Князь тишины

***

Исцелю твои порезы, заберу все гематомы Я останусь у подъезда ждать приезда твоей скорой Наноси себе увечья, продолжая улыбаться Но твоя улыбка словно чёрный шум радиостанций

"Искры хрома" - metaego

      "Я верю, что Бог существует, ведь он создал тебя, но не верю, что он любит даже самых прекрасных из своих творений"       Эхом звенит в ушах Джеймса, неуклюже пытающегося закурить, пока никто не видит. Он прокручивает в голове слова барона Земо и пытается найти в них хотя бы каплю неправды. Потому что так проще. К тому же люди имеют одну особенность – врать всем и абсолютно всегда, словно без этого умрут. Наверное, им просто нравиться скрашивать или очернять реальность. Джеймс так и не понял этого, пусть и пытался в те моменты, когда оставался один.       Одно Джеймс понял точно - всегда проще верить, будто тебя не сослали на землю к людям страдать, будто тебе будет однажды дозволено вернуться на небо, будто ты реально провинился, а не стал чей-то попыткой развлечься. Должна же быть какая-то благая миссия, ради которой Джеймс страдал, из-за которой потерял возможность летать, во имя которой теперь не в состоянии нормально смотреть на людей и не видеть в них инстинктивно монстров, садистов и больных ублюдков, решивших, что они имеют полное право наслаждаться чужой слабостью.       Джеймс и это старался понять, но не смог. Он думал о той власти, которую мог бы получить над кем-то беззащитным, любил верить, будто сорвётся на кого-то немощного при любой возможности. А в итоге не сумел даже котёнка пнуть. Просто пригрел, стараясь не ненавидеть себя за слабость, не думать, что оказался настолько жалким…       В доме барона Земо он имеет столько власти, сколько никогда не имел. Он тут почти что второй хозяин, он мог бы найти глупую, почти что прозрачную причину и, руководствуясь ей, избить до полусмерти кого-то из прислуги или хотя бы наорать. Но в итоге даже рот открыть не в состоянии. Джеймсу вечно всех жалко, он зачем-то пытается понять каждого встречного-поперечного, терпя раз за разом неудачу. Барон Земо говорит, что это временно, называя подобное сложным этапом взросления. Джеймс хотел бы ответить, что он не стареет, потому не растёт, но понимал – тут речь немного об ином. К этому готовности пока нет, ну или Джеймс сопротивляется, продолжая отчаянно хвататься за прошлое, за время, когда он был ангелом, а не брошенным птенцом.       Развлекаться любят люди, Баки успел убедиться в этом на собственном опыте, когда его крылья связывали, когда его самого держали в клетке, когда морили голодом, когда шпыняли подобно котёнку. Удивительно, но ничего подобного не происходит в доме барона Земо. Он относится бережно, но не как к вещи иди дорогому питомцу, а как к тому, кто просто нуждается в помощи. Джеймс слишком не привык, чтобы у него спрашивали мнение, чтобы ему предоставляли свободу выбора, чтобы он имел право возражать. Барон Земо не злится на него, просто смотрит с сочувствием, от чего сердце разрывается. Джеймс не готов мириться с тем, что люди могут быть не злыми.       Они же все любили быть жестокими.       Им нравилось находить слабых, подчинять их, а потом мучить, улюлюкая и наблюдая за страданиями и слушая вопли с мольбами прекратить хотя бы на секунду. Из этого были сотканы люди, курившие табак, распивавшие алкоголь, спавшие с теми, кто не мог отказать. Люди любили упиваться собственной жестокостью.       Их Бог создал по своему образу и подобию, придавая свои черты, а не приписывая какие-то животные, но тогда выходило, что творец является таким же отъявленным садистом, упивающимся чужими страданиями и любящим подвергать свои творения непосильным испытаниям, чтобы видеть, как они, существа, ломаются и рыдают.       Бог не может быть таким.       Он не мог просто ради издёвки сбросить одного из своих ангелов на землю, так ведь?       Однако Джеймс прямо сейчас не на небе, а на этой самой земле, на территории поместья выкупившего его человека, что обеспечил лучшее из всего возможного. Спас не Бог, а такой же упивающийся жестокостью человек, оказавшийся чуть меньшей сволочью, чем остальные. Барон Земо ещё в первый день твёрдо сказал: «Я злой человек, Джеймс, не стоит ждать от меня добра». Однако он оказался самым добрым из всех, кого Джеймс успел увидеть на земле. Он долго пытался понять, в чём проявляется это «зло» в бароне Земо, но снова не разобрался. Наверное, потому что снова начал идеализировать руку, что покормила и пригрела в нужный момент.       На барона Земо постоянно хочется злиться: он показал иную сторону людской жизни, от чего прошлое начало ощущаться в несколько раз болезненнее и несправедливее. То есть люди могут не быть жестокими, это просто Джеймсу «повезло» набрести на не тех. Интересно, а если бы он сразу попал к барону, крылья бы удалось спасти хотя бы частично? Удалось бы сохранить хотя бы частичку небесной чистоты? Наверное, нет. По крайней мере, Джеймсу проще в это верить. Он пока не готов морально принять, что могло бы быть иначе, что он мог бы не страдать, что он мог бы сразу стать кем-то горячо любимым и равным другим людям. Тогда бы вышло, что барон Земо – не награда за пережитые испытания, а банальная случайность и удача, не более того.       Ветер холодный, чужая одежда греет хуже чужих объятий, в которых порой хочется раствориться. В них тепло, безопасно и спокойно. Но это по-прежнему человек, называющий себя злым. Не стоит ему верить, а Джеймс верит. Отчаянно так. Он готов открыться полностью, но не делает этого, стараясь оставить в тени самые некрасивые детали своей биографии. Барон часто говорит, что любит изящные вещи, вряд ли он оценит откровения о насилии.       Он в курсе лишь верхушки айсберга.       На дно погружать опасно, вдруг станет мерзко, вдруг выбросит, не сумев побороть отторжения, вдруг вернёт цирку…       Вариантов «вдруг» излишне много, ими можно давиться, чем Джеймс и занимается каждый раз, когда примерно накидывает, что мог бы сказать барону Земо. Тот должен знать правду, какой бы тошнотворной она не была бы. Он часто бросает, что его не удивить мерзкими подробностями, а Джеймс уверен – он самое отвратительное создание, не заслуживающее ничего, ведь допустил, чтобы в цирке с ним делали то, что делали.       Цирка в существовании Джеймса нет почти год, а отголоски по-прежнему оглушительно звенят в ушах, разрывая голову изнутри. Кажется, что с минуты на минуту придёт Карпов и заставит готовиться к выступлению. Но этого человека здесь быть не может: Джеймс лично видел, как барон Земо хорошенько вдарил Карпову, пригрозив спалить его цирк к чертям собачьим. Выглядел тогда барон так свирепо, что крылья дрожали, а Карпов испуганно хлопал глазами, беспомощно открывая и закрывая рот. Тогда барон Земо показал, что он злой человек.       В остальном Джеймс не видел в нём зла, несмотря на тягу к дурным людским привычкам вроде курения и алкоголя, но то, будто было меньшим из грехов. Сам барон Земо упоминал, что руки у него по локоть в крови, а Джеймс не мог заставить себя сделать это причиной, чтобы начать испытывать отвращение. Будто было глубоко плевать на прошлое барона Земо. Он не отрицал своих дурных поступков, но и не особо стремился к ним возвращаться.       Зато Джеймс стремится замарать себя окончательно.       Джеймс греховно опускается до людских удовольствий, потому и курит, но не хочет, чтобы его видели, не хочет снова позволять себе просить у барона Земо поддержки. Тот никогда не откажет, всегда приголубит, приласкает, обнимет и прошепчет нужные слова, но злоупотреблять этим нельзя. Джеймс успел выучить, что он имеет способность быстро докучать тем, кем дорожит. Тогда они бросают, выбирая более удобные и спокойные варианты.       А Джеймс так хочет, чтобы хотя бы раз выбрали именно его.       Он снова затягивается, выпуская изо рта клуб дыма, быстро пускающегося в «пляс», но стремительно растворяющегося в воздухе. Это красиво. Но люди курят не из чувства прекрасного, а из тяги к смертоносным привычкам. Барон Земо тоже этим грешит. Слуги упоминали, что он стал курить вдвое больше, когда умерла его жена. Тогда он совсем сделался чёрствым от горя, а потом «притащил» в дом Джеймса.       Он старается не думать, что является простой заменой, а барон Земо, к сожалению, способствует этому, одаривая, балуя и глядя с таким восхищением, что делается некомфортно. Не достоин Джеймс столь влюблённых глаз. Не после того, что с ним делали. Но он бы соврал, если бы сказал, что не наслаждается теми моментами, когда барон Земо проводит с ним время. Слуги называют это «возится», ведь проводят время с равными.       А Джеймс никогда не был равен людям.       Они показали ему это едва ли не в первую неделю его пребывания на земле. Он просто грязь и вещь, не более. Пусть и хочет обратного. Совсем как люди жаждет быть большим, чем есть на самом деле. Как же это глупо.       Глупо и хотеть вечно прятаться от мира и самого себя в компании барона Земо. Тот не против, он всегда готов впустить в свою спальню даже среди ночи. Джеймс уже приходил к нему так, а потом безумно жалел, думая, насколько злоупотребляет чужим добром. Но опять же. Барон Земо не называет это добром, а – человечностью.       Такое странное слово.       Оно вертится на языке, ощущаясь злобной насмешкой.       Че-ло-веч-ность.       Барон Земо имеет в виду банальное сострадание, а Джеймс не уверен, что подобное можно осквернять приравниванием к человеку. В цирке не было человечности. Ничего подобного. Просто жестокость и постоянная насмешка.       Из-за ветра неприятно болят царапины на лице, которые остались после попытки самостоятельно побриться. В цирке либо не позволяли, либо делали это сами, намеренно царапая и оставляя синяки. В доме барона Джеймс не брился фактически с момента прибытия. А сейчас накрыло, поддался, исцарапал себя, снова вспомнил цирк, загнался и вышел курить.       Сигареты оставляют дурной запах и вкус.       Но от них немного легче.       Наверное, потому что принадлежат они барону Земо. Запах создаёт иллюзию его присутствия рядом, успокаивая и невольно погружая в осознание контраста между прошлым и настоящим. За будущее пока сложно говорить, Джеймс по-прежнему не уверен в завтрашнем дне, не надоест ли он в один момент. Барон Земо говорит, что он однолюб и только смерть это исправит, ссылаясь на покойную жену, а Джеймс по-прежнему не может поставить себя в один ряд с ней. Она была человеком и, если верить оставшимся после неё портретам, весьма красивым. Она тоже из цирка. Девушка-альбинос с удивительными голубыми, почти фиолетовыми, глазами.       «Принято благодарить бога за встречу с кем-то, но я уверен – моя заслуга, что я сперва встретил её, а потом уже и тебя, Джеймс».       Голос барона приятно звенит в ушах. Он человек гордый, ненавидящий, когда его заслуги приписывают «старику с неба». Это происходит часто. Джеймс, наверное, впервые увидел человека, не отрицавшего Бога, не винившего его, но искренне презиравшего без тени страха оказаться в аду. Наверное, барон Земо банально смелый, а, может быть, и отчаявшийся, хлебнувший горя с полна и разочаровавшийся во всевышнем.       Барон Земо про свою религиозность говорит мало, а Джеймс не спрашивает. Его нервируют любые разговоры о религии и «доме», успевшем выветриться из памяти. Никаких конкретных черт, всё слишком размыто, покрыто туман. Существует только чувство, что в то время было хорошо, не более. Землю Джеймс помнит намного лучше.       К сожалению.       Он прикусывает фильтр сигареты, мелко дрожа, но не от холода, а от странной подступающей истерики. В цирке их было меньше: тогда Джеймс банально не знал, что всё может быть иначе, его не знакомили с понятием «человечность», вот он и смирился со своим положением, а теперь в курсе, каково это быть равным, вот и задыхается. Он не может отрицать, что мучился зря, что его крылья отрезали не ради испытания на веру, а ради наживы. Он никогда уже не сможет летать. Оставшиеся обрубки напоминают больше издевательство, напоминание о прошлом, о наивном и «чистом» времени. Нет никакого глубокого смысла.       Барон Земо был прав, когда говорил, что бог посылает испытания не на проверку веры, а с целью позабавиться. Наверняка и над Джеймсом успел посмеяться весь рай, над тем, как он отчаянно молился, чтобы его ад прекратился. Смешно же! Осквернили, опустили, сделали себе подобным, а потом… потом просто повезло.       Или не повезло?       Было бы легче, если бы барон Земо не дал вкусить хорошей жизни?       Наверное, удалось бы отключить сознание и просто продолжать волочиться в той тесной клетке, имея лишь ненавистную кличку, а не имя, которое позволил выбрать барон Земо. Он поставил на ногу, отдал одну из комнат, приодел, организовал досуг, обеспечил всем, а Джеймс ощущает себя самым несчастным существом на планете.       Ему страшно.       Невыносимо страшно.       Он сочувствовал людям, сострадал им, пытался их понять, потом просто разочаровался, а теперь задыхается в страхе обнаружить одного из людей мёртвым. Говорят, это побочный эффект любви – ужас перед неизбежной смертью. Она рано или поздно придёт за бароном Земо, а Джеймс к этому даже немного не готов. Он не представляет, что будет делать после. Он уже успел вкусить невероятное чувство, когда любят и обожают.       Барон Земо отдаёт всего себя Джеймсу.       А тому вечно мало.       Он вечно хочет откусить кусок побольше.       Внимания вечно не хватает, но Джеймс сам бежит от протянутых к нему рук, закрываясь в себе, пытаясь спрятаться за обрубки крыльев. Он хочет, но не может нормально открыться. Он потерян, напуган и не приучен к нормальной жизни без постоянных выступлений, побоев, принуждения и унижений. Его не научили, его сразу окунули с головой в выгребную яму, кишащую пороками людей. А теперь Джеймс должен приловчиться к обычным будням и вести себя так, словно ничего не было. Да, он не горит желанием зацикливаться на прошлом, но и отпустить его нормально не может. Спесь эмоций разъедает изнутри, а барон Земо не давит, проявляя терпение и «человечность». Он ждёт, позволяя набивать шишки и изучать мир под его присмотром.       Он терпеливый.       Он хороший человек, почему-то называющий себя злым.       Люди из цирка называли себя добрыми и хорошими, пока обманывали и мучили.       Люди слишком противоречивы.       И как же плохо от того, что одного из этих людей Джеймс искренне любит, фанатично и отчаянно. Пока он курит, позволяя едкому запаху въедаться в кожу, одежду и волосы. Раньше бы и не подумал о «баловстве» табаком, а теперь находит в этом красоту. Романтизирует. Это приятно и опасно. Барон Земо говорит, что сентиментальность позволительна лишь тогда, когда есть тот, кто готов защитить от реальности. Он намекает на себя. То есть имеется своеобразное одобрение на романтизацию Джеймса. Отдаваться этому можно сполна.       Поэтому дым от табака не просто растворяется, а вальсирует. Элегантно и нежно. Барон Земо похоже танцует. При закрытии глаз Джеймс чувствует фантомное прикосновение к своей талии. Он и барон Земо танцевали под пластинки.       Это было прекрасно.       Глупая истерика немного отступает, а искалеченные крылья уже давно смяты под тяжестью одежды, что скрывает их. Рубашка лёгкая, на самом деле, просто Джеймс в один момент решил, что ему стоит перестать пытаться связывать себя с «чистыми» ангелами и начал обматывать обрубки тканью, вжимая их в спину, натирая раны и валяя перья. Они бесполезны. Они уже никогда не помогут взлететь. Они не придадут близости с богом.       Тот не важен.       Джеймс докуривает сигарету и бросает её на землю.       Наверное, ему стоит вернуться в постель к барону Земо, прижаться к нему и окончательно отпустить то, что прежним он уже никогда не будет.       И не хочет таковым быть.       Совершенно.

***