«Мой самурай сегодня в темнице...»

Ли Феликс — драгоценная кукла в руках жестокого господина Кана. Его жизнь — это бесконечная смена шёлковых халатов, за которыми скрываются шрамы от игл и побоев. У него есть сын, которого используют как рычаг давления, и муж, чья любовь похожа на удавку. Но в сырых подземельях поместья гниёт тот, ради кого Феликс готов шагнуть в пекло и в стужу. 

***

В поместье господина Кан всегда пахло одинаково: дорогим сандалом, свежей кровью и страхом. Феликс сидел на коленях на жестких татами, не смея пошевелиться. Его шелковый халат — нежно-голубой, расшитый серебряными журавлями — казался неподъемным, словно был сделан из свинца. Муж любил наряжать его, как куклу, прежде чем сломать. — Подними глаза, Ликс, — голос мужа прозвучал тихим шелестом стали о камень. Феликс вздрогнул. Его длинные пальцы судорожно вцепились в ткань на бедрах. Он медленно поднял голову, встречаясь взглядом с человеком, за которого его отдали три года назад. Господин Кан, влиятельный чиновник, имевший связи с мандаринами великой династии Цин, выглядел безупречно. И в этой безупречности таилось безумие. — Я слышал, сегодня в саду ты снова смотрел на запад, — Кан медленно подошел ближе, его тяжелые шаги отдавались звоном в ушах Феликса. — Там, в стороне старой темницы, ничего не изменилось. Только камни и крысы. О ком ты тоскуешь, мой милый? — Ни о ком, господин, — голос Феликса сорвался. — Я лишь… смотрел на заходящее солнце. Удар пришелся по лицу мгновенно. Кольцо на руке мужа рассекло кожу на скуле, и по фарфоровой бледности потекла тонкая алая струйка. Феликс не вскрикнул — он давно разучился это делать. Слёзы жгли глаза, но он заставил себя не моргать. — Ты лжешь мне так же красиво, как поешь, — Кан схватил его за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Твой самурай гниет в сырости. Его черные ресницы давно покрылись пылью, а руки, которыми он смел касаться тебя, скованы цепями. Ты ведь об этом думаешь? Феликс молчал, чувствуя, как внутри всё выгорает. В памяти всплыл образ Хвана: его уверенная походка, блеск меча и тот короткий, запретный момент в маковом поле, когда мир казался общим на двоих. — Завтра к нам приедет посол из Цин, — Кан оттолкнул его, брезгливо вытирая руку о платок. — Если ты хоть раз дрогнешь или покажешь свою печаль, я прикажу принести тебе палец твоего самурая в шкатулке для украшений. Ты меня понял? — Да, господин, — прошептал Феликс, склоняясь до самого пола. Когда дверь за мужем закрылась, Феликс остался один в полумраке комнаты. Он коснулся раны на щеке. Кровь была теплой. Единственной живой вещью в этом мертвом доме. «Не увядай, сакуры цвет в саду», — пронеслось в голове обрывком старой песни. Он знал, что сегодня ночью снова не уснет. Ему будет казаться, что где-то далеко, за толстыми стенами темницы, Хёнджин зовет его по имени. И этот зов был сильнее любого страха, сильнее долга перед сыном, которого ему разрешали видеть лишь час в день под присмотром нянек.