевелились тени в углах подвала. Она чувствовала, как член проходит сквозь неё, разрывая внутренности, как горячая кровь толчками вытекает из разорванной вагины, заливая её бёдра и стол под ней. Он замер на секунду, запрокинув голову. Сквозь прорези маски было видно, как его глаза закатились от удовольствия. Плёнка на голове зашуршала быстрее — этот звук теперь будет сниться ей в кошмарах, если она доживёт до утра. Он чувствовал, как её кровь брызгает на его член, как пульсируют разорванные сосуды, обжигая его плоть внутренним жаром умирающего тела. Для маньяка это было лучше любого наркотика. Он начал двигаться. Медленно, тяжело, смакуя каждое движение. Его бёдра ритмично вколачивали член в её истерзанное тело, и каждый толчок выбивал из Даши новый, захлёбывающийся стон. Она больше не просила о пощаде. Она просто лежала, глядя в потолок своим единственным глазом, и считала секунды до того момента, когда сердце остановится. Но сердце не останавливалось. Оно билось часто, отчаянно, гоня кровь по жилам, чтобы он мог наслаждаться её теплом дальше. Маньяк ускорился. Его дыхание стало хриплым, рваным, он начал постанывать, утробно, по-звериному, вжимаясь в неё всё сильнее. А Даша смотрела в потолок и ждала. Ждала, когда это кончится. Ждала, когда она наконец умрёт. Потому что жить после этого было уже невозможно. Даша смотрела на этот ад лишь одним уцелевшим глазом. Второй превратился в пульсирующую, кровоточащую воронку боли. Её взгляд застилала густая, мутная пелена из слёз, пота и багровой пелены. Она чувствовала, как её жизнь стремительно вытекает на гнилые дубовые доски стола. Огромная потеря крови делала своё дело: боль стала настолько невыносимой, что мозг просто начал отключать рецепторы. Тело немело, проваливаясь в спасительную, ледяную пустоту. Сознание Даши мутилось, реальность дрожала, а в ушах стоял лишь глухой, отдаленный гул. Она была сломана окончательно. Её распирало от ощущения абсолютной, липкой грязи и безысходности, жизнь достигла своего самого страшного пика — и начала обрываться. Маньяк отстранился. Звук его тяжелого дыхания сквозь маску эхом отдавался в её угасающем разуме. Он подошел вплотную к её голове и посмотрел на неё сверху вниз своим мёртвым, пронизывающим взглядом. — Посмотри мне в глаза, — мерзко, с хриплым придыханием произнёс мужчина. Его пальцы в жесткой, пропитанной кровью перчатке грубо схватили её за разбитую челюсть, фиксируя голову, чтобы она не могла отвернуться. — Я хочу запомнить этот момент. Затем его свободная рука потянулась к черной кинопленке на голове. С сухим, трескучим звуком он потянул пластиковый саван вверх, открывая лицо. Единственный глаз Даши широко распахнулся, несмотря на дикую боль. Зрачок сузился до размера булавочной головки. В тусклом свете подвала она увидела его. Она знала его. Этот человек… это было просто невозможно. Осознание того, кто скрывался за маской всё это время, ударило её страшнее любого ножа. Этот шок, этот запредельный ужас предательства стал последней каплей для её обескровленного, истерзанного тела. Её сердце, не выдержав этой правды, споткнулось, затрепетало и навсегда остановилось. Даша застыла на столе с искаженным от ужаса лицом, так и не успев сделать последний вдох, забрав эту чудовищную тайну с собой во тьму. А маньяк никуда не спешил. Он наклонился еще ниже к бледному, остывающему лицу. Из его рта высунулся длинный, шершавый, покрытый язвами язык. С омерзительным, влажным звуком он прошелся им по пустой, кровоточащей глазнице мёртвой девушки, жадно слизывая густую смесь свежей крови и её последних слёз. Смерть Даши не стала концом. Для этого монстра мертвая плоть была лишь холстом, на котором он только начинал рисовать свой главный шедевр. У него на это тело были еще очень, очень большие планы. Здесь, на этом залитом кровью и спермой столе, заканчивается история Даши. Она ушла, так и не встретив свою дорогую Ночь, по которой так отчаянно скучала. Теперь их души, возможно, встретятся где-то в ином, холодном и тихом месте, где нет запаха гари и блеска кинопленки. Даша была самым чистым существом в этом проклятом классе. Светлым, прекрасным человеком, чья жизнь была лишь чередой изысканных издевательств судьбы. Лес не стал для неё чем-то новым — он просто вывел на поверхность тот ад, в котором она жила годами. Дом, который был клеткой: Пьяный отец, видевший в дочери лишь объект для выплеска агрессии и похоти. Мать, ставшая врагом: Женщина, которая избивала её из бессильной ревности к собственным любовникам, для которых маленькая Даша была всего лишь удобной боксерской грушей. Даша молчала. Она несла этот груз в себе, боясь осквернить других своей правдой. Для неё класс и Рико стали единственной настоящей семьей. Она любила этих поломанных подростков искренне, до боли в груди, пытаясь отогреть каждого своим крошечным внутренним теплом. Она была их ангелом, их компасом, их тихой надеждой. Но в этом мире ангелы не живут долго. Они лишь ярче горят, когда их бросают в печь. История Даши не просто обрывается — она стирается, растворяясь в вязкой темноте подвала. Её свет погас, оставив после себя лишь остывающее тело и горькое осознание того, что доброта здесь — это самый быстрый путь к самому страшному концу.

***

Утро не принесло облегчения. Серый, гнилой свет едва пробивался сквозь кроны, превращая лес в лабиринт из острых теней и мокрого тумана. Костер, который согревал их ночью, превратился в кучу серого, мертвого пепла. Группа двигалась медленно, как во сне.

Раптор стоял над остатками их нехитрого скарба. Его взгляд упал на окровавленные свертки. Это был их «неприкосновенный запас». — И вот это возьми, Лизард, — голос Раптора был сухим, как треск сломанной кости. Он указал на мешковину, сквозь которую проступали темные пятна. Лизард замер. Его руки, израненные и грязные, мелко дрожали. Он знал, что в этих свертках. Там не было ни консервов, ни крупы. Там были они — те, кто еще вчера смеялся, спорил и боялся вместе с ними. Сок, Павук... Теперь они превратились просто в «мясо». В топливо для тех, кто еще дышит. — Да возьму я, возьму… — пробормотал он, давя в себе тошноту. Лизард бережно, словно боясь разбудить мертвых, уложил свертки в рюкзак. Приторный, тяжелый запах плоти ударил в лицо. В этот миг Лизард почувствовал, что он уже не человек. Он — падальщик, доедающий остатки своей прошлой жизни. Одесса Мама и Ёж стояли чуть поодаль. Ёж после смерти Мери окончательно ушел в себя. Он не смотрел на еду, не смотрел на друзей. Его взгляд был прикован к лесу — он словно видел там что-то, чего не видели другие. Он молчал так долго, что его голос, казалось, заржавел.Раптор стоял расставив ноги и смотрел, как они запихивают остатки шмоток в рюкзаки. Воздух висел тяжёлый, сырой, гарью тянуло так, что горло драло. — Всё собрали? — хрипло спросил он, сам не узнал свой голос. Раптор оглядел их — не подростки уже, а какие-то призраки, будто с первого дня этого дерьма срок годности кончился. — Уходим глубже, — топор в сторону самой чёрной чащи. — Туда, куда эта мразь утащила Дашу с Неоном. Вытащим. Чего бы ни стоило. Лизард кивнул, дёргая лямки. Рюкзак бил по спине — свёртки с мясом Брайана и Павука стучали, как будто ещё дышали. Каждый удар — и по позвоночнику холодом. Это был его грех на лопатках, и единственный способ не сдохнуть с голоду. Чтобы заглушить этот давящий звук, Раптор заговорил. Его голос звучал неестественно бодро, но в этой бодрости была слышна истерика. — Скоро найдем их. Даша — девка крепкая, она наверняка нашла где спрятаться. А Неон… этот выкрутится из любой дыры. Соберемся все вместе, найдем выход к железной дороге. Еще посмеемся над всем этим в городе. Лизард кивнул, цепляясь за эти слова, как утопающий за бритву. — Да… Даша… Она ведь очки потеряла, наверное. Плохо видит. Ей страшно там одной, — он судорожно сглотнул. — Мы придем, и она сразу заулыбается. Она всегда улыбалась, даже когда ей было хреново. Одесса Мама шла рядом, кусая губы. Она видела, как Раптор сжимает рукоять топора до белизны в костяшках. Она понимала, что эта ложь — их последний барьер перед полным безумием. Если они сейчас признают, что Даша и Неон мертвы, они просто лягут в эту грязь и не поднимутся. Они не знали, что в этот самый момент Неон уже стал пеплом в печи, а Даша, прикованная к столу, прошла через ад, который не снился даже самым извращенным маньякам. Они шли спасать тех, кого уже не существовало. Но тело Даши ещё дёргалось в конвульсиях, мышцы живота сокращались, будто пытаясь вытолкнуть то, что уже не принадлежало ей. Маньяк стоял над ней, тяжело дыша через маску, глаза блестели, как у зверя, который только что поймал добычу и теперь может делать с ней всё. В руках — тот самый нож, липкий от глаза, который он вырезал час назад. Теперь он приставил лезвие к её худому животу, чуть ниже пупка, и медленно, почти ласково провёл круг. Кожа разошлась легко, как бумага, кровь хлынула сразу — густая, тёмная, горячая. Он не торопился. Он смотрел, как она вытекает, как пачкает стол, как стекает по бёдрам на пол. Он запустил руку внутрь, пальцы вошли в тёплую влажную полость. Кишки были скользкими, горячими, живыми на ощупь. Он вытаскивал их медленно, метр за метром, как будто разматывал клубок. Половина вывалилась наружу, повисла тяжёлой петлёй, другая осталась внутри — он тянул, рвал, хрустели ткани. Хуй стоял колом, пульсировал в такт каждому движению. Он смотрел на кишки с голодом, с каким нормальный человек смотрит на стейк после трёх дней голода. Сунул первый кусок в рот — жевал, давился, кровь и дерьмо текли по подбородку, брызгали на грудь. Он причмокивал, чавкал, глотал, не до конца пережёвывая. Остальное засосал, как спагетти, запрокинув голову, — кишки скользили по горлу, оставляя вкус металла, дерьма и чего-то сладковатого, что он принял за её страх. Не доев, он перешёл к шее. Нож вошёл под углом, аккуратно, почти любовно — он соблюдал «пропорции», чтобы разрез был ровным, красивым. Кровь хлестнула фонтаном, залила лицо, маску, грудь. Голова отделилась с влажным чмоканьем. Теперь Даша — туловище без головы, дыра в животе зияет, органы вываливаются, как мокрые тряпки. Волосы на отрезанной голове взъерошены, чёрные пряди слиплись от крови и пота его рук. Он взял голову за виски, как трофей. Опустил до уровня паха. Пялился: то на мёртвые глаза, ещё влажные от слёз, то на обезглавленное тело — голое, привязанное, с развороченным животом, откуда кровь текла ручьём и смешивалась с дерьмом из кишок. Вонь в клетке стояла такая, что нормальный человек упал бы без сознания за секунды: смесь крови, фекалий, мочи, пота, гниющей плоти и его собственного немытого тела. Он вдыхал это полной грудью, как парфюм. Голова Даши уже была у его члена. Он схватил её за волосы и начал двигать — вверх-вниз, как тряпичную куклу. Красивые зубы скользили по коже, царапали, рвали. Кровь пошла — его собственная, тонкой струйкой. Это только возбудило сильнее. Он ускорился, хрипел, рычал, вгонял голову глубже, пока зубы не впились в плоть. Слёзы, ещё оставшиеся на глазах Даши, скатились по щекам, упали на член, смешались с кровью, а потом — с его спермой. Он кончил резко, спазмами, сперма хлынула через шею на пол — туда, где уже были слёзы, кровь, дерьмо, кишки. Пол стал липким болотом. Лицо Даши — почти полностью в семени, волосы слиплись грязными прядями, белые зубы блестели сквозь кровь и сперму. Он поднял голову на уровень лица. Приподнял маску — только рот. Поцеловал мёртвые сухие губы. Поцелуй был жадным, грязным: он впихивал язык, высасывал остатки крови, дерьма, своей спермы. Всё смешалось во рту — её кровь, её фекалии, его семя. Когда отстранился, часть вытекла обратно через её рот, упала на пол к общей луже. Он не вытерся. Он просто смотрел на неё — без губ, с обнажёнными зубами, испачканными всем, что вытекло из неё и из него. Затем наклонился снова. Вместо второго поцелуя вонзил жёлтые зубы в пухлые губы. Рванул со всей силы. Кожа оторвалась с хрустом, кровь хлынула изо рта головы. Теперь Даша без губ — зубы белые, в крови и дерьме, рот растянут в вечной оскаленной ухмылке. Он смотрел на это и улыбался под маской. Это было его совершенство. Его шедевр. Его любовь. Весь пол под маньяком был в крови Даши, но на этом заканчивать он не хотел… Этот серый, бесконечный день тянулся как липкая смола. Лес вокруг четвёрки выживших казался застывшим во времени: те же корявые стволы, тот же удушливый запах прели и полное отсутствие надежды на что-то, кроме смерти. Лизард едва волочил ноги. Его ботинки давно промокли, а каждый шаг отдавался тупой болью в коленях. Он остановился, тяжело опираясь на ствол дерева, и посмотрел на спину Раптора. — Ты уверен, что всё-таки это нормальная идея была — пойти хуй пойми куда ради мести? — Его голос звучал надломленно, в нём уже не было страха, только бездонная, свинцовая усталость. — Мы бродим тут полдня, и всё, что мы нашли — это грязь и туман. Раптор даже не обернулся. Он продолжал идти вперёд, перешагивая через гнилые поваленные деревья, словно заведённый механизм. — Ещё как уверен. Мы обязательно отомстим. Это единственное, что у нас осталось. Одесса Мама, шедшая следом, хмуро посмотрела на лидера. Её пальцы судорожно сжимали рукоять ножа. — А что будет, даже если мы его найдём и убьём? Что изменится, Раптор? — Она задала вопрос тихо, но в лесной тишине он прозвучал как выстрел. Раптор наконец остановился и медленно повернул голову. — Ты о чём? — Ну, что мы будем делать дальше, после его смерти? — Она обвела рукой серый горизонт. — Мир не станет прежним. Мы не проснёмся в своих кроватях. Куда нам идти? — А… — Раптор на мгновение замялся, и в его глазах промелькнула растерянность. — Не знаю. Может, мы также таинственно вернёмся обратно ко всем остальным, после победы? Он сам не верил своим словам. Это звучало жалко даже для него. Ёж, который всё это время хранил гробовое молчание, издал короткий, сухой смешок, похожий на кашель. — Ты вроде же сам как не веришь в мистику? — Его взгляд был пустым, направленным куда-то сквозь Раптора. Раптор промолчал. Он отвернулся, глядя в чащу, где тени сплетались в уродливые узоры. В голове пульсировала одна единственная, тёмная мысль: «Это игра против Бога». В нескольких километрах от них, по другую сторону этой невидимой границы безумия, сидел Ворст. Побитый горем и предательством, он бродил по лесу полдня, но так и не нашёл покоя. Лес, который раньше был его домом, теперь казался тесной клеткой. Ворст опустился на холодный, покрытый серым лишайником камень. Всё внутри него выгорело. Когда Даша ещё была жива, когда её крики и мольбы о пощаде разрывали затхлый воздух подвала, он всё слышал. Каждое её слово, каждый захлёбывающийся стон долетал до его ушей. Но он не шевельнулся. Раньше в нём ещё теплилась часть доброты. Он был тем, кто мог смягчить гнев Маньяка, кто мог уговорить его убить жертву быстро, не растягивая агонию на часы. Он был адвокатом дьявола, каплей милосердия в этом океане крови. Но после того, как Саша — его «белая милашка» — оказался грязным обманом... эта часть его сердца окончательно превратилась в камень. Теперь он ненавидел женщин. Всех до единой. Даша для него больше не была одноклассницей или человеком. Она была просто ещё одним куском лживой плоти, которая получила по заслугам. Ворст достал из кармана самокрутку. Пальцы слегка дрожали, когда он чиркал спичкой. Огонек вспыхнул, освещая его истерзанное шрамами лицо и пустые глаза. Он развалился на камне, закинув одну ногу на другую, и глубоко затянулся. Дым был горьким, он обжигал горло, но это была единственная реальность, которую он сейчас признавал. Ворст держал сигарету между большим и указательным пальцами, выдыхая серое облако в холодный воздух. Дым быстро растворялся в тумане, улетая в сторону подвала, где Маньяк продолжал свой жуткий ритуал. Ворст смотрел на тлеющий огонек и чувствовал только одно — абсолютное, ледяное безразличие. Ему было плевать на Дашу, плевать на выживших и, кажется, уже плевать на самого себя. А что же Ночь? Где-то далеко от бетонного склепа и запаха крови, в самом сердце равнодушного леса, разворачивалась совсем иная трагедия. Из-за Ночи в этом лесу оборвались две жизни. Две чудовищные, мучительные смерти — включая Дашу, которая пошла на заклание ради неё — легли на алтарь этого поиска. Самая горькая, невыносимая ирония заключалась в том, что Ночь никого не просила о помощи. Оно вообще уже давно ничего не хотело от этого мира. У подножия старого холма, укрытого густым, промерзшим мхом, сидела сгорбленная, одинокая фигурка. Ночь крепко прижимала к груди… Родика. По крайней мере, её воспалённое, угасающее сознание отчаянно верило, что это он. Возможно, это был просто обледенелый пень, старый корень или кусок брошенной одежды, но для Ночи он был осязаем. Всё это время оно тихо шептало ему что-то в ледяную пустоту, поглаживало несуществующие волосы и, сквозь вой ветра, слышало его ласковые ответы. В этом спасительном бреду заключалась её единственная защита от сокрушающей реальности. Но время Ночи истекало, как песок сквозь обмороженные пальцы. Несколько суток без капли воды и крошки еды превратили её в живой призрак. Тело истощилось настолько, что стало похоже на хрупкий птичий скелет, едва обтянутый полупрозрачной, синеватой кожей. Тонкая, легкая одежда давно перестала греть, превратившись в ледяной саван. Но Ночь больше не чувствовала пронизывающего холода. Наоборот, её окутывало странное, обманчивое тепло — верный, физиологический признак того, что организм окончательно сдался и начал отключаться. Оно было даже радо этому. В этих впалых, потемневших глазах не было страха, только безмерная, тихая усталость. Её душа готовилась покинуть это изуродованное тело, чтобы отправиться вслед за теми, кто уже ушел. Ночь, всегда называвшая себя убежденным сатанистом, смотрела на чернеющие кроны деревьев и вдруг подумала о Боге. Глядя на тот абсолютный, беспросветный ад, который творился в этом лесу, на бессмысленную жестокость и боль, поневоле задумываешься: а был ли Он вообще? А если был, то как Он мог позволить этому месту существовать? Но сейчас эти философские вопросы уже не имели значения. Ночь просто надеялась, что там, по ту сторону — в раю, в аду или в абсолютном, холодном ничто — оно снова сможет обнять настоящего Родика. Может быть, если бы группа Раптора пошла в другую сторону, если бы они поторопились, они бы успели её найти. Смогли бы отогреть, влить в горло теплую воду, дать второй шанс. Но Ночь не ждала чуда. Оно провело свои последние часы достойно, в тихом, нежном разговоре со своим любимым призраком, и ни о чём не жалело. Смерть от переохлаждения приходит не с косой, а как долгий, убаюкивающий сон. Глаза Ночи медленно закрылись. Истерзанное дыхание становилось всё тише, всё реже, пока окончательно не слилось с тихим шелестом замерзшего мха. На следующее утро Ночь так и не проснулась. Лес забрал её тихо, без криков, боли и крови, оставив лишь маленькое, обледеневшее тело у подножия холма, навсегда застывшее в объятиях пустоты.

***

Они шли так долго, что время превратилось в одну бесконечную серую полосу. Мышцы горели, желудки сводило от голода, а разум начал подкидывать жуткие, сюрреалистичные мысли. — ...и поэтому, раз Бог нас тут бросил, значит, я теперь Бог. Я создатель этой мертвой земли, — монотонно, с пугающей серьезностью бормотал Ёж, глядя под ноги. Его рассудок явно давал трещину после всего пережитого. Раптор тяжело выдохнул, смахивая грязный пот со лба. — Ёж, закрой рот. В мою кредитную историю поверить легче, чем в твой бред. Ты просто тратишь кислород. — Да ладно, пусть говорит. Хоть не так тихо... — начала было Одесса Мама, но внезапно осеклась. Хруст. Тяжелый, отчетливый звук ломающейся ветки совсем рядом разорвал тишину леса. Четверка мгновенно замерла. — Очередное мертвое животное... — равнодушно и устало выдохнул Ёж, даже не подняв головы. — Какое животное, придурок? В этом лесу всё давно сдохло, — прошипел Раптор. Он резко присел, жестом приказывая остальным вжаться в холодную, чавкающую грязь за кустами. Сквозь голые, колючие ветви они увидели фигуру. Это был Ворст. Он находился довольно далеко от подвала, где маньяк терзал Дашу. Подавленный, разбитый горем после убийства Саши, он просто брел сквозь чащу, не разбирая дороги и не ища укрытия. От него пахло дешевым табаком, а руки безвольно висели вдоль туловища. Он был похож на ходячего мертвеца, которому забыли сказать, что он умер. Ворст их не видел. Он смотрел в никуда. Лизард вцепился в плечо Раптора. Его затрясло. — Эй... — одними губами прошептал он, сглатывая липкую слюну. — Это... это он? Тот, кто убил наш класс? — Брайан рассказывал, их было двое, — едва слышно процедил Раптор, не сводя хищного взгляда с фигуры. — Урода маньяка тут нет. Это его цепной пес. Помощник. Пальцы Раптора до скрипа сжали деревянную рукоять топора. Наконец-то. Лицо врага. — Берем его. Только не убивать, он нужен мне живым, — скомандовал Раптор одними губами. — По моей команде... Он не стал громко считать до трех. В этом лесу громкий звук был равен смерти. Раптор просто поднял руку и загнул пальцы: один, два... На третьем пальце Ёж сорвался с места. В нем не было героизма — это был бросок отчаявшегося, загнанного в угол зверя. Он выпрыгнул из кустов и всей массой навалился на Ворста. Грохот падения оглушил. Ворст рухнул спиной в ледяную грязь под тяжестью Ежа. Раптор, Одесса Мама и Лизард мгновенно выскочили следом, сжимая свое жалкое оружие, готовые к кровавой драке. Но драки не последовало. Ворст лежал в липкой грязи, не делая ни единого движения, чтобы спастись. Его мир сузился до куска серого, равнодушного неба, которое внезапно перекрыли четыре тени. Они обступили его, образовав плотное кольцо из лиц, смотрящих сверху вниз — точно так же, как на том старом фото, где фигуры нависают над объективом, стирая границы между небом и землей. Ёж находился ближе всех, придавливая Ворста к камням всем своим весом. В его взгляде не осталось и следа от того безумного «творца», о котором он бредил минуту назад. Теперь там кипела первобытная, слепая ярость. Он чувствовал под собой плоть врага, и это ощущение давало ему извращенное чувство власти. Для Ежа это был момент долгожданного выброса всей той боли, которую он копил со смерти Мери. Его пальцы судорожно сжимались на воротнике Ворста, а в голове билась лишь одна мысль: «Наконец-то я могу причинить боль в ответ». Раптор возвышался над ними, как судья в дешевой вязаной шапке. С этого ракурса его лицо казалось огромным и пугающим. В его глазах читался холодный триумф. Он чувствовал себя охотником, который после долгих дней скитаний по колено в крови наконец-то загнал волка. В его груди разливалось злорадство — он был горд тем, что его идея «пойти хуй пойми куда» сработала. Теперь он был готов выпотрошить Ворста, но не ножом, а вопросами, наслаждаясь каждым мгновением своего превосходства в этой «игре против Бога». Лизард смотрел сбоку, сильно наклонив голову, как человек на краю снимка. Его чувства были самыми запутанными: животный ужас перемешивался с болезненным, почти тошнотворным любопытством. Он видел шрамы на лице Ворста, слышал его прерывистое дыхание, и в его мозгу не укладывалось, что этот сломленный человек — и есть тот монстр, который помогал убивать их друзей. Лизард чувствовал себя так, будто препарирует мерзкое насекомое, которое все еще может ужалить, и от этого его подташнивало. Одесса Мама застыла в капюшоне, её лицо было наполовину скрыто тенью. В её широко открытых глазах плескался тихий, парализующий страх. Она не была рада этой поимке. Смотря сверху вниз на Ворста, она видела в нем не только врага, но и отражение их собственного падения. Её пугало то, с какой легкостью они превратились в стаю, терзающую добычу. Она чувствовала, как последние крупицы человечности уходят из их группы, оставляя только жажду мести. А Ворст… Ворст просто смотрел сквозь этот круг лиц. Пока они горели ненавистью, страхом и торжеством, он чувствовал лишь абсолютную, ледяную пустоту. Ему было почти смешно смотреть на их искаженные эмоциями лица. После Саши, после той лжи, которая выжгла его изнутри, их гнев казался ему чем-то мелким и неважным. Он лежал в центре этого круга, как мертвая звезда, вокруг которой вращались их маленькие, полные надежд и боли жизни.

***

Раптор навис над лежащим в грязи Ворстом. В его воспаленных глазах не было радости — только холодная, больная одержимость. Он грубо схватил Ворста за воротник куртки и рывком вздернул вверх, заставив того сесть на колени. — Ну... — голос Раптора сорвался на хрип. — Теперь мы поговорим. Лизард стоял чуть позади, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Это же ты, да? Ты его цепной пес? Вытаскивал нас по одному? Ворст медленно перевел пустой взгляд с Лизарда на Раптора. На его лбу не было испарины. Он не дрожал от страха. Ему просто было всё равно. — Может, и так, — бесцветным голосом ответил он. Раптор зарычал, скручивая воротник куртки так, что ткань впилась Ворсту в горло. — Где он?! Говори, сука, или я прямо здесь выбью из тебя всё дерьмо! — Раптор, стой! — Одесса Мама шагнула вперед, хватая лидера за плечо. Её голос дрожал от отвращения к происходящему. — Если ты сломаешь ему челюсть, он ничего не скажет! Ослабь хватку, ты его задушишь. Раптор тяжело дышал, обдавая Ворста запахом кислого пота и голода, но кулаки не разжал. — Где? — процедил он сквозь зубы. Ворст даже не попытался вырваться. Он посмотрел в сторону леса, туда, где за деревьями скрывался бетонный склеп. Зачем ему защищать того, кто заставил его поверить в грязную ложь? Зачем защищать этот мир? Пусть они идут туда. Пусть убьют друг друга. — Он недалеко, — хрипло, но спокойно произнес Ворст. — Я покажу. Пока Ворст вел обреченную четверку сквозь туман, в главном зале заброшенного здания раздавались гулкие, тяжелые удары. Маньяк закончил свою работу в подвале и перенес то, что осталось от Даши, наверх. Теперь она не лежала на столе. Она висела на холодной бетонной стене главного зала, прибитая длинными ржавыми гвоздями за запястья и ключицы — гротескная, изуродованная пародия на распятие. Маньяк стоял в нескольких шагах от стены, тяжело дыша сквозь прорези в кинопленке. Воздух вокруг был пропитан густым, тошнотворным запахом свежей крови, выпотрошенных внутренностей и гнили. Но для него этот смрад был слаще любых духов. Он медленно наклонил голову вбок, любуясь своей инсталляцией. Девушка, когда-то бывшая «ангелом» их класса, теперь превратилась в его личный, кровавый шедевр. Он наслаждался этой мертвой тишиной, даже не подозревая, что к его порогу уже подбираются незваные гости. Дорога заняла около получаса. Они шли гуськом, почти бесшумно. Ворст шел впереди, Раптор дышал ему прямо в затылок, сжимая топор. За всё это время тишину нарушил лишь один вопрос. — А вы меня убьете? — монотонно спросил Ворст, не оборачиваясь. Ответа не последовало. Лес поглотил эти слова, оставив после себя лишь хруст веток под ногами. Вскоре туман рассеялся, и перед ними выросла серая, поросшая черным мхом бетонная стена здания. Ворст остановился и вяло указал рукой на тяжелую железную дверь. — Ну вот. Мы пришли, — Ворст выдохнул это с каким-то странным, пустым облегчением, словно сбросил с плеч бетонную плиту. — Спасибо, — мертвым, не выражающим ничего голосом ответил Раптор. Ворст начал медленно поворачиваться. Он даже не успел поднять глаза, когда Раптор сделал резкий выпад вперед. Тяжелая деревянная рукоять топора со свистом рассекла воздух и с глухим, тошнотворным стуком впечаталась Ворсту в висок. Парень рухнул на бетонные ступени, как мешок с мокрым песком, мгновенно потеряв сознание. Из рассеченной кожи на серый камень тут же потекла темная струйка крови. — Твою мать, Раптор! — Лизард отшатнулся, едва не поскользнувшись в грязи. Его голос сорвался на истеричный писк. — Ты ему череп проломил?! А если он сдохнет?! Нахрена?! — Не сдохнет. Просто поспит, — Раптор тяжело дышал, опуская топор. Его лицо исказила гримаса абсолютной, расчетливой жестокости. — Зато не ударит нам в спину, пока мы будем внутри. Лизард, сними с него ремень и свяжи ему руки. Живо. Ёж стоял рядом, молча одобряя этот поступок и крепче перехватывая свою арматуру. А вот Одесса Мама в ужасе прижала дрожащие руки к груди. — Вы совсем свихнулись?! — сорвалась она на крик, глядя на бесчувственное тело. — Это же... это не по-человечески! Он же сдался! Он сам нас сюда привел! Раптор медленно перевел на нее взгляд. В его глазах больше не было того парня, которого они знали в школе. Там была только холодная пустота хищника. — Человечность здесь — это просто способ красиво сдохнуть, Одесса. Не будь Дашей номер два. Она верила во всё хорошее, и где она теперь? — А вот и буду! — по её грязным щекам покатились слезы, оставляя светлые дорожки. Её голос дрожал от отчаяния и обиды. — Она была моей подругой, между прочим! И она бы так никогда не поступила! Мы не должны становиться такими же монстрами, как те, кто нас убивает! Раптор проигнорировал её истерику. Он лишь коротко кивнул Лизарду, который, трясясь всем телом и глотая тошноту, туго стянул руки бессознательного Ворста за спиной его же собственным ремнем. Убедившись, что предатель надежно обездвижен, Раптор отвернулся. Он положил ладонь на ржавую ручку и с силой потянул тяжелую железную дверь на себя, впуская наружу холодный, пахнущий медью, гнилью и застарелой смертью сквозняк. Затем одноклассники пошли внутрь здания, они были уверены, что Ворст им не соврал. На вид тот был честный. Но со временем, сам парень умрёт от морозов. Тяжелая железная дверь с протяжным, ржавым визгом захлопнулась за их спинами. Звук эхом прокатился по огромному помещению. Главный зал встретил их густым, пробирающим до костей холодом и тьмой, которую едва разбавлял серый, грязный свет из высоких окон. Но хуже всего был запах. Это была не просто вонь гниющего мяса и запекшейся крови. Сквозь этот тошнотворный смрад почему-то пробивался едкий, химический запах дешевой хлорки, застарелой мочи и мокрого асфальта — как в самом грязном привокзальном туалете. Раптор мотнул головой, пытаясь отогнать эту странную, неуместную иллюзию, от которой заныли виски. — Блядь... Раптор, чем тут так несет? — Лизард согнулся пополам, зажимая нос рукавом. Его голос дрожал от подступающей рвоты. — Это... это не просто мертвечина. У меня глаза режет. — Заткнись и дыши ртом, — процедил Раптор, крепче перехватывая топор. — Держите оружие. Мы в его берлоге. Ёж сделал шаг вперед, вглядываясь в высокие бетонные стены, и его руки с трубой безвольно опустились. — Твою мать... — выдохнул он пустым, надломленным голосом. — Тут целый ебаный музей. Когда их глаза привыкли к полумраку, их накрыл парализующий, первобытный ужас. Весь зал был увешан десятками изуродованных тел. Они висели на ржавых крюках, прибитые толстыми гвоздями, стянутые цепями. Это было чудовищное детское кладбище: жертвам на вид было от шести до семнадцати лет. Лизард на ватных ногах подошел к одной из табличек, прибитых под почерневшим скелетом небольшого роста. — Раптор... тут написано «Игорь, 1961 год». А там... — он указал трясущимся пальцем на соседний труп, — «1943». Этого не может быть! Ему что, сто лет?! Как он мог убивать советских детей?! Логика рассыпалась на куски, пространство казалось искаженным, нереальным, словно сшитым из разных эпох и чьих-то больных фантазий. — Плевать! — рявкнул Раптор, хотя у самого по спине пробежал ледяной пот. — Это просто цифры! Ублюдок мог написать что угодно. Мы здесь не за историей! И тут они увидели их. Центр этой мясной экспозиции. Лизард издал сдавленный хрип и рухнул на колени. Его тут же вырвало желчью прямо на ботинки. Прямо по центру висело то, что осталось от Даши. Её тело было намертво прибито к бетону толстыми гвоздями, пробившими запястья и ключицы. Живот девушки представлял собой зияющую, выпотрошенную черную дыру — маньяк вырезал круглую рану и полностью лишил её кишечника, оставив лишь пустую, окровавленную полость. Но самым страшным было лицо. Точнее, её голова, которая была грубо отделена от шеи и теперь висела чуть выше тела, привязанная за спутанные черные волосы. Вместо глаз зияли черные, кровоточащие провалы. Губы были с корнем вырваны, обнажая окровавленные белые зубы в вечной, жуткой улыбке черепа. Всё её тело, волосы и лицо были покрыты липкой, мерзкой смесью из запекшейся крови, фекалий и семени. — Даша... Господи, Даша... — зарыдал Лизард, размазывая рвоту по подбородку. — У неё... у неё нет лица... Он сожрал её... Чуть поодаль от Даши висела Креветка. Её распяли вверх ногами. Весь её живот был жестоко вспорот от грудины до самого паха, и оттуда, словно гротескный водопад, вывалились бледные, синеватые внутренности, застывшие гирляндами в холодном воздухе. А между ними, на небольшой прибитой полочке, стояла обычная трехлитровая банка. Подпись гласила: «Неон». Внутри был только серый пепел и обгоревший, воняющий гарью кусок его куртки. «Соку бы здесь точно понравилось...» — пронеслась в голове Раптора истеричная, абсолютно черная мысль. Внезапно пол под ногами Раптора едва заметно завибрировал. Снова этот странный, тяжелый металлический стук где-то внизу. Будто огромное железное сердце отбивало ритм. — Хватит ныть! Лизард, встань, мать твою! — Раптор силой дернул парня за шиворот, поднимая с колен. — Не смотрите на них. Если вы сейчас сломаетесь, мы ляжем рядом! Ёж стоял, как каменный, продолжая смотреть на выпотрошенную Креветку. — Мы уже мертвы, Раптор, — глухо сказал он. — Мы все здесь сдохнем. — Никто здесь не сдохнет, пока я не скажу! — Раптор попытался взять ситуацию под контроль. — Так, собрались. Лизард, за мной. Ёж, кроешь спину. Одесса, держись в центре, не отставай... Он обернулся, чтобы посмотреть на девушку. За спиной Ежа никого не было. Только густая, непроглядная тьма. — Одесса? — Раптор нахмурился, вглядываясь в тени. Лизард дико огляделся по сторонам, его глаза едва не вылезали из орбит от новой волны паники. — Она же... она только что стояла прямо за мной! Я слышал, как она дышала! Куда она делась?! — Одесса Мама! — крикнул Ёж, но его голос просто утонул в огромном зале. Раптор почувствовал, как к горлу подкатывает удушающий страх. Ни вскрика. Ни звука шагов. Ни шороха борьбы. Она просто испарилась в воздухе. В этом мертвом, пропахшем хлоркой и кровью пространстве, маньяк играл по правилам, которые разрушали законы физики. И их партия только началась. — Одесса! — эхом разнесся по залу хриплый крик Лизарда, но тьма поглотила его без остатка. Раптор замер, вслушиваясь в тишину. Сердце колотилось о ребра, как сумасшедшее. В этом проклятом месте люди не исчезали просто так. Внезапно тишину разорвал оглушительный, тяжелый металлический звон. БОМ-М-М. Звук был настолько мощным, что пол завибрировал, а в ушах зазвенело. Он походил на удар огромного станционного колокола или на лязг сцепляющихся вагонов товарного поезда. — Что за… — Лизард попятился, споткнувшись о чью-то оторванную руку, и упал на спину, задирая голову вверх. Раптор и Ёж тоже вскинули головы, пытаясь пронзить взглядом густой мрак под самым потолком. Там, на высоте нескольких метров, скрипели ржавые лебедки и цепи. Из темноты медленно выплыл силуэт. Это была Одесса Мама. Она висела в воздухе, крепко стянутая толстыми веревками за руки и ноги в позе морской звезды. К её рту был намертво примотан широкий слой грязного серого скотча, не дающий издать ни звука. В её широко распахнутых глазах, отражающих тусклый свет окон, плескался запредельный, животный ужас. Она бешено вращала зрачками, глядя куда-то выше себя, во тьму под самыми балками. Похоже, она видела того, кто её туда затащил. И тут сверху на них обрушился резкий, удушливый запах бензина. Капли горючего срывались с её промокшей одежды и звонко падали на бетонный пол рядом с Раптором. — Блядь! Нет! — Раптор рванулся вперед, хотя допрыгнуть до неё было физически невозможно. — Спускай её! Как эта херня работает?! Ищите рычаг! Троица заметалась в панике, но было уже поздно. Из густой тени под потолком вниз полетела крошечная, едва заметная искра. Обычная зажженная спичка. Она коснулась пропитанной бензином куртки Одессы. Воздух в зале сжался от резкого хлопка воспламенения. В одну секунду тело Одессы Мамы превратилось в ревущий, ослепительно-яркий огненный шар. Её истошный крик утонул под слоями скотча, превратившись в глухое, захлебывающееся мычание. Тело девушки выгнулось дугой, веревки натянулись до предела, врезаясь в горящую плоть. Пламя жадно пожирало её одежду, кожу, волосы, взмывая к потолку густыми клубами черного, едкого дыма. Она стала их жутким, гротескным маяком. Своим горящим телом Одесса осветила весь этот необъятный зал. Во все стороны брызнули оранжевые блики, и теперь Раптор, Ёж и Лизард во всех подробностях увидели масштаб катастрофы. Сотни изуродованных, висящих на стенах тел казались живыми в этом танцующем свете. Мертвые тени дергались на бетоне, словно радуясь новой жертве. — Одесса! Сделайте что-нибудь! Раптор! — Лизард бегал кругами прямо под ней, закрывая лицо руками от невыносимого жара. Он хватал с пола какие-то ржавые трубы, пытался дотянуться, кидал обломки камней в цепи, но всё было абсолютно напрасно. Раптор стоял как вкопанный, опустив топор. Его лицо освещалось желтыми отблесками пламени. В его глазах отражался огонь, но внутри был только лед. Он умел выживать, умел драться, но он не мог потушить человека, висящего в пяти метрах над землей. Ёж стоял рядом, парализованный шоком, не в силах даже моргнуть. Они просто смотрели. По всему залу начал расползаться тошнотворный, сладковатый запах горящей плоти, который странным образом смешивался с запахом паленого мусора из железных баков. Мать хотела кричать, она хотела сорвать глотку от этой немыслимой боли. Кожа на её лице шла пузырями и лопалась, синтетическая одежда плавилась, впекаясь прямо в мясо. Но рот был заклеен. Единственное, что прорывалось сквозь эту агонию — это крупные, блестящие слезы, которые тут же испарялись на её пылающих щеках. Время растянулось. Казалось, она горит уже целую вечность. Лизард, наконец осознав свою беспомощность, обессиленно рухнул на колени. Он вздохнул, роняя из рук кусок арматуры, и нехотя поднял заплаканный взгляд вверх, туда, где заживо сгорала его подруга. Ещё одна смерть. Ещё одна жуткая, бессмысленная казнь. Постепенно адская боль начала отступать. Нервные окончания Одессы просто выгорели, превратившись в пепел. Все конечности отказали, тело обмякло, повиснув на цепях безвольной, чернеющей куклой. В свои последние секунды, когда сознание уже начало покидать её, Одесса Мама нашла в себе силы опустить голову вниз. Сквозь пелену огня и дыма она смотрела на трех маленьких, перепачканных грязью людей, стоявших далеко внизу. На своих последних одноклассников. За эти дни в лесу они стали для неё всем миром. Её обугленные, изуродованные губы под обгоревшей лентой дрогнули. Она улыбнулась им. Слабо, страшно, но искренне — радуясь, что её собственные мучения наконец-то подходят к концу. А затем её глаза закатились, и она заснула. Навсегда. Огонь продолжал реветь, пожирая мертвое тело, а по залу гулял сквозняк, разнося черный пепел и запах неизбежности.

***

Огонь над их головами начал стихать, превращаясь в ровное, голодное гудение. Зал погрузился в багровые сумерки, а в воздухе повисла тяжелая, жирная гарь. — Ох… — Лизард судорожно выдохнул, вытирая лицо, которое распухло от слез и жара. — Это было… это было слишком жёстко. Господи, она просто сгорела. Он посмотрел на Раптора, ожидая увидеть в его глазах ту же бездну отчаяния, но наткнулся на нечто совершенно иное. Лицо Раптора, залитое всполохами догорающего тела Одессы, застыло в странной, почти восторженной гримасе. Его зрачки были расширены, а на губах играла едва заметная, безумная полуулыбка. — Да, неплохо, — негромко, словно смакуя каждое слово, произнес Раптор. — Совсем неплохо. Я бы даже сказал… отлично! Ёж, который всё это время стоял неподвижно, медленно повернул голову к лидеру. В его взгляде читалось неприкрытое недоумение, смешанное с нарастающим отвращением. — Ты о чём, мать твою?.. — его голос прозвучал как скрежет ржавого металла. — Какое «отлично»? Она только что сгорела у нас на глазах, Раптор! Раптор вздрогнул, будто выходя из транса, и его взгляд на мгновение стал прежним — холодным и расчетливым. Он небрежно махнул рукой в сторону глубины зала, где тьма казалась особенно плотной. — Ах… Да так, ничего. Просто… это было впечатляюще. Забудь. Идём дальше? — он шагнул вперед, даже не оглянувшись на догорающие останки подруги. Лизард поймал взгляд Ежа. В глазах Лизарда плескался ужас — теперь он боялся Раптора едва ли не больше, чем маньяка. — Странно, что ты ещё не привык к такому Раптору, — шепнул Лизард Ежу, едва переставляя ватные ноги. — Он… он уже не с нами. Он где-то там, в своей собственной войне. Они попытались перевести дух, собирая остатки воли в кулак, чтобы сделать следующий шаг. Но в этот момент тишину зала прорезал новый звук — тяжелый, влажный топот. Из глубокого, черного провала коридора начал выплывать массивный силуэт. Раптор прищурился, выставляя топор перед собой. Воздух вокруг них внезапно изменился. К запаху гари примешалась новая, удушающая волна вони. Это был запах старого пота, немытого тела, гниющей крови и застарелых экскрементов — настолько концентрированный, что у Лизарда снова перехватило дыхание. «Когда он в последний раз вообще мылся?!» — мелькнула в голове Лизарда дикая, паническая мысль, пока он медленно пятился назад, пытаясь скрыться за спиной Ежа. Спустя пару мгновений фигура вышла в круг тусклого света. Это был он. Маньяк выглядел еще более устрашающим, чем в их самых жутких кошмарах. Огромный, бесформенный в своей грязной одежде, с лицом, скрытым под маской из кинопленки, сквозь которую сверкали маленькие, налитые кровью глаза. В его правой руке был зажат длинный нож, с лезвия которого на бетон мерно падали густые рубиновые капли. Он стоял молча, слегка раскачиваясь с пятки на носок, и в этом молчании чувствовалась такая мощь и уверенность, что шансы на спасение казались призрачными. Тройка выживших инстинктивно сбилась в кучу, плечом к плечу. Они понимали: это финал. Здесь нет места для маневров или слов. Либо они завалят этого мясника прямо сейчас, либо станут следующими экспонатами в его бетонной галерее. Воздух в зале стал наэлектризованным, а тишина — такой звонкой, что был слышен каждый удар сердца. Багровые отсветы от догорающего тела Одессы Мамы пульсировали на стенах, заставляя тени распятых детей то сжиматься, то вытягиваться в уродливом танце. Между тройкой выживших и массивным силуэтом маньяка пролегла невидимая черта — мертвая зона, где само время, казалось, превратилось в густую, застывшую смолу. Маньяк не двигался. Он стоял, слегка наклонив голову, напоминая монумент из грязного мяса и старой кинопленки. С лезвия его ножа сорвалась капля крови. В абсолютной тишине звук её падения на бетонный пол прозвучал как оглушительный щелчок взводимого курка. Тяжелый, смрадный дух, исходящий от него, волнами накатывал на ребят, но они больше не отворачивались. Раптор замер в низкой стойке, перенеся вес на переднюю ногу. Его пальцы на рукояти топора не дрожали — они вросли в дерево. Он не смотрел на нож, не смотрел на маску. Его взгляд, пустой и ледяной, был прикован к яремной вене на шее гиганта, которая мерно вздувалась под слоем грязи. В этот миг Раптор перестал быть добычей. Он превратился в сжатую пружину, готовую лопнуть от малейшего дуновения ветра. Справа от него Ёж медленно, почти незаметно, перехватил ржавую трубу. Металл едва слышно скрипнул о его ладони. В его глазах не было плана — там была только готовность шагнуть в бездну и забрать этого ублюдка с собой. Где-то глубоко под землей снова прошел этот ритмичный гул: ту-дух... ту-дух.... Вибрация поднялась от подошв к самому горлу. Это был метроном их последних секунд. Никто не мигал. Никто не решался вдохнуть первым, боясь разрушить этот хрупкий, звенящий баланс. Расстояние в несколько метров между ними казалось бесконечным и в то же время ничтожным. Это была сцена из древней легенды, перенесенная в бетонный ад: два зверя, два начала, замершие в точке абсолютного нуля перед тем, как превратить всё вокруг в кровавое месиво. Маньяк сделал глубокий, свистящий вдох через прорези маски. Мир вокруг них задрожал и треснул. Грянул финал. Эта натянутая до предела струна лопнула не с грохотом, а с едва уловимым свистом рассекаемого воздуха. Тишина взорвалась. Гигантская, грузная фигура маньяка двинулась с пугающей, совершенно неестественной для таких габаритов скоростью. Его рука метнулась вперед. Серебряная вспышка в полумраке — и глухой, влажный звук разрываемой плоти. Лизард даже не успел вскрикнуть. Сила броска буквально оторвала его от пола. Он рухнул на бетонную крошку, судорожно хватая ртом воздух — из его правого плеча, пробив куртку и мышцы до самой кости, торчала тяжелая рукоять охотничьего ножа. Это стало спусковым крючком. Ёж сорвался с места. В его груди взорвалась вся та боль, которую он копил со смерти Мери, весь тот ужас, который он только что испытал, глядя на горящую Одессу. Он издал дикий, рвущий связки рев и бросился прямо на монстра, занося над головой тяжелую ржавую трубу. Он вложил в этот удар всю свою жизнь. Но маньяк даже не отступил. Он шагнул навстречу. В тот самый миг, когда труба должна была обрушиться на скрытый кинопленкой череп, левая рука гиганта взметнулась вверх и мертвой хваткой перехватила запястье Ежа. Удар остановился в воздухе, словно наткнувшись на бетонную стену. Ёж замер, широко распахнув глаза. Он попытался вырвать руку, но пальцы маньяка сжимали её, как стальные тиски. А затем парень опустил взгляд. Маньяк не был безоружен. В его правой руке тускло блестело второе, зазубренное лезвие, которое он неуловимым движением выхватил из-за широкого пояса. И это лезвие уже по самую рукоять сидело в животе Ежа. Из рта парня хлынула густая, темная кровь, заливая подбородок. Его глаза начали стекленеть, закатываясь от болевого шока. Это взбесило маньяка. Ему не нравилось, когда жертва ускользала от него в небытие, не осознавая своего конца. Он грубо дернул Ежа на себя, заставляя парня поднять голову. — На меня... — прохрипел маньяк голосом, похожим на скрежет ржавого железа. Он медленно, с садистским наслаждением провернул нож в ране. — На меня в последний раз ты посмотри. И умри! — Маньяк вставил нож ещё глубже Ёж судорожно захрипел. Его пальцы разжались, и ржавая труба с оглушительным звоном покатилась по бетону. Ноги парня подогнулись, и он осел на колени. Маньяк опустился вместе с ним на корточки, не выпуская рукоять ножа. — Ты... убил её... — из последних сил, выплевывая кровь, прошептал Ёж, глядя в черные прорези маски. Маньяк замер на секунду. А затем его грудь сотряслась от низкого, булькающего смеха. — О? Что же ты... — он склонил голову набок. — Это вовсе не я её убил. Не дав Ежу осознать эти слова, маньяк выдернул лезвие из его живота и тут же, размахнувшись свободной рукой, нанес сокрушительный удар кулаком прямо в челюсть парня. Хруст ломающихся костей раздался на весь зал. Сила удара была такой, что голова Ежа неестественно дернулась вбок, а изо рта во все стороны брызнули выбитые зубы вперемешку с кровью. Парень рухнул на бок. Его история в этом аду была закончена. Но Раптор не стоял на месте, парализованный страхом. В тот момент, когда маньяк проворачивал нож в Еже, лидер группы упал на колени рядом с Лизардом. Не обращая внимания на истошный, захлебывающийся крик друга, Раптор схватился за рукоять ножа в его плече и резким рывком вытащил лезвие из плоти. Сжимая скользкое от чужой крови оружие, Раптор сорвался с места. Он прыгнул на маньяка сбоку, целясь острием прямо в неприкрытую шею. Но у этого ублюдка были инстинкты дикого зверя. Услышав шаги, маньяк резко развернул свой массивный корпус, легко уклоняясь от смертельного выпада. Лезвие Раптора лишь со свистом распороло воздух и кусок грязного плаща. Маньяк выпрямился во весь свой гигантский рост. Раптор, тяжело дыша, застыл в паре метров от него. Они снова стояли друг напротив друга. Один сжимал зазубренный тесак, с которого капала кровь Ежа. Другой держал охотничий нож, пропитанный кровью Лизарда. В глазах Раптора больше не было человечности. Там была лишь чистая, концентрированная ненависть. А из-под маски маньяка на него смотрела сама смерть, упивающаяся этим моментом. Маньяк начал медленно, неотвратимо надвигаться на Раптора. Шаг за шагом парень отступал, скользя ботинками по залитому кровью бетону, пока его лопатки не впечатались в холодную, шершавую стену. Угол. Бежать больше некуда. Раптор тяжело дышал, сжимая в руке скользкий нож. Шансов в ближнем бою у него был абсолютный ноль. Понимая это, он не запаниковал. Его мозг, отравленный адреналином и отчаянием, выдал единственно возможное решение. Удар ниже пояса. — Ищешь своего цепного пса? — выплюнул Раптор, глядя прямо в черные прорези маски. Его губы искривились в злой, дерзкой усмешке. — Ворста. Маньяк замер. Занесенная для удара рука дрогнула и медленно опустилась. — Как... Ворст... — из-под маски вырвался глухой, сдавленный хрип. Внутри Раптора вспыхнуло мрачное торжество: блеф сработал, он нащупал уязвимое место этого монстра. — Он сдох! — крикнул Раптор, глядя ему в глаза. — Я своими руками разбил его башку на крыльце! Но эй, не расстраивайся. Может, мы сработаемся? Я буду лучшим помощником, чем этот пепельный кусок дерьма! Воздух вокруг маньяка словно уплотнился. — Нет... — прорычал он. Его голос дрожал от первобытной ярости. — Нет! Удар был молниеносным. Огромный кулак врезался в челюсть Раптора с такой сокрушительной силой, что в голове парня взорвалась сверхновая. Раптор рухнул на бетон, выплевывая кровь и осколки собственных зубов. Сознание померкло, мир сузился до звенящей, пульсирующей точки боли. Он даже не смог поднять руки, чтобы защититься. Маньяк навис над ним. Месть за единственного человека, к которому он был привязан, выжгла в нем остатки терпения. — Я выпотрошу тебя за него! Ты даже не знаешь, через что он прошел! Сдохни! — взревел убийца, двумя руками занося нож для финального удара. БАХ! Оглушительный грохот разорвал акустику бетонного зала. Тело маньяка дернулось вперед — свинцовая пуля пробила его плечо. Но для этой горы мышц ранение оказалось не страшнее укуса слепня. Монстр даже не пошатнулся. Он медленно повернул голову. В нескольких метрах от них, привалившись к стене и истекая кровью, сидел Лизард. В его трясущихся, бледных руках дымился самодельный пистолет — тот самый самопал Павука, их последний спрятанный козырь. Лизард тяжело дышал. Он спас Раптора, хотя никогда не питал к нему теплых чувств. Он сделал это, потому что так было правильно. Но второго выстрела в этом ржавом куске металла не было. Маньяк отвернулся от Раптора. Тяжело ступая, оставляя за собой кровавые следы, он направился к Лизарду. Парень с животным ужасом смотрел на надвигающуюся смерть. Его губы дрожали, из них срывались жалкие, сбивчивые мольбы о пощаде, но монстр был глух. Подойдя вплотную, маньяк грубо вырвал дымящийся самопал из ослабевших пальцев Лизарда. Он на секунду посмотрел на примитивное оружие, затем перевел ледяной взгляд на плачущего парня. Без единого слова убийца приставил раскаленное дуло прямо ко лбу Лизарда и с силой нажал на тугой курок. Глухой хлопок. Лизард обмяк и повалился на бок. Его пустые глаза уставились в серый, равнодушный потолок. Маньяк брезгливо разжал пальцы, и бесполезный пистолет со звоном отлетел в сторону, упав рядом с еще одним мертвым телом. Маньяк стоял спиной к Раптору, глядя на мертвое тело Лизарда. В зале, пропитанном запахом гари и хлорки, повисла тяжелая тишина. Гигант не смеялся. Он медленно обернулся, и в его взгляде сквозь прорези пленки больше не было безумия — только холодное, горькое узнавание. Раптор прижимал руку к ране, сплевывая кровь на бетон. Его взгляд был ледяным. В нем не было страха, только расчетливое ожидание момента. — Зачем?.. — прохрипел Раптор, но это не был вопрос жертвы. Это был вызов. Маньяк сделал шаг вперед, нависая над парнем. — Я думал, вы сломались, — голос убийцы звучал как треск ломающихся костей. — Я думал, человеческая зараза — жалость, дружба, сопли — снова проросла в вас. Но я ошибся. Вы не стали жалкими. Вы стали лучше. Он схватил Раптора за горло, прижимая к стене, но Раптор даже не моргнул. Он смотрел на маньяка как на отработанный материал. — Посмотри на себя, — прорычал маньяк, и в его голосе проступили интонации старого Рико. — Ты убил Сока. Ты расчленил тех, кого называл друзьями. Ты вытравил из себя всё человеческое, чтобы выжить. Я создал тебя по своему образу и подобию. Ты — мой шедевр. Но шедевр, который перерос своего создателя. Маньяк занес нож, но его рука дрогнула. — Ты больше не смотришь на меня как на Отца, — прошептал он с внезапной, жалкой дрожью. — Ты смотришь на меня как на слабое животное, которое занимает лишнее место в пищевой цепочке. Раптор внезапно ухмыльнулся окровавленным ртом. Он медленно сократил дистанцию, не обращая внимания на занесённое над ним лезвие. Он смотрел сквозь маску из киноплёнки, прямо в затуманенные глаза старика, который возомнил себя богом. — Ты старый, Рико, — выдохнул он, и этот шёпот прозвучал громче, чем крики всех убитых в этом зале. — Ты больше не даёшь нам ресурсов. Ты — просто груз. Маньяк замер. Его рука, державшая нож, начала мелко дрожать. В системе координат, которую Рико сам же и выстроил — системе «хищник-жертва», «ресурс-паразит», — он сам превратился в бесполезный балласт. И в этот самый момент, когда лезвие должно было опуститься, чтобы поставить точку в этом эксперименте... что-то сломалось. Маньяк резко одернул руки, словно обжегшись. Идеальная, физическая реальность этого бетонного ада начала крошиться. Воздух пошел рябью. Пальцы гиганта, сжимавшие нож, вдруг начали распадаться, осыпаясь сухой штукатуркой и пеплом. Впервые монстр испытал первобытный, парализующий ужас. Не за свою идеологию — за само свое существование. Он отшатнулся от Раптора, пытаясь схватиться за стену, но стена растворялась, превращаясь в грязный кафель. Раптор сполз по стене. Но он больше не был Раптором. Зрачки парня закатились, полностью слившись с белком. Губы исказились в уродливой, болезненной судороге, изо рта пошла густая пена пополам с кровью. Раптор-Рико зашептал что-то бессвязное, а маньяк — великий творец и хирург человечества — не мог проронить ни слова, потому что его фигура уже сливалась с темнотой. Мир схлопнулся с оглушительным звоном. Последний удар, который Раптор нанес в этой распадающейся иллюзии, совпал с резкой, ослепляющей вспышкой боли в реальности. Рико резко распахнул глаза. Он захлебнулся воздухом, судорожно харкая желчью и кровью на заплеванный асфальт. В глаза ударил беспощадный, слепящий свет дешевых люминесцентных ламп. А прямо по его голове, отзываясь тупой болью, ударил чей-то тяжелый, грязный ботинок. — Алкашня с нариками тут развелась! — донесся сверху скрипучий, дребезжащий голос. — А ну кыш отсюда, падаль! Рико, дрожа всем телом, перевел мутный взгляд наверх. Над ним стоял старик в засаленной куртке работника вокзала. Дед замахнулся и еще раз пнул Рико по лицу, разбив ему нос. — Пошел отсюда, еще раз повторяю! Я сейчас ментов вызову! — прокряхтел старик, доставая старый кнопочный телефон. Рико с трудом перевернулся на четвереньки. В нос ударил знакомый до тошноты запах — хлорка, моча и дешевый табак. Голова раскалывалась, вены на руках горели огнем от введенной дряни. Только сейчас, выплевывая кровь на привокзальную плитку, старик Рико начал осознавать. Это всё — лишь плод его больной, отравленной наркотиками фантазии. Лес, подвал, маньяк — ничего этого не было. Даша, Ёж, Креветка, Одесса и остальные... они умерли уже давно. Он сам их уничтожил, методично отбраковывая за стенами своего приюта. Трип просто заставил его пережить весь этот садизм заново, вывернув наизнанку. Внезапно перрон дрогнул. Раздался тяжелый металлический лязг и гудок. Рико с трудом поднял свинцовую голову. В серой утренней дымке мимо платформы медленно набирал ход товарный поезд. На открытой подножке одного из вагонов стоял Раптор. Рико протянул к нему дрожащую, окровавленную руку, издав жалкий хрип. Но Раптор даже не обернулся. Он смотрел только вперед, увозя с собой ту абсолютную, первобытную жестокость, которую Рико в них вложил. Молодой хищник сбросил старого вожака, как бесполезный кусок мяса. Рука Рико, которой он еще мгновение назад отчаянно тянулся вслед за уходящим товарняком, бессильно рухнула на холодный бетон. Он хрипло выдохнул в последний раз, и его лицо ткнулось в грязный, пахнущий вокзальной пылью кафель перрона. Рядом с его застывающим телом остался лежать засаленный блокнот — его личная рукопись, озаглавленная «Изысканные трупы». В ней, на залитых дешёвым вином и кровью страницах, он прятал правду за мистическим лесом и монстрами. Но теперь маски сорваны. Больше нет маньяка в киноплёнке — остался только старый садист, умирающий в луже собственной рвоты.