Suppose This Is True (Предположим, это правда)

Это был один из тех вечеров, когда элегантность облачалась в форму дорогого одеколона — густого, мускусного, немного гнетущего. С террасы двенадцатого этажа отеля «Савой» Стамбул разворачивался в лабиринте янтарных огней, пронизанных беспокойными красными лучами транспорта. Босфор мерцал вдали, храня свои тайны. Внутри бархатные шторы окутывали комнату, заглушая даже звон бокалов. Люстры проливали свет, как теплый мед, на расшитые блестками платья, сшитые на заказ смокинги и аккуратные, едва заметные улыбки. Мерт стоял у высокого столика и перекатывал ножку бокала между пальцами, впитывая все это — мягкий шелест платьев, вежливый смех, вьющийся под тяжелыми духами. Но этот вечер был посвящен не ему, и, возможно, это помогало наслаждаться им. Это был праздник Лале Арсевен, признанной дивы сцены и экрана, которая наконец-то изложила свою жизнь на страницах мемуаров. Сама вечеринка представляла собой вихрь из театральных старожилов, политиков, надеющихся казаться культурными, редакторов глянцевых журналов и нескольких молодых актеров, охотящихся за фотографами. Однако сегодня Мерт почувствовал что-то новое. Не старую, острую потребность в одобрении, а тонкую тягу — внимание, наконец-то очищенное от жалости или снисходительности. Он пережил этот период: самоучка без образования, на которого косо смотрели пуристы из театральных школ, чей неотполированный акцент и нежелание сплетничать делали его аутсайдером. За спиной его называли безродным псом. А когда его первая девушка, амбициозная старлетка, обогнала его в славе — и так же эффектно бросила его ради коллеги по цеху, — шутки практически сочинялись сами собой. «Не смог угнаться за успешной женщиной», — прошептал кто-то однажды, не зная, что Мерт вошел в туалет прямо за ними. В тот вечер он очень медленно мыл руки, пытаясь отмыться от чего-то более глубокого, чем обычный пот. Его вторая любовь была еще хуже. Ей нравилось быть обожаемой, но себя она любила больше. Иногда на вечеринках он ловил ее взгляд, метавшийся по его коллегам, вычисляя, прощупывая возможности и границы дозволенного. В конце концов он стал третьим в дуэте, вежливо отступив в сторону, чтобы она могла заняться поисками лучших перспектив. Поэтому Мерт научился держать свое достоинство, как хорошо застегнутое пальто. Если люди и должны были обращать на него внимание, то только за его ремесло, а не за скандалы. И вот наконец это случилось. Его последний проект, лабиринт психологических монологов, которые могли бы показаться претенциозными менее успешным актерам, стал его триумфом. Критики пускали слюни. Коллеги-ветераны хвалили его на низких, изумленных тонах. Теперь, когда он входил в комнату, люди меняли позу. В первую очередь они улыбались.

***

От размышлений его отвлекла трель смеха на сцене. Одна из самых ярких гостей вечера, певица из кабаре, со сценическим именем Жужу ставшая судьей реалити-шоу, держала в руках фужер с шампанским. Голос ее звучал невнятно, явно перебравшая шампанского. — И конечно же, — хихикала она, размахивая бокалом в опасной близости от микрофона, — мы все знаем, как дорогая Лале впервые поднялась по лестнице — через окно спальни, если вы уловили мою мысль. Один заместитель министра — о, Лале, дорогая, не делай такое лицо! Это тоже талант! Публика зашумела, наполовину от скандала, наполовину от восторга. Мерт сохранял вежливую улыбку, хотя ему было смутно жаль Лале. Жужу ковыляла дальше, сбитая с толку собственным кульминационным моментом, перескакивая с истории на историю, пока кто-то не увел ее со сцены. К счастью, Эркан появился, как порыв свежего морского воздуха. — Она все еще рассказывает свои бредни незнакомцам? — шепнул он Мерту, широко и по-волчьи ухмыляясь. — Наверное завидно, она тоже была в этой очереди у кабинета, но видать ее исполнение не было столь эффектным. Не дотянула до собственных мемуаров. Мерт чуть не фыркнул. — Из-за тебя нас вышвырнут. — Хорошо, я умираю от голода. Эти канапе на вкус как камни сожаления, а за углом есть ларек с шаурмой. Эркан был из тех людей, которые заставляют все вокруг вибрировать от энергии. Его плечи только начали смягчаться с возрастом, а глаза были зоркими, как у человека, который всегда на две колкости впереди. Он похлопал Мерта по спине. — Вижу, ты все еще смиренно терпишь триумф славы. Это утомляет, насколько ты порядочный человек, хоть бы где-то устроил скандал. — Не обольщайся, — съехидничал Мерт. — Я потихоньку записываю всех обидчиков в тетрадку, потом всем все припомню. Может быть тоже в мемуарах. Эркан откинул голову и рассмеялся. — Наконец-то! С тобой будет интересно. Их прервала сама Лале Арсевен, ворвавшаяся в облаке слишком сладкого парфюма, с блестками на свету. — Мерт, дорогой! — ее голос обволакивал его имя, словно бархат. Она расцеловала его в обе щеки, задержавшись чуть дольше, чем это было вежливо. От ее дыхания исходил слабый запах аниса. — Ты был великолепен в той последней сцене. Ты сделал скорбь… притягательной. В следующем месяце обязательно загляните в мою маленькую виллу на побережье. Мы будем читать стихи и пить много вина. Прежде чем Мерт успел возразить, Эркан наклонился к ней с акульей ухмылкой. — Лале ханым, я бы пришел выпить твой погреб досуха, если бы ты только намекнула. Но тебе нужны только смазливые мальчики на твоих поэтических вечерах, а я так надеялся. Она рассмеялась, положив руку ему на грудь — жест, положивший конец всякой двусмысленности. — О, перестань. Вы оба придёте, или я буду ужасно недовольна. Но вскоре ее рука соскользнула с его плеча и легла на руку Эркана, направляя его к очередному скоплению гостей. Мерт слегка поклонился, извиняясь, и с легким весельем наблюдал, как они уходят. Снова один. Он всегда оказывался в таком положении, не так ли?

***

Он повернулся к бару, собираясь наполнить свой бокал, но замер. Девушка стояла у балконных дверей и смеялась над тем, что говорил пожилой мужчина. Ее волосы были заколоты в небрежный пучок, несколько свободных прядей ниспадали на шею — именно так, как он помнил. На какое-то нелепое, захватывающее дух мгновение ему показалось, что это Мина. Конечно же, это была не она. Он точно знал, где Мина находится сегодня вечером — не здесь. Но память была коварна. При виде этой незнакомки, откинувшей голову назад, с полуприкрытыми от восторга глазами, у него в груди что-то странно сжалось. Он познакомился с Миной на проекте, который все изменил для него, — том самом, который критики до сих пор называют «сектантским сериалом», наполовину восхищаясь, наполовину не понимая. Мине тогда было всего пятнадцать, и она сыграла роль его несовершеннолетней жены по сценарию, который был отчасти мрачной историей, отчасти дикой социальной критикой. Даже между дублями было очевидно, что она питает к нему искреннюю, наивную влюбленность. И это было видно всем. Мерт, который был на десять лет старше и уже был потрепан миром так, как она еще не могла себе представить, почувствовал отголосок чего-то более светлого. Он был бы лжецом, если бы отрицал это. Внимание Мины было чистым солнечным светом, согревающим давно остывшие места в его душе. Но он не был дураком — он старался никогда не размывать границы, всегда был осторожен, всегда профессионален. И все же он не раз ловил себя на мысли, что однажды ее красота будет просто ошеломляющей. Теперь же, когда он увидел эту девушку с такими же небрежно уложенными волосами, с таким же легким смехом, как у Мины, — это пробудило в нем что-то нежное. Не желание, конечно, но нежное желание мягкости, незамысловатого тепла. Одна только мысль об этом вызывала слабую, почти виноватую дрожь под ребрами. Было уже поздно. Ему нужно было уходить, пока меланхолия не поглотила сияние вечера. Мерт пробирался сквозь толпу, вежливо отказываясь от очередного бокала подплывающего официанта, пока снова не нашел Лале, чтобы поблагодарить ее за приглашение. Она прижалась к его щеке влажным щедрым поцелуем, оставив на ней аляповатый след красной помады. — Унеси с собой домой немного моего скандала, — поддразнила она. Он вышел в стамбульскую ночь с благодарным вздохом, одновременно буквальным и духовным. Воздух здесь был тяжелее, чем за городом, насыщен выхлопными газами и солью, но после благоухающего, удушливого отеля он казался удивительно чистым. Парковщик подъехал на его автомобиле — низком, скульптурном произведении автомобильного искусства, гладком и металлически-темном, таком, который гудит сдержанной мощью даже на холостом ходу. Он был взят во временное пользование благодаря спонсорской поддержке одного из люксовых брендов, что свидетельствовало о том, как далеко поднялась карьера Мерта. Глаза молодого портье почти незаметно расширились, но, отойдя в сторону, быстро вернулись к практичному нейтралитету. Его руки были слишком осторожны на руле, как будто он боялся испачкать кожаную обивку. Мерт лишь улыбнулся, кивнул и дал ему чаевые, которые отразились на лице молодого человека искренней благодарностью. Слава давала свои поблажки, подумал он, хотя и старался не задумываться о том, что все это значит на самом деле. Его мысли были заняты мелкими хлопотами — завтрашней примеркой костюмов, сценарием, который нужно было пересмотреть. Свернув на свою улицу, он нажал на пульт от гаража. Ворота вздрогнули, скрипнули и застряли на полпути. — Ради Бога… — пробормотал он, убавляя громкость музыки. Он уже дважды менял батарейки. Вероятно, весь механизм нуждался в проверке. Он вышел из машины, ботинки заскрипели по гравию, и стал возиться с ручным замком. Когда он наконец заставил ворота снова двигаться, то повернул обратно к машине — и чуть не столкнулся с мужчиной. — Привет, братишка, — сказал незнакомец. У него было грубое, изъеденное городом лицо, впалые щеки и запавшие глаза, говорившие о множестве бессонных ночей. — Огонька не найдется? В горле у Мерта пересохло, но он вежливо кивнул и стал рыться в кармане. — Конечно. Поздновато для прогулки, не так ли? — А, чё поделаешь? — пожал плечами мужчина, глубоко затягиваясь сигаретой, как только она загорелась. Из его ноздрей повалил дым. — Моя благоверная выгнала меня из-за какого-то дурацкого спора. Видите ли я забыл день рождение ее тупой мамаши, будто мне есть дело до этой ведьмы. Я даже не успел захватить сигареты. Он не был похож на человека, живущего в этом богатом и тихом районе. Мерт смутно помнил, что дом в дальнем конце недавно сменил владельца. — Что ж, добро пожаловать на улицу. Если увидите госпожу Рабию через два дома, будьте вежливы — она все про всех знает. Мужчина усмехнулся, неровные зубы. — Конечно, братишка. Спасибо за огонек. Мерт кивнул, наконец-то освободившись, и скользнул обратно в машину. Мужчина остался на тротуаре, наблюдая за ним с нейтральным, нечитаемым выражением лица, пока дверь гаража окончательно не закрылась. Внутри дома было прохладно и все еще слабо пахло лаком и лимонным маслом, оставшимся после уборки. Мерт положил ключи и куртку, чувствуя, как усталость пробирает его до костей. Завтра предстоял еще один день переговоров, примерок, встреч — яркие огни его триумфа все еще пылали. Но сейчас он хотел лишь горячего душа и мягких, всепрощающих объятий своей постели.

***

Мир приветствовал его ароматом жасмина и теплых простыней. Какое-то время Мерт лежал совершенно неподвижно, с полуприкрытыми глазами, позволяя мягкому ритму чужого дыхания погрузить его в сладость, настолько полную, что это было почти болезненно. Рядом с ним, свернувшись клубочком, спала Мина, подложив одну руку под щеку, а другой защищая мягкий подъем живота. Сквозь льняные занавески пробивался рассвет, ловя распущенные пряди ее волос. Беременна. Уже три месяца — или очень близко. Иногда он все еще любовался ею, и в груди у него сжималось что-то яркое и хрупкое. Он протянул руку и положил ладонь на изгиб ее талии, ощущая ровное тепло ее тела. Мина зашевелилась, нахмурила брови, но потом подняла ресницы и поймала его взгляд. По ее лицу расплылась медленная улыбка, сонная, но восхищенная, словно она открывала его для себя заново. — Доброе утро, скандал всей моей жизни, — пробормотала она хриплым от сна голосом. Он негромко рассмеялся. — Нам нужно поговорить о твоих прозвищах, прошло время, когда мы были скандальными, теперь мы почетная женатая пара. — Никогда. Я нахожу твои страхи очень забавными. Особенно когда, тебя обвиняют в моем соблазнении, — она придвинулась ближе и прижалась к его плечу. — Тебе было весело прошлой ночью? Или это были скучные речи и актрисы, пытающиеся заманить тебя на дачи? — Такое было только один раз, — сказал он, усмехнувшись про себя. — Я героически отказался. Она наклонила голову и поцеловала его, нежно и долго. Он почувствовал вкус мяты и меда — должно быть, она съела пастилу перед тем, как заснуть. Ее рука скользнула к его челюсти, большой палец провел по небольшой щетине, задерживаясь на ней, словно фиксируя каждое изменение. — От тебя пахнет шампанским и сплетнями, — поддразнила она, отстраняясь. — Это твоя вина. Ты поощряешь все мои худшие привычки. — Ну, ты поощряешь мои. Я уверена, что все это… — она указала жестом на свой округлившийся живот. — Началось с твоей абсолютно возмутительной вещи, ты родился, и ворвался в мою жизнь своими красивыми руками и милой улыбкой. Меня было не оторвать от тебя. Он рассмеялся, прижался лбом к ее лбу, чувствуя себя совершенно, безмерно счастливым.

***

Позже они вдвоем двигались по дому в той легкой хореографии, которая свойственна давно знакомым людям. Мина стояла у стойки и резала огурцы, на ней была одна из его рубашек, доходившая ей почти до колен. Она слегка приоткрывала шею, обнажая склон одного плеча, и Мерт не мог оторвать взгляд от нежной кожи, которую он целовал всего несколько минут назад. Она поймала его взгляд, закатила глаза и швырнула в него ломтик огурца. Он отскочил от его груди и упал на пол, где он, драматически обидевшись, поднял его. — Нападение с едой. Это — сплошное издевательство, над святостью брака, — пробурчал он, все равно засовывая огурец в рот. — Вот что ты получаешь за то, что пялишься на меня, как волк. Это приготовление завтрака, а не бурлеск. Он лишь ухмыльнулся и переместился, чтобы зажать ее между стойкой и своим телом. Мина издала небольшой писк протеста, перешедший в смех, когда он прижался к ее шее, вдыхая ее запах — чистую, освещенную солнцем смесь мыла и женщины и слабый оттенок пота. Он с шокирующей силой осознал, как сильно ему это нравится — эта яркая нормальность, эта игривая телесность, которая так и норовила зажечь что-то в глубине его живота. Она повернулась в его объятиях, чтобы полностью встретиться с ним взглядом, щеки ее порозовели. Ее руки скользнули по его талии под футболкой, теплые и немного собственнические. — Знаешь, — сказала она, уже тише, — однажды тебе придется объяснять нашему ребенку, почему ты такой ласковый перед завтраком. — Очень просто. Я просто обвиню тебя. Ты здесь самая опасная, привлекательная и … Она рассмеялась и наклонилась, чтобы поцеловать его снова, медленно и томно, с привкусом мяты и огурцов. Когда они наконец отстранились друг от друга, она прижалась лбом к его груди и вздохнула так, словно все в мире было хорошо. И Мерт — боги, он тоже это чувствовал. В каждом дюйме его кожи, в каждом медленном ударе сердца. Только позже, после того как Мина отправила его на поиски утренней газеты, обнаружилась самая незначительная неточность. Ключей от дома не было на их маленьком крючке. Его рука замерла на этом месте, и по позвоночнику поползли слабые мурашки. И тут из кухни донесся бодрый голос Мины: — Если ты ищешь свои ключи, то вчера вечером я положила их на комод. Я споткнулась о них в темноте, когда искала чем перекусить. Он выдохнул и чуть не рассмеялся про себя. Конечно. Ничего страшного — просто он был рассеян, а она раздражена. И все же, когда он нагнулся, чтобы поднять газету у двери, по его плечам пробежала мелкая дрожь. Она исчезла прежде, чем он успел ее определить.

***

Несколько минут спустя они рука об руку вышли в светлый сад. Утреннее солнце начало мягко опускаться на траву, донося до них слабый аромат земли и лаванды. Пчелы лениво прокладывали узоры между цветочными бутонами. На Мине уже был нежно-голубой сарафан, свободно облегающий ее растущий живот. Ее волосы снова были закручены — всегда немного неровные, с выбивающимися прядями, которые он любил заправлять обратно. Она остановилась у кустов роз, нахмурившись в насмешливой строгости. — Посмотри на эти заросли, — выругалась она. — Ты все время обещаешь их подстричь, а потом забываешь. — Это чистой воды клевета на мужа. Я ждал, когда они достигнут пика романтического зарастания. Это добавляет характера. — Ах, вот оно что? — она наклонилась к кроваво-красному цветку, вдохнула, затем повернулась и улыбнулась ему, ее глаза были почти озорными. — Если я потом найду колючки на простынях, это ты встанешь, чтобы разобраться с ними. Он подошел к ней настолько близко, что ее юбки задевали его ноги, и обхватил руками ее талию. — Если я обнаружу что-нибудь в нашей постели, обещаю тщательно разобраться с этим. Мина слегка толкнула его, щеки покраснели. — Прекрати развращать мать своего ребенка средь бела дня. Но на самом деле она это не имела в виду — ее ухмылка выдала ее, особенно когда она позволила ему притянуть ее к себе, прижимаясь всем телом к его телу. Они стояли так долгое время, руки Мины переместились на его плечи, а пальцы лениво поглаживали затылок. Солнечные лучи, казалось, оседали вокруг них, окутывая их маленький уединенный мир приятной золотистой тишиной. Они медленно шли по садовой дорожке, Мина обнимала его за плечи, а ее рука легонько лежала на его локте. Теплый ветерок трепал ее юбку и играл с прядями ее волос. — Что-то ты притих, — поддразнила она, слегка сжав его руку. — Несомненно, замышляешь что-то скандальное. — Всегда, — сказал он, а затем сделал паузу. — На самом деле… Я просто думал о том, насколько невозможным все это кажется. Ее улыбка смягчилась. — Нас, то есть? Он только кивнул, сглатывая внезапно нахлынувшую нежность, которая была почти неловкой в своей силе. Он снова увидел ее, четкую, как катушка, разматывающаяся у него перед глазами: Мина, много лет назад, сидящая за маленьким столиком в тусклом кафе и смеющаяся над тем, что он сказал. На ней была тонкая белая блузка, вырез которой чуть приоткрывался при движении. Пальцы ее рук играли с краем бокала, размазывая по дереву маленькие полумесяцы влаги. Когда он потянулся, чтобы остановить ее беспокойную руку, ее глаза метнулись к нему — широкие, испуганные, а затем растаяли. Воспоминание вспыхнуло ярким, болезненно-сладким светом. От соприкосновения ее костяшек с его костяшками по позвоночнику пробежала дрожь, а кожа сразу же натянулась. Еще одна промелькнувшая картинка: Мина прижимает его спиной к двери в ее квартиру, ее губы впиваются в его губы, голодные и настоятельные. Ее руки в его волосах, потянувшие его за волосы, чтобы вырвать из его горла рваный стон. Он вслепую тащил ее по комнате, сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот разорвется, они вдвоем возились с пуговицами и застежками, словно это был вопрос жизни и смерти. Когда он наконец погрузился в нее, это не было нежностью. Это было отчаянное, почти жестокое подтверждение того, что они настоящие, что у них все может быть, что она хочет его с такой же яростной потребностью. Потом — солнце и мягкий лен, фонари, расставленные по двору, смех, поднимающийся вокруг них, как пузырьки. Мина стояла напротив него, в белых сандалиях на теплых камнях, ее платье цвета слоновой кости облегало изгиб бедер, волосы спутались от ветерка, который то и дело подхватывал их, прижимая к щеке. Она улыбалась ему сквозь слезы, когда они обменивались клятвами, и голос сорвался на последней строчке. Когда он поцеловал ее, ее губы раскрылись, словно она изголодалась по нему, и он притянул ее к себе так близко, что чуть не помял хрупкие цветы, вплетенные в ее волосы. В ту ночь они ускользнули от гостей, нашли тенистый уголок в саду, где Мина прижала его спиной к шершавому камню, задрала юбки и со вздохом, похожим на всхлип, опустилась на него. Ее дыхание снова и снова срывалось на его имя, ногти впивались в его плечи, они качались вдвоем под слабым светом фонаря, и мир сузился до жара и ударов сердец. Он вернулся к действительности с мелкой дрожью. Мина все еще прижималась к его боку, напевая какую-то пустую мелодию под нос, совершенно довольная. Ее рука крепко сжала его руку, прижимая к себе. — Ты сегодня странно рассеянный, — сказала она, улыбаясь ему, хотя в ее глазах читался слабый вопрос. — Просто… считаю свои блага, — пробормотал он и наклонил голову, чтобы поцеловать ее в висок. Ее ответный вздох был тихим и удовлетворенным, а тело прижалось ближе.

***

Остаток утра прошел в легкой дрёме. После солнечной прогулки и игривого препирательства по поводу роз они оделись и отправились на плановый визит к врачу Мины. Мина не любила такие приемы — она дала это понять с самого начала. Если бы не очевидная необходимость беременности, она бы с радостью объявила бойкот всей медицинской профессии. Каждый раз, выходя из кабинета, она хмурилась, и лишь когда Мерт обнимал ее за плечи и целовал волосы, хмурый взгляд исчезал. — Все в порядке? — спросил он, когда они снова вышли на весенний воздух. Мина закатила глаза. — Совершенно нудно. А значит, все прекрасно. Но я ненавижу, когда меня прощупывают и измеряют. Я не дыня на рынке. Он рассмеялся и нежно сжал ее. — Ты еще не настолько круглая, чтобы быть дыней. Это принесло ему шлепок по груди, а затем мягкую, заговорщическую улыбку. И он отвез ее туда, куда всегда ездил после таких приемов: в спа-салон, расположенный в новом стеклянном здании за пределами города. Была еще ранняя весна, дул резкий ветер, но внутри были огромные бассейны, освещенные солнцем, эвкалиптовый пар, тихие уголки, где Мина могла закрыть глаза и притвориться, что мир остановился ради ее комфорта. Она обожала эти места, всегда кидалась записываться на скрабы, массажи и маленькие процедуры, которые он не мог выговорить. Сейчас, конечно, половина меню была под запретом из-за ребенка, но воображение Мины не имело таких ограничений. — Ты, — сказала она, когда они остановились на подъездной дорожке, роясь в своей огромной сумке в поисках неизвестно чего, — записан со мной на массаж лица. Мне все равно, если ты слишком мужественен для этого. Твое лицо — общественное достояние, и я не допущу, чтобы через полгода оно выглядело как сухая шкура. Твоя многолетняя дурная привычка курить не способствовала выработке коллагена в коже. Мерт фыркнул. — Твоя забота о моем тщеславии просто трогательна. — Дело не в тщеславии. Речь идет о стандартах. И о будущем твоей кожи. И о том, что мне нравится прикасаться к тебе, не рискуя получить порез о твою челюсть. У ворот их дома Мерт был вынужден остановиться. Механизм заглох на полпути — снова. Он тихо выругался, постучал по пульту сильнее, чем нужно, и посмотрел в зеркала. Мастер клялся и уверял, что все в порядке. Мина тем временем проверяла кошачьи миски сквозь входную дверь. — Афи, Зет! Кис-кис, — позвала она, а затем заметила маленького терьера Санни, который в восторге рысил вокруг ее ног. — Ты поедешь с нами, маленький хулиган. Мерт откинулся назад, потирая лоб. Легкая головная боль в висках давала о себе знать все утро. А потом он почувствовал — взгляд. Когда он поднял голову, новый сосед стоял в конце дорожки. Мужчина выглядел худощавее, чем в прошлый раз, лицо впалое, одежда неловко висит на узких плечах. Под его ногтями виднелась грязь. И его глаза — темные, с нависшим веком и фиолетовыми подтеками — были устремлены не на Мерта. Они были устремлены на Мину. Хищные, неторопливые, впивающиеся в нее с ленивым высокомерием, от которого у Мерта пересохло во рту. — Братишка… у тебя для меня найдется сигаретка? — пробурчал мужчина, почесывая горло. Его губы были сухими и потрескавшимися. Мерт сохранял нейтральное выражение лица, роясь в бардачке. С тех пор как Мина забеременела, он стал меньше курить. Она не переносила даже слабый запах, исходящий от него. Тем не менее он нашел смятую пачку, вытряхнул из нее сигарету и предложил ее через окно, не встречаясь с мужчиной взглядом. Сосед взял ее, но не ушел. Его взгляд вернулся к Мине, словно пробуя что-то на вкус. Мерт крепче вцепился в руль, большой палец побелел. Мина, почувствовав изменение в воздухе, быстро скользнула на пассажирское сиденье и негромко позвала: — Пойдем, а то опоздаем на запись. — Да, — Мерт принужденно улыбнулся и кивнул соседу в пренебрежительном полу салюте. — Бывай. Выехав за ворота — наконец-то, — он рискнул взглянуть в зеркало. Мужчина все еще стоял там, с болтающейся между пальцами сигаретой, наблюдая за удаляющейся машиной, и по его лицу расползалась улыбка. Пульс Мерта неприятно заколотился. Он сказал себе, что ничего страшного. Просто усталый разум и инстинкты самозащиты. Спа-салон ждал, Мина мурлыкала рядом с ним, Санни свернулась калачиком на заднем сиденье. Все было хорошо. Даже идеально.