come back to me, please

Она проснулась оттого, что в комнате было слишком тихо. Тина открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок съёмной квартиры на Манхэттене. За окном ещё не рассвело, предутренний свет едва просачивался сквозь тонкие шторы, делая очертания комнаты размытыми. Где-то внизу проехал первый трамвай — город начинал свой привычный утренний гул, равнодушный к тому, что происходит в маленьких квартирках на верхних этажах. Она повернула голову к тумбочке. Там, прислонённый к зеркальцу, стоял конверт. Тина протянула руку, взяла его. Тонкая бумага, её имя, выведенное неуверенным, чуть дрожащим почерком. Она узнала эти каракули сразу — неровные, почти детские буквы, в которых не было ни капли той каллиграфической правильности, которой учили в МАКУСе. Она села на кровати, поджав под себя ноги, и разорвала конверт. «Дорогая Тина». Сердце пропустило удар. Она не знала, почему это простое обращение заставило её трепетать. Может быть, потому что в нём не было официального «мисс Гольдштейн», к которому она привыкла. А может, потому что она вдруг наяву представила, как он выводил эти буквы — склонив голову набок и покусывая губу. «Я пишу это письмо на параходе, который увозит меня от Нью-Йорка. Наверное, правильнее было сказать это лично, но я не умею говорить правильные вещи в нужное время. Вы и сами это знаете». Она усмехнулась. Да, она это знала. За те несколько недель, что они провели вместе — если можно было назвать «вместе» его бесконечные возню с чемоданом, её попытки помочь и редкие разговоры, которые почему-то запоминались лучше остальных, — она успела заметить эту его особенность. Он мог часами рассказывать о повадках какого-нибудь магического существа, но стоило разговору коснуться его самого, как он замолкал и начинал беспокойно отводить взгляд. «Я хочу поблагодарить вас. За всё. За ту ночь, когда вы помогли мне собрать животных. За то, что заступались перед Грейвсом. За то, что слушали мои рассказы о существах, которые никому больше не интересны». Тина отвела взгляд от письма и посмотрела в окно. За стеклом начинало светать, но в комнате всё ещё было сумрачно. Она вспомнила, как впервые увидела его в МАКУСе — взлохмаченного, с чемоданом, из которого то и дело раздавались подозрительные звуки. Он показался ей тогда чудаком, но когда она увидела, с какой нежностью он разговаривал со своими маленькими существами, что-то в ней дрогнуло. «Я никогда не умел говорить с людьми. С животными проще: они не ждут от тебя правильных слов, им достаточно, чтобы ты был рядом и не причинял вреда. С людьми иначе. Людям нужно что-то ещё, чего я не понимаю до конца. Но с вами было легко, потому что вы, кажется, понимали без слов». Она перечитала этот абзац дважды. «Понимали без слов». Было ли это правдой? Она не знала. Но когда она вспоминала их совместные ночные поиски сбежавших тварей, тишину, которая возникала между ними и не была неловкой, его редкие улыбки, когда думал, что она не смотрит, — ей казалось, что да. Между ними действительно было что-то... «Я не знаю, увидимся ли мы снова. Скорее всего, меня ждут долгие экспедиции и новые существа. Но я хочу, чтобы вы знали: где бы я ни был, я буду вспоминать Нью-Йорк. Не статуи и не небоскребы, а моменты, проведенные с вами.» Тина почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она не плакала уже много лет — с тех пор, как умерли родители. Но сейчас что-то внутри неё таяло, и это было так больно и так сладко одновременно, что она не знала, как с этим справиться. «Если когда-нибудь вам понадобится помощь человека, который лучше понимает нюхлеров, чем людей, — напишите мне. Я прилечу. Честно. Всегда ваш, Ньют Саламандер» Она перечитала письмо три раза. Каждый раз находя что-то новое: в том, как он подписался «Всегда ваш», хотя они были едва знакомы. В том, что он вообще написал это письмо — человек, который, по его собственным словам, не умел говорить с людьми. Потом она аккуратно сложила листок обратно в конверт и убрала под подушку. За окном окончательно рассвело. Пора было вставать.

***

В МАКУСе ничего не изменилось. Те же отчёты и бесконечные бумаги о нарушителях Статута Секретности. Тина сидела за своим столом, машинально заполняя формуляры, и краем уха слушала болтовню Куинни. Сестра что-то рассказывала ей о новом ухажёре — какой-то магл, пёкший восхитительные пончики и, кажется, совсем не боявшийся магии. — ...и он такой говорит: «Мисс Гольдштейн, вы самая очаровательная женщина, которую я встречал», — Куинни театрально вздыхала, поправляя причёску. — А я ему: «Мистер, вы же знаете, я читаю мысли, так что давайте без этих ваших магловских уловок». Но знаешь, Тина, он действительно милый. Немного наивный, но это даже трогательно. Тина улыбнулась, не поднимая голову, и продолжила писать. Но строчки расплывались перед глазами. Она поймала себя на том, что уже в третий раз переписывает одну и ту же фразу. — Тина... — Голос Куинни вдруг стал серьёзным. Сестра подошла и присела на край её стола. — Тина, я знаю, что ты грустишь. — Я не грущу. — Тина заставила голос звучать ровно. — Я работаю. — Ты снова переписываешь одну и ту же строчку. — Куинни наклонила голову, всматриваясь в лицо сестры. — И у тебя в мыслях... — Она замялась, прикусила губу. — Тина, этот магозоолог! Он же уехал, разве нет? — Это не важно, Куинни. — Как неважно, когда ты думаешь о нём постоянно? — Нахмурилась сестра. Тина отложила перо и подняла глаза. Куинни тревожно посмотрела на нее. — Я думаю о том, что мне нужно закончить отчёт до обеда, — сказала Тина. — И о том, что ты мешаешь это сделать. Куинни вздохнула, но спорить не стала. Соскользнула со стола и направилась к выходу. Но у двери обернулась: — Он тоже о тебе думает, знаешь? Я не читаю мысли на расстоянии, но такие вещи чувствуются. Он вернётся к тебе. Дверь закрылась и Тина осталась одна. Она снова взяла перо, но буквы не желали складываться в слова. Перед глазами всплывали совсем другие картины: чемодан, светлые глаза, смотревшие на неё с робкой надеждой, когда она соглашалась помочь, трясущиеся руки, предлагающие ей взглянуть на очередное существо, в его неловкости было столько искренности, что у неё каждый раз трепетало сердце. «Глупости», — сказала она себе. — «Мы знакомы всего несколько недель. Он просто странный человек, который ко всем так относится». Но где-то глубоко внутри она знала, что это неправда. В его взгляде, когда он смотрел на неё, было что-то особенное. Что его робкая улыбка предназначалась только ей. Она заставила себя сосредоточиться на отчёте. И к обеду действительно закончила.

***

Недели пролетали одна за другой. Тина ходила на работу, возвращалась домой, иногда ужинала с Куинни и Якобом — сестра уже успела представить своего магла, и он оказался именно таким, каким она его описывала: добрым, немного неуклюжим, с руками, всегда пахнущими мукой, и глазами, полными обожания. Тине было больно смотреть на отношения не сестры, потому что она вдруг осознала, чего лишена. По вечерам, лёжа в постели, она доставала письмо Ньюта из-под подушки и перечитывала его снова и снова. И каждый раз находила что-то новое: между строк, в тех самых неправильных словах, которые он так старательно подбирал. «С вами было легко», — написано неровным почерком. — «Вы понимали без слов». Каждый день она засыпала, прижимая конверт к груди.

***

Через месяц пришло второе письмо. Тина узнала конверт сразу, ещё когда секретарь в МАКУСе протянула ей утреннюю почту. Сердце забилось быстрее, но она заставила себя сдерживать эмоции при всех. Она просто спрятала в папку с документами почту и просидела остаток дня, не слыша ни слова из того, что говорили вокруг. Дома она разорвала конверт дрожащими пальцами. Буквы плясали перед глазами, и ей пришлось несколько раз моргнуть, чтобы заставить их собраться в слова. «Дорогая Тина. Я сейчас в Аризоне. Здесь пустыня, и она совершенно не такая, какой я её представлял. Я думал, пустыня — это мёртвое место, а здесь полно жизни, просто она прячется. Днём всё замирает, а ночью выползают такие существа, которых я даже никогда не видел. Вчера я нашёл гнездо огненных ящериц. Они живут в кактусах и питаются цветами, которые распускаются только раз в год, в полнолуние. Я сидел и смотрел на них всю ночь, боясь пошевелиться. И думал о вас. Вы простите, что я пишу об этом? Я знаю, что это странно — писать вам о ящерицах. Но когда я вижу что-то удивительное, мне хочется поскорее рассказать об этом вам. Потому что вы единственная, кто слушал меня не из вежливости, а потому что вам правда было интересно». Тина сидела на полу, привалившись спиной к кровати, и улыбалась. Она не могла остановить эту глупую улыбку как у влюблённой девчонки. «Я пришлю вам засушенный цветок кактуса, из которого вылупляются ящерицы. Он очень красивый, переливается в темноте. Мне кажется, он подходит к цвету ваших глаз, когда вы сердитесь. В них тогда появляются золотые искры». Она не помнила, когда в последний раз кто-то смотрел на неё так внимательно, чтобы замечали ее цвет глаз и то, как он меняется, чтобы думали о ней, сидя в пустыне и наблюдая за ящерицами. «Берегите себя. Мистер Саламандер» Она перечитала письмо несколько раз, потом отложила и посмотрела в окно. За стеклом горели огни ночного города, а она сидела на полу и чувствовала, как ей хорошо. — Сумасшедший, — прошептала она. — Самый сумасшедший человек на свете. Но когда она убирала письмо под подушку, рядом с первым, улыбка не сходила с её лица.

***

Через неделю Тина села за написание ответа. Девушка долго сидела над листом бумаги, писала, комкала и начинала заново. То слишком официально выходило, то слишком сухо. Она не знала, как писать письма человеку, который пишет о ящерицах так, будто говорит о самых важных вещах на свете. В конце концов она решила не мудрствовать. «Дорогой Ньют. Спасибо за письмо. И за цветок — он пришёл сегодня утром, и Куинни чуть не выкинула его, приняв за обычный засушенный сорняк. Пришлось объяснять, что это не сорняк, а цветок, из которого вылупляются ящерицы. Она посмотрела на меня так, будто я сошла с ума. Наверное, в какой-то степени так и есть. А цветок правда очень красивый. У нас всё по-старому. Куинни с Якобом строят планы на будущее и так счастливы, что на них иногда невозможно смотреть без улыбки. Грейвс всё так же суров, а бумаг на работе всё так же много. Иногда я ловлю себя на том, что пишу отчёты и думаю: интересно, а Ньюту пригодилась бы эта информация о поведении магловских животных в городской среде? Наверное, нет. Но почему-то я всё равно записываю. Знаете, что странно? Раньше, возвращаясь с работы, я думала только о том, что нужно поесть и лечь спать. А теперь, когда я подхожу к двери, я проверяю почтовый ящик. Вдруг там снова конверт с неровными буквами. Это глупо, наверное. Но мне нравится получать от вас письма. Даже если в них про ящериц. Берегите себя. Тина» Она отправила письмо и только потом заметила, что в конце написала просто «Тина», без «мисс» и без фамилии. Словно они были старыми друзьями, словно между ними не было никаких формальностей. Но уже было поздно что-то менять.

***

Письма приходили раз в две-три недели, иногда реже, если Ньют забирался в совсем глухие места, откуда даже магическая почта шла с трудом. Он писал о своих открытиях, а между строк всегда проступало что-то ещё: тепло, с которым он вспоминал их разговоры и благодарность за то, что она есть. Тина отвечала. Рассказывала о работе, о Куинни, о мелких городских новостях, о том, как Якоб научился печь пончики с магической начинкой — они светились в темноте и Куинни была в восторге. И с каждым письмом она ловила себя на мысли, что ждёт этот синий конверт с неровными буквами, ждёт возможности сесть и написать ответ, ждёт того особенного чувства, когда берёшь в руки листок, который он держал где-то далеко, в пустыне или в горах, и на мгновение становишься ближе к нему.

***

О возвращении Ньюта в Нью-Йорк Тина узнала совершенно случайно — он просто появился в МАКУСе, когда она выходила с работы. Она спускалась по ступенькам, усталая после долгого дня, и вдруг замерла. Он стоял у входа, теребя в руках потрёпанную шляпу, и смотрел на дверь с каплей напряжения. На нём было то самое синее пальто, в котором она впервые увидела его, и чемодан, из которого, кажется, никто не пытался выбраться — по крайней мере, пока. — Ньют! — удивлённо ахнула Тина. Он поднял глаза. И улыбнулся той самой улыбкой — робкой и неуверенной. И от этой улыбки у неё внутри всё перевернулось. — Здравствуйте, Тина. — Он переступил с ноги на ногу. — Я… я подумал, что могу зайти. Если вы не против. Я ненадолго, просто хотел… — Он запнулся, покраснел. — Я привёз вам кое-что. Не цветок, в этот раз другое. Можно? Тина молча кивнула, боясь, что голос выдаст её трепет. Они пошли в итальянский ресторанчик неподалеку. Хозяин улыбнулся, увидев эту милую пару. Ньют и Тина заказали кофе. Ньют долго копался в своём чемодане и наконец извлёк оттуда маленькую клетку, сплетённую из тонких серебристых прутьев. Внутри сидело существо, похожее на светлячка, но размером с кулак. Оно мерцало тёплым золотистым светом и тихо звенело, словно крошечный колокольчик. — Это светозвон, — пояснил Ньют, осторожно ставя клетку на стол. Он говорил, не глядя на неё. — Они живут в пещерах и питаются эхом. А когда им хорошо, они издают вот такой звук. Я подумал… вам будет не так одиноко по ночам. Если оставить клетку открытой, он будет свободно летать по комнате и звенеть. Они очень ласковые, если к ним привыкнуть. Тина смотрела на светозвона, на его мерцающие крылья, на Ньюта, который всё ещё не решался поднять на неё глаза. — Вы приехали из-за этого? — спросила она тихо. Он наконец поднял голову. Встретился с ней взглядом. — Нет. — Голос его дрогнул. — То есть да, но не только. Я приехал, потому что… потому что не мог больше писать письма. Мне нужно было увидеть вас. Убедиться, что вы настоящая, а не сон из пустыни. Тина молчала. Смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь: ещё полгода назад она даже не знала о существовании этого человека, а теперь не представляла, как раньше обходилась без его писем, без его робких улыбок, без этого чувства, что где-то далеко есть кто-то, кто думает о ней каждый день. Он улыбнулся. Светозвон в клетке залился переливчатой трелью, и этот звук показался Тине самым прекрасным в мире. Время пролетело быстро. Ньют рассказывал о своих путешествиях, и Тина слушала так, как умела только она — не перебивая и не задавая глупых вопросов. Когда он замолкал, смущаясь своего быстрого потока слов, она начинала рассказывать о работе, и он слушал её так же внимательно, будто патрулирование магического Нью-Йорка было не менее увлекательным, чем экспедиции в пустыню. Тина ловила себя на том, что всё чаще смотрит на его руки, когда он жестикулирует. На то, как загораются его глаза, когда он говорит о чём-то важном. На то, как он краснеет, если их взгляды случайно встречаются дольше, чем нужно. Она знала, как это называется. Знала и боялась своих чувств, потому что Ньют был не из тех, кто оседает на одном месте. Его ждали экспедиции и новые открытия, а её ждала работа в МАКУСе, долги перед министерством и сестра, которая только начала строить своё счастье.

***

Перед отъездом Ньют пришёл прощаться. Они стояли на пороге её квартиры, в тесном коридоре, где пахло соседскими обедами и сыростью. Ньют перекладывал чемодан из руки в руку, и Тина видела, как ему трудно уйти. — Я буду писать, — сказал он, словно это было единственное, что он мог ей обещать. — Я буду ждать, — ответила она, и кончики ее губ непроизвольно поползли вверх. — И может быть… — Он запнулся, подбирая слова. — Когда-нибудь, если у вас будет отпуск… вы могли бы приехать? Я покажу вам места, где живут мои существа. Это очень красиво, правда. — Я подумаю, — ответила Тина. Он кивнул, повернулся к двери и вдруг замер. — Тина, — сказал он, не оборачиваясь. — Можно я… можно я обниму вас на прощание? Сердце пропустило удар. — Можно, — прошептала она. Он обернулся, сделал шаг и осторожно, словно боясь навредить ей, обнял её. Просто прижал к себе, положив подбородок ей на макушку, и замер. Тина чувствовала, как бьётся его сердце, чувствовала тепло его рук на своей спине и понимала, что не хочет, чтобы это заканчивалось. — Я вернусь, — сказал он ей в волосы. — Честно. Я всегда буду возвращаться. Он отстранился, заглянул в глаза — и быстро, будто испугавшись собственной смелости, поцеловал её в лоб. А потом ушёл, пока она не успела ничего сказать. Тина стояла в пустом коридоре, прижимая пальцы к тому месту, где только что были его губы. И чувствовала, как по щеке ползёт слеза. — Дурак, — прошептала она. — Самый лучший дурак на свете. В комнате залился звонкой трелью светозвон. И Тине показалось, что в этом звоне она слышит голос Ньюта.