Suppose This Is True (Предположим, это правда)

Третий раз, когда он проснулся, показался ему почти ошибкой. Его тело болело во всех местах, где только могло болеть, и во многих, о которых он раньше и не думал. Каждый неглубокий вздох все еще пронзал его ребра, но боль теперь была тупее, скорее похожая на скрежещущую ломоту, чем на острый стекло. Это было лучшее, что он мог сказать — если ему не стало хуже, то, по-видимому, это был прогресс. Рядом раздался звук, который зацепился за края его блуждающего сознания. Тихий, сдавленный всхлип. Его глаза медленно проследили по комнате, веки были тяжелыми. В дальнем углу сидела его мать, но не такая, какой она была на его дне рождения, оживленная и румяная, дразнящая Мину и суетящаяся вокруг еды. Эта женщина была маленькой и бледной, как будто половина ее тела была иссушена. Ее плечи дрожали при каждом тихом вздохе. Ее руки сжимались на коленях, как будто она пыталась выжать из них воду. Когда она наконец поняла, что он проснулся, она с трудом поднялась и подошла к нему. Ее лицо еще больше сморщилось, глаза покраснели, кожа на скулах натянулась так, что она выглядела на десять лет старше. Она попыталась взять себя в руки, вытерев щеки и сжав губы в дрожащую линию. Но слезы все равно текли, горячие и неудержимые. Она наклонилась и поцеловала его руку, слезы мгновенно впитались в его кожу. Ее губы произносили череду обрывочных молитв — благодарили Бога за то, что он жив. Он хотел поднять руку, чтобы погладить ее волосы, но у него не было сил. Он попытался сказать что-нибудь, чтобы успокоить ее, но из его горла вырвался только хриплый звук. Она кивнула, как будто поняла, и слезы скатились с ее подбородка на его одеяло. Здесь не было врача. Не было медсестры с картами. Только его мать, одновременно скорбящая и благодарная. Ему потребовались все силы, чтобы набрать достаточно воздуха, чтобы снова заговорить. Его горло с трудом произносило слова, хриплые и едва слышные. — Мина… где Мина? Они ее тоже сюда привезли? Глаза его матери расширились. Ее рот слегка приоткрылся, затем резко закрылся. По ее лицу промелькнуло что-то — замешательство, тревога, что-то опасно близкое к ужасу. Паника поднялась в нем так быстро, что ему показалось, что он его сейчас стошнит. Он попробовал снова, голос его дрожал. — Мама, пожалуйста. Мина — с ней все в порядке? А ребенок? Скажи мне! Ее рот снова открылся, но на этот раз ничего не вышло. Она просто смотрела на него, беспомощная и потрясенная. Этого было достаточно. Мерт попытался сесть. Его тело мгновенно взбунтовалось, боль пронзила грудь и плечо, в глазах заиграли красные точки. Аппараты начали издавать неровные, беспорядочные звуки. Мать испуганно вскрикнула, потянулась, как будто хотела его остановить, но тут же отдернула руки, беспомощно шевеля ими. Медсестра, которая была здесь раньше, ворвалась в комнату. Она посмотрела на светящиеся индикаторы, затем на искаженное выражение лица Мерта, а потом быстро, но осторожно уложила его обратно на кровать. — Шшш, бейефенди, пожалуйста, не двигайтесь. Вам не следовало давать такое количество успокоительных, ваша голова должна быть ясной. Ее голос стал мягче, как будто она разговаривала с испуганным ребенком. — Врач скоро придет. Он расскажет вам все о вашей жене. Но сейчас вы должны успокоиться. Ваше тело еще не готово к этому. Он позволил ей уложить себя. В комнате было слишком ярко и шумно, лицо матери было размыто слезами. Сердце билось так сильно, что больно стучало о сломанные ребра. Последнее, что он увидел, прежде чем закрыл глаза, было выражение лица матери — широко раскрытые глаза, полные растерянности и паники, как будто она смотрела на незнакомца. Затем все снова погрузилось в темноту, оставив лишь эхо ее прерывистого дыхания и слабые, испуганные удары его собственного сердца.

***

Дни в больнице сливались в одно длинное, бледное пятно флуоресцентного света, равномерного пульса кардиомониторов и тихого гудения голосов за дверью. Мерт лежал почти неподвижно, слишком измученный, чтобы делать что-либо еще, а медсестры тихонько суетились вокруг него. К счастью, его ноги остались невредимыми. Ежедневно их обматывали толстыми компрессионными чулками, белыми на фоне его оливковой кожи, чтобы предотвратить образование тромбов. Иногда медсестра поднимала одну ногу, осторожно сгибая и разгибая ее, чтобы кровь продолжала циркулировать. Остальные части тела — те, которые имели значение — казались сломанными механизмами. Его правая рука была мертвым грузом в жесткой скобе, ребра все еще горели при каждом вздохе, а внутри живота было такое ощущение, будто кто-то набил его шишками. Они осторожно переворачивали его, чтобы обтереть теплыми полотенцами. В первый раз он чуть не заплакал от стыда и боли — две медсестры тихо разговаривали, переворачивая его на бок, а он кусал губу, чтобы не стонать. Одна меняла простыни под ним, другая вытирала его кожу долгими, ловкими движениями, бормоча извинения, когда он морщился от боли. Иногда они использовали небольшой портативный ультразвуковой аппарат, проверяя изменения в заживающих гематомах. Один или два раза приходил лаборант, чтобы взять еще кровь, завязывая ему руку опытными руками и ведя небольшую беседу, на которую он едва мог ответить. Мерт считал каждый час по этим визитам. Каждый раз, когда открывалась дверь, надежда вспыхивала глупо и ярко. Может быть, это будет Мина — смеющаяся, ругающая, требующая объяснений, почему он не побрился. Может быть, она принесет маленький пластиковый стаканчик с фруктами, как она делала, когда он работал на долгих съемках. Но это всегда были только медсестры, только проверки. Врач, Айдин, заходил ежедневно, иногда дважды. Он проводил небольшие неврологические тесты, светил Мерту в глаза, просил его следить за движущейся ручкой. Заставлял его коснуться пальцем носа, а затем протянутой руки Айдина. Он всегда задавал вопросы, вставляя их осторожно, как будто надеясь поймать Мерта на ошибке. «Ты знаешь, какой сейчас год? » «Кто нынешний президент? » «Когда твой день рождения? » Мерт отвечал на все вопросы, в основном правильно, хотя иногда все еще сбивался с толку, когда дело касалось дат. Но каждый раз он также спрашивал, с трудом сдерживая голос: — Когда я смогу увидеть Мину? Кто-нибудь с ней разговаривал? С ребенком все в порядке? Айдин серьезно кивал, сжимая здоровое плечо Мерта. — Твою жену после инцидента увезли в другое учреждение — ближе к ее акушерской команде, чтобы убедиться, что с ребенком все в порядке. Поэтому она не может тебя навестить. Но она тоже в стабильном состоянии, Мерт. Вы оба пережили нечто невозможное. Как только ты окрепнешь, я организую ее перевод сюда. Или твою перевод туда. Но тебе нужно продолжать сотрудничать — с физиотерапевтом, с диетологом, и больше отдыхать. После таких разговоров Мерт смотрел в потолок, и слезы наполняли его глаза. Что-то внутри него болезненно скручивало. Не то чтобы он не хотел верить врачу, но все это казалось слишком идеальным. Слишком отрепетированным. В его голове крутились жестокие мысли. А что, если они говорят ему это только для того, чтобы он не сдался? Что, если Мина не выжила, или ребенок умер, и они тянут время, пока он не станет достаточно стабильным, чтобы вынести правду? Поздно ночью, когда коридоры были темными, а звуки тихими, эти мысли становились острыми как зубы. Он шептал в темноту: — Держись, Мина. Просто держись ради меня. Я приду за тобой. Не позволяй им удержать тебя. Два раза в день санитар приходил, чтобы провести легкие упражнения на подвижность его онемевшей руки. Они медленно двигали ее в суставе, объясняя, что это предотвратит его окоченение. Мерт смотрел на это безразлично, сжав челюсти от унижения и горя. Однажды санитар поднял глаза и попытался его успокоить: — Это временно, бейефенди. Ваш нерв просто парализован. Он восстановится. Но эти слова звучали неубедительно. Все звучало неубедительно по сравнению с голосом Мины. Однажды утром, когда медсестра обтирала ему спину и напевала под нос поп-песню, Мерт закрыл глаза и представил, как Мина сидит у изножья кровати и смеется над его привередливостью. Он представил ее распущенные волосы, округлившийся живот под одной из его старых рубашек, ее руку, защищающую их сына. Он так сильно цеплялся за это видение, что ему было больно. Он не позволил бы себе его лишиться. Даже если бы все врачи мира пытались убедить его в обратном.

***

Недели пролетали, как вода, стекающая с его рук. Каждый день приносил небольшие унижения — обтирание в постели, забор крови, медсестра, поднимающая и сгибающая его бесполезную правую руку — и Мерт терпел все это с тихим отчаянием человека, цепляющегося за обещание, которое видел только он. Врачи казались довольными. Его ребра срастались хорошо, синяки на органах исчезали, и даже травма головы, по их словам, заживала лучше, чем ожидалось. Они по-прежнему говорили о длительной реабилитации его руки, но во всем остальном, судя по их осторожным врачебным интонациям, были оптимистичны. Это не помогало ему избавиться от чувства пустоты внутри. Каждый день он спрашивал. Где Мина? Когда она сможет прийти? Почему она еще не ворвалась, требуя ухаживать за ним, ругая врачей за то, что они позволили ему выглядеть таким небритым и худым? Они всегда отвечали одно и то же: она восстанавливается в другом месте, ребенку необходимо специальное наблюдение, скоро, скоро. Скоро начало казаться ложью. Однажды днем он не выдержал. Молодая медсестра меняла ему повязку мягкими руками, в третий раз объясняя, как важно пока не напрягаться, когда что-то в нем просто взорвалось. — Хватит относиться ко мне, как к стеклянной кукле! — его голос дрогнул, стал хриплым и грубым. — Я хочу свою жену! Я хочу, чтобы Мина была здесь. Я хочу своего сына… Почему вы все не даете мне их увидеть? Что с вами не так? Медсестра побледнела, руки ее отдернулись. — Господин Языджыоглу, пожалуйста, вы все еще… — Все еще что? — его сердце болезненно колотилось, пот холодный струился по лицу. — Все еще настолько покалечен, что думаете, можете продолжать мне лгать? Где Мина? Приведите ее ко мне, или я клянусь… Он даже не знал, чем угрожал. Слова застряли у него во рту, сменившись прерывистым дыханием. Вечером пришел второй врач. Невысокий, круглый, с залысинами и яркими глазами, которые слишком пристально смотрели на Мерта. Он представился просто как доктор Халил, спросил о боли, аппетите, задумчиво кивая. Но потом вопросы стали страннее. «Как долго вы женаты на Мине?» «Где вы познакомились?» «А ваша мать — как часто вы ее видите? Она живет поблизости?» Мерт отвечал, иногда запинаясь. Даты смешивались, точный год свадьбы ускользал от него. Но он продолжал искать детали — как Мина спала, обхватив его одной ногой, как она красила ногти на ногах в нелепые цвета весной, как его мать ее обожала. Что-то в манере, с которой доктор записывал ответы, заставляло его сердце сжиматься. Мать теперь навещала его чаще. Она сидела у его постели, держа его руку хрупким захватом, гладила его волосы дрожащими пальцами. Но она казалась слегка напуганной — ее глаза бегали, когда он говорил о Мине, ее улыбка всегда была натянутой. — Мама, ты была у нее, да? — умолял он в один из дней, сжимая ее руку. — Ты сказала, что была. С ней все в порядке? Скажи, что с ней все в порядке. Мать сглотнула, глаза ее наполнились слезами. — Да, сынок. С ней… с ней все в порядке. Я была у нее вчера. Завтра она приедет сюда, обещаю. Его наполнило такое сильное облегчение, что он чуть не заплакал. — Спасибо. Спасибо, мама. Я не могу… Я иногда не могу дышать без нее. На следующий день в его палату принесли еще стулья. Первыми вошли Бурак и Джан, бледные и изможденные. Они пытались шутить с ним, вспоминать старые съемки, ночи, проведенные в Кадыкёй в пьяном угаре, но их смех был натянутым, а глаза постоянно бегали к двери. Затем она снова открылась, и вошла Мина. Она казалась какой-то маленькой, ссутулившись, с широко раскрытыми глазами. На ней были простые джинсы и кремовый свитер — не те струящиеся платья для беременных, которые он помнил, — а волосы были просто убраны назад, как будто она не удосужилась посмотреть в зеркало. Но это была она. Его сердце чуть не выскочило из груди. — Мина, — прошептал он. Слёзы затуманили всё. — Боже, наконец-то… подойди, пожалуйста… Она колебалась, сначала посмотрев на его мать, затем на Бурака и Джана, как будто молча прося их о чем-то. Затем она пересекла небольшое пространство до его кровати. Ее улыбка была разбитой, дрожащей по краям. Он протянул к ней свою здоровую руку. Она позволила ему взять ее руку, ее пальцы были холодными в его руке. Он притянул ее ближе, прижался губами к ее суставам, затем к запястью, вдыхая ее запах, как будто хотел вдохнуть ее прямо в легкие. — Я так по тебе скучал, — прошептал он. — Они все лгали, говоря, что ты где-то еще. Но теперь ты здесь. А ребенок — вы оба в порядке? Скажи, что вы в порядке. Ее глаза мгновенно наполнились слезами. Она прикрыла рот свободной рукой, плечи ее дрожали от беззвучных рыданий. — Мерт… — ее голос дрогнул. — Конечно. Конечно, мы в порядке. Она не смотрела ему в глаза, когда говорила это. Его мать теперь плакала навзрыд открыто. Бурак провел рукой по лицу и отвернулся, а Джан яростно сжимал челюсти, уставившись в пол. Мерт крепче сжал руку Мины. — Я скоро поправлюсь. Обещаю. И тогда мы поедем в Анталью, как ты хотела. Или куда угодно. Я сделаю все, что угодно. Просто… ты мне нужна. Ты мне так нужна. Она кивнула, криво улыбнулась, затем наклонилась и поцеловала его в лоб сухим, дрожащим поцелуем. — Я знаю, Мерт. Я знаю. Но ее прикосновение показалось ему неправильным. Слишком осторожным, слишком вымученным. А когда она отстранилась, взгляд, который она бросила на его мать, был настолько испуганным, что у него аж желчь подступила к горлу. Что-то внутри него начало разваливаться. Он все равно продолжал держать ее за руку, цепляясь за нее, как утопающий. Если он отпустит ее, он боялся, что она исчезнет навсегда.

***

Еще дни пролетали тихо и незаметно, и Мерт не мог понять, как они проходят. Каждый день состоял из мелких, механических ритуалов — медсестры поправляли его корсет, осторожно поворачивали его, чтобы протереть кожу, лаборант наносил холодный гель на его ребра, чтобы наблюдать за тенями, появляющимися на маленьком экране ультразвукового аппарата. Он лежал неподвижно, наблюдая за игрой света на потолке. Врачи казались довольными, шепча, что его травмы заживают хорошо, что со временем он, вероятно, полностью выздоровеет. Они говорили это, как будто это была очевидная хорошая новость, не осознавая, что его ум начал задаваться мрачными вопросами, из-за которых простое выздоровление казалось почти несущественным. Ведь если все действительно было в порядке, почему Мину так тщательно держали подальше? Его мать навещала его почти каждый день, всегда выглядя уставшей, всегда прикасаясь к нему, как будто хотела убедиться, что он действительно живой. Но иногда, когда он говорил слишком откровенно — рассказывал ей, как Мина обещала принести ребенка завтра, как он не может дождаться, чтобы наконец подержать своего сына на руках — ее рот дергался, а глаза отводились в сторону. — Конечно, — говорила она, гладя его по волосам, слегка дрожащей рукой. — Конечно, сынок. А теперь просто отдыхай. Позволь себе выздороветь. Мина приходила часто, всегда днем, но никогда не оставалась так долго, как ему было нужно. Она входила в комнату с осторожной улыбкой, глазами, сияющими так, что казалось, будто она их заставляет. Но потом он протягивал к ней руку, и она сразу смягчалась, садясь рядом на край кровати. Его здоровая рука обнимала ее за талию, мягко притягивая к себе, чтобы он мог прижать губы к ее шее и вдохнуть ее запах. — Скучал по тебе, — шептал он каждый раз, голос его был хриплым. — Невыносимо, когда тебя нет рядом. Я все время думаю, что что-то случится и я больше никогда тебя не увижу. Ее пальцы запутались в его волосах. — Не говори так. Я же здесь, разве нет? Она позволяла ему целовать ее, позволяла ему держать ее слишком долго, его большой палец скользил по ее ребрам или по мягкому изгибу ее бока, где в другие дни их ребенок прижимался своими маленькими ножками. Иногда она слегка дрожала, от нежности или от напряжения, он не мог понять. Когда он настаивал: — Почему они не позволяют тебе остаться на ночь? Ты моя жена. Любая больница должна это понимать, — она только вздыхала и прижималась лбом к его лбу. — Такова политика больницы, — шептала она. — И я все равно должна быть там, рядом с ним. Он еще очень маленький, Мерт. Ты знаешь, как он во мне нуждается. Это на время успокоило его. Но на следующий день он снова начинал, и его грудь сжимала тоска. — Когда ты принесешь его? Ты обещала. Я хочу увидеть его своими глазами. Мне нужно это. Она колебалась, слегка сжимая его руку. — Скоро. Он просто… еще очень слабый. Ты же знаешь. Но скоро. Обещаю тебе. Иногда, когда она уходила, он замечал, как она задерживалась у двери, обмениваясь тихими, напряженными словами с его матерью или с Бураком и Джаном, когда они приходили навестить его. Все трое смотрели на него так, что ему становилось тяжело, он чувствовал неуверенность. Он не мог понять, что они все скрывают — боятся ли они, что что-то ужасное сломает его, или просто испытывают естественное напряжение, видя его таким, полуразрушенным в больничной койке, все еще слишком слабым, чтобы встать. Даже то, как второй врач иногда расспрашивал его — задавая осторожные вопросы о том, когда он и Мина поженились, как давно родился ребенок, в каком году они переехали в этот дом — могло быть обычной проверкой после черепно-мозговой травмы. Или они могли означать что-то другое. Ночью он долго не мог заснуть после того, как Мина уходила, а слабый свет уличных фонарей, проникающий через жалюзи, рисовал линии на потолке. Иногда ему казалось, что он слышит ее голос из коридора, тихий и низкий, как будто она спрашивала медсестер, когда она сможет снова прийти. Иногда ему казалось, что он слышит тонкий плач ребенка в конце коридора. Он говорил себе, что это реальность. Что скоро, когда он станет сильнее, его отвезут в светлую детскую комнату и положат ему на руки сына, теплого и извивающегося, с крошечными ручками, которые будут сжимать его палец. Что Мина будет стоять рядом с ним, улыбаясь той уставшей, сияющей улыбкой, которую он любил больше всего, и все наконец-то снова станет цельным. Так должно было быть. Потому что все остальное было просто слишком ужасно, чтобы допустить.