Suppose This Is True (Предположим, это правда)

Прошло более трех недель. На первый взгляд, Мерт и Мина погрузились в хрупкий ритм, но это был ритм, навязанный ее новой фобией. Мина больше не хотела выходить на улицу. Сама мысль об открытом пространстве, тротуарах, дверях и возможности новой встречи давила на ее грудь, как тяжелый груз. Поездка в полицейский участок стала переломным моментом. Резкий свет люминесцентных ламп, непрерывный поток вопросов, дрожание в ее голосе, когда она повторяла детали — все это оставило ее измученной, опустошенной. С тех пор внешний мир стал для нее врагом. Мерт принял это, хотя это ущемило его гордость. Он хотел, чтобы она была в безопасности, даже если это означало стены и задернутые шторы. Но ее отец не мог этого вынести. Как-то вечером, когда семья Демирташ собралась в его гостиной, слова ее отца пронзили как осколки стекла. — Она моя дочь, а не твоя жена. Ты не имеешь права вмешиваться в ее дела и нести за нее ответственность. Не вмешивайся наши семейные дела. Мерт сжал челюсти, не желая отвечать. Он знал, что гнев мужчины был вызван страхом, но все равно это было неприятно. Отказ Мины покинуть дом Мерта только углубил разрыв. Тот факт, что в полицию ее сопровождал только Мерт, а не семья, не остался незамеченным. Для ее отца это было доказательством того, что Мерт переходил границы. Для Мерта это было просто естественно — он был тем, к кому она прижималась, когда вопросы становились слишком жестокими. По иронии судьбы, пока ее отец боролся с ним, мать Мины начала склоняться на сторону Мерта. Она видела то, что мужчина отказывался видеть: нежелание Мины покинуть дом было не упрямством, а страхом. И именно Мерт, а не кто-то другой, научился успокаивать ее страхи по ночам. Тем не менее, даже здесь проявились трещины. Мерт верил, что Мину нужно окружать нежностью, отвлекающими факторами, даже потаканием — как будто утешение могло постепенно вывести ее из темного места, в котором она находилась. Ее мать не соглашалась. — Ты слишком ее оберегаешь, — сказала она ему утром на кухне, очередной раз навещая их, пока Мина еще спала. — Ты потакаешь, когда ей нужна дисциплина. Ты даешь ей чай, когда ей нужен врач. С ней мягкость никогда не работала, поверь я-то знаю. Переломный момент наступил в обычный будний день, с чем-то таким простым, как курьер. Мерт застрял в пробке, ползущей по хаосу Стамбула в час пик. Мина заказала посылку через Интернет — одежду, косметику, халат, который она выбрала с нерешительной радостью и всякие мелочи коих у нее более не было после пожара. Курьер позвонил, но она не смогла заставить себя открыть дверь. Она замерла, сердце колотилось, руки дрожали, она шептала себе: — Только не снова, только не снова. Как будто Селин снова ждала ее с другой стороны с очередным ведром ужаса. К тому времени, когда Мерт вернулся, курьер оставил посылку у ворот. Он нашел Мину в гардеробной, скорчившейся на полу за центральным комодом. Ее дыхание было неровным, кожа бледной, зубы стучали, хотя вечер был теплым. Она дрожала так сильно, что он подумал, что она может сломаться. Он сразу же опустился на колени. — Мина, милая, посмотри на меня. Это лишь я. Только я. Ее глаза были широко раскрыты и пусты, как будто она все еще находилась в том задымленном коридоре. Она прошептала хриплым голосом: — Я не смогла… открыть… он постучал, а я не смогла… Он не знал, что еще делать. Он притянул ее к себе, а потом отпустил вернувшись в гостиную что бы налить небольшой стакан виски руками, которые дрожали почти так же сильно, как ее, и прижал его к ее губам. — Только глоток. Пожалуйста, только один. Она пила, послушная, как ребенок, и жидкость слегка пролилась на ее подбородок. Жжение успокоило ее настолько, что ее дыхание замедлилось, а тело обмякло в его объятиях. Когда ее рыдания утихли, сменившись изнуренной икотой, он отнес ее в постель. В ту ночь он сидел рядом с ней долго после того, как она заснула, с нетронутой бутылочкой таблеток в кармане. На следующее утро он заговорил об этом с ее матерью. Они согласились, что так дальше продолжаться не может. Мине нужна была профессиональная помощь. Но когда они попытались — осторожно, мягко, почти как будто подходили к дикому животному — реакция Мины была взрывной. — Я не сумасшедшая! — резко сказала она, и голос ее дрогнул. — Я не больна, я не какая-то… какая-то пациентка, которую вы можете отправить в клинику. Теперь я должна носить смирительную рубашку? Мерт потянул ее за руку, но она резко отдернула ее. Лицо матери побледнело, на нем отразилась смесь страха и разочарования. Мина выбежала из комнаты, оставив после себя тишину, острую, как нож. В течение недели она почти не разговаривала с ними. В течение недели она бродила по дому, как тень, делая вид, что ничего не было сказано, как будто само молчание могло стереть этот разговор. Пока ее мать наконец не поставила ультиматум. Тихим вечером, когда Мина бездумно сидела в гостиной, ее мать села рядом с ней и тихо, но твердо сказала: — Либо ты начинаешь брать себя в руки, либо я, как твоя мать, приму необходимые меры. Ты не обязана соглашаться сейчас, но мы поедем хотя бы в загородный клуб. Там тихо, безопасно, и тебе это нужно. Ты можешь потом меня ненавидеть, если хочешь, но это не подлежит обсуждению. Мина посмотрела на нее с раненной недоверием, как будто ее предали. Ее губы приоткрылись, чтобы протестовать, но слова застряли в горле. Возможно, она знала, что мать не блефует. Возможно, небольшая часть ее даже хотела, чтобы ее заставили. Она замолчала, затем просто отвернулась, быстро моргая. Мерт, стоявший в дверном проеме, ничего не сказал. Он знал, что лучше не вмешиваться в эту ссору. Но в его груди зародилась искра облегчения: по крайней мере, кто-то еще был готов бороться за Мину, даже если Мина ненавидела их за это. Загородный клуб станет для них передышкой, даже если Мина приедет туда не по своей воле. И Мерт не мог избавиться от гнетущего чувства, что передышка — это все, на что они могут надеяться, потому что настоящая буря все еще ждала их за горизонтом.

***

Мерт выругался про себя, каждый шаг из дома казался ему предательством инстинктов. Он знал, что сейчас неподходящее время. Он знал, что Мина еще не готова. И все же они были здесь — покидали безопасный двор, огражденный стеной, и его рука обхватывала ее, как спасательный круг. Ее ладонь была влажной, а хватка такой крепкой, что он едва не застонал, но не посмел ослабить ее. Дыхание Мины было учащенным и неглубоким, даже когда она пыталась скрыть это под неуверенной улыбкой. Он говорил себе, что эта прогулка будет безобидной — будний день, гольф-клуб практически безлюден, ее младшая сестра рядом, чтобы отвлечь ее, его мать присутствует в качестве опоры для спокойствия. Это должно было быть безопасно. Это должно было доказать Мине и ему самому, что жизнь может возобновиться. Но в глубине души его терзали мысли: Почему я сдался? Почему я не защитил ее от этого цирка? Семья Демирташ потянула за ниточки. Отец Мины, преисполненный гордости, организовал их въезд; ее мать оделась так, словно собиралась вести переговоры о заключении мирного договора. Его собственная мать была более тихой, замкнутой, ее присутствие сочетало в себе любовь и беспокойство. Мерт до сих пор переживает шок от того, что она упала в обморок, когда впервые узнала, что случилось с Миной. Он даже не был там — соседка рассказала ему об этом несколько дней спустя. Чувство вины грызло его теперь, вместе с незавершенными делами на работе и грузом его ресторанов, оставленных на попечение Джана, пока он продирался сквозь туман личных катастроф. В течение часа это почти сработало. На веранде царила тень, с Босфора дул легкий ветерок. Мина даже тихонько посмеивалась над сарказмом сестры. Принесли еду, тарелки были наполовину опустошены. Тихое бормотание других гостей было фоновой музыкой, пока еще не угрожающей. Мерт позволил себе надеяться. Может быть, все было правильно. Может быть, мы еще сможем это сделать. Затем появился он. У него был вид безликих стамбульских бизнесменов — ухоженный, холеный, точно такой знакомый, которого все знали, не зная, чем он на самом деле занимается. Он носил одежду для гольфа, как униформу, и держался с напыщенной уверенностью, от которой веяло скрытыми связями. Он приветствовал госпожу Демирташ с преувеличенной помпой, как будто они были старыми приятелями, а не мимолетными знакомыми. Она удивленно моргнула, а затем вежливо улыбнулась, попав в ловушку этикета. Мерт наблюдал за ней, испытывая неловкость. Последовали представления, те самые поверхностные любезности, которые он презирал. Но взгляд мужчины слишком долго задерживался на Мине. Не безобидное любопытство незнакомца — что-то более тяжелое, тревожное, словно она была товаром, который он оценивал. Мерт почувствовал, как мышцы его руки напряглись, притягивая ее ближе. — Как жаль, что с ней сделали газетчики, — легкомысленно заметил мужчина, хотя сама Мина сидела в нескольких дюймах от него. — Но она сильная, я вижу. Очень сильная, — он снова улыбнулся ее матери. — Если вам что-то понадобится, правда, вам нужно только попросить. Связи — это все в этом городе. Мерт хотел оборвать его, увести Мину, но заставил себя промолчать, осознавая шаткость ситуации. Сцена еще больше унизила бы ее. Наконец мужчина, похоже, собрался уходить. Он поднялся, театрально доставая из кармана толстую сигару. Это была зажигалка. Он щелкнул ею раз, два, проверяя пламя на ветерке, а затем прикрыл ее рукой. Обычный жест — но только не для Мины. Мерт почувствовал, как она напряглась, прежде чем увидел ее лицо. Ее глаза расширились, кожа потеряла цвет, а затем она начала дрожать. Не дрожать — трястись, неистово, словно ее тело пыталось вырваться из собственных костей. Дыхание вырывалось из нее быстрыми, неглубокими вздохами, в которых безошибочно угадывалась паника. Бизнесмен испуганно посмотрел на нее, затем наклонился вперед с фальшивой заботой. — Что случилось? Как помочь? — прогремел он, достаточно громко, чтобы половина веранды повернула головы. Это было худшее, что он мог сказать. Мина сразу же поняла, что на нее смотрят десятки глаз, пристально, перешептываясь. Она издала придушенный звук и резко оттолкнула стул, отчего тот опрокинулся, и в тишине раздался резкий треск. Она попыталась выскочить, но Мерт вовремя поймал ее, крепко обхватив за талию. Он прижал ее к своей груди, защищая изо всех сил. Ее маленькие кулачки бились об него раз, два, а потом отчаянно вцепились в его рубашку. — Дыши, Мина. Просто дыши со мной, — яростно прошептал он, уже направляя ее в сторону. Мужчина окликнул их: — Подождите! Должен ли я… Мерт не повернулся. Он бросил взгляд на стол, молча приказав всем оставаться на месте, и повел Мину в сторону туалетов. Каждая пара глаз следила за ними. Он даже увидел краем глаза поднятый телефон — кто-то снимал происходящее. Ярость захлестнула его. Если бы не дрожащее тело Мины рядом с ним, он бы пересек веранду и разбил телефон об пол. Вместо этого он полувел, полунес ее внутрь, ее дыхание сбивалось, ногти впивались в его руку. И в его груди, под защитной яростью, росло больное осознание: это было только начало. Одной зажигалки было достаточно, чтобы вывести ее из равновесия. А мир снаружи был полон зажигалок.

***

В туалете было пусто, тихий гул кондиционера заменял негромкий гул голосов с веранды. Мерт почти нес Мину внутрь, крепко обхватив ее за талию. Ее шаги спотыкались, дыхание сбивалось, взгляд был расфокусирован, словно она тонула в невидимой воде. Он подвел ее к раковине, включил холодный кран и подставил под него ее дрожащие руки. Она вздрогнула от первого прикосновения воды, но потом, задыхаясь, прижалась к поверхности керамики. — Мина, посмотри на меня, — его голос был низким, настоятельным, лишенным всякого притворства. Он обхватил ладонями ее влажные щеки, заставляя посмотреть ему в глаза. — Ты здесь. А не там. Ты понимаешь? Ты в безопасности. Ее губы дрогнули, из них вырвался всхлип. — Огонь… Я почувствовала его. Клянусь, я чувствовала дым. — Я знаю, — прошептал он, хотя ложь обжигала ему горло. — Но это не реально. Это всего лишь память. Только память. Ее плечи сотрясались от рыданий, которые она пыталась проглотить, а лоб прижался к его груди. Он обхватил ее обеими руками, осторожно покачивая, словно она была сделана из стекла. Дверь тихонько открылась, и появилась госпожа Демирташ, ее лицо было бледным и испуганным. Она застыла при виде дочери, цепляющейся за Мерта, как за спасательный круг. На мгновение она выглядела готовой шагнуть вперед, чтобы заключить ее в свои объятия. Но тут ее глаза встретились с его глазами, и она, казалось, прочла в них предостережение. — Я могу помочь? — начала она. — Нет, — тихо, но твердо сказал Мерт, не ослабляя своей хватки. — Я займусь ею. Женщина заколебалась, ее рука дернулась к дверной раме, затем кивнула и отступила назад. Дверь снова закрылась, оставив их в тишине текущей воды и слабых рыданий Мины. Прошло несколько минут, прежде чем ее дыхание выровнялось, а пальцы разжались на его рубашке. Он поцеловал ее в висок, влажные от пота волосы и прошептал: — Мы уходим. Прямо сейчас возвращаемся домой. Она не стала спорить. Она лишь кивнула, все еще дрожа, когда он вывел ее через боковой выход. Дорога домой прошла в молчании. Мина прислонилась к окну, глаза закрыты, лицо пепельное, каждый мускул в теле натянут, как тетива. Мерт вцепился в руль с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Он проклинал себя тысячу раз с момента нападения. Проклинал свою слепоту, свою слабость, свою неспособность защитить ее. Но сегодня все было иначе. Сегодня он с ужасающей ясностью увидел, что, послушав других — даже ее мать, — он только еще больше сломает ее. К тому времени как он отнес ее в дом и осторожно положил на кровать, его решение было окончательным. Больше никаких экспериментов. Никаких больше благонамеренных советов от людей, которые не чувствовали, как дрожит тело Мины в его руках. Больше никаких общественных мест, никаких незнакомцев с сигарами, никаких шансов, что она рассыплется под любопытными взглядами. Если Мине и суждено исцелиться, то только на его условиях, в его доме, с его любовью и без чужого вмешательства. Натянув на дрожащую Мину одеяло и поглаживая ее по волосам, пока она наконец не погрузилась в измученный сон, он дал себе слово: отныне он знает, как лучше для Мины.

***

В темноте их спальни Мерт лежал на боку и наблюдал за дыханием Мины. Слабый отблеск прикроватной лампы превращал ее профиль в нечто почти нереальное, хрупкое, как фарфор. Он знал, что не стоит доверять этому спокойствию. Это был не мир, а лишь перемирие, тонкое и временное. После инцидента в загородном клубе он молча поклялся провести более твердые границы. Больше он не будет отдавать благополучие Мины на откуп страхам ее семьи или острому языку ее матери. Однако даже госпожа Демирташ, которая была более понимающей из двух родителей, посмотрела ему в глаза тем днем и прямо сказала, что его рассудок помутился, что любовь не оправдывает безрассудства. Мина подслушала. Она вмешалась — не мягко, а яростно, защищая его голосом, дрожащим от подавляемого гнева: «Хоть кто-то уважает мои решения относительно моей собственной жизни». Ее самоотверженность ошеломила его, хотя слова ее матери продолжали звучать в его голове. Поэтому он предпочел молчать, решил выждать, дать ей пространство. Но ожидание грызло его, как зверь, запертый под ребрами. Он боялся, что ожидание — это слабость, что каждый день бездействия приближал его к тому, чтобы увидеть, как она полностью развалится. И тут, без предупреждения, наступила перемена. Мина предложила прогуляться — ночью, когда улицы были почти пусты. Он взял ее за руку, как за спасательный круг, их ладони стали влажными от прохладного воздуха, и повел ее по своему району. Ни камер, ни зрителей, только темная полоса деревьев и далекий гул Босфора. Сначала шаги Мины были нерешительными, но она не отпускала его руку. В какой-то момент она остановилась и повернулась к нему. Ее губы разошлись — не для того, чтобы говорить, а чтобы поцеловать его. Это было неожиданно, незапланированно, так поразительно похоже на то, как она целовала его раньше — до пожара, до того ужаса, до того, как ее взгляд стал призрачным. От ее вкуса у него закружилась голова. В ту ночь они проговорили в постели дольше, чем за последние месяцы. Он чувствовал, как между ними разгорается желание, сплетенное с чем-то еще более хрупким: доверием, которое снова проникало в комнату, как робкий гость. Ее тело придвинулось к нему, рука провела по его груди, и он позволил себе поверить, что они могут найти путь назад.

***

Дни стали расплываться. Утренний свет проникал в дом, как незваный гость, касаясь недопитых кружек кофе на стойке, бумаг, разложенных на обеденном столе, тонкой линии пыли, которую никто не успевал вытирать. Мерт вставал до рассвета почти каждый день, хотя уже не знал, почему. Возможно, привычка — одна из немногих вещей, которые он еще мог контролировать. Если бы только его собственная жизнь требовала заботы, он мог бы просто остановиться. Он мог бы запереть двери, задернуть шторы, дождаться тишины, чтобы исцелить огонь и страх, сжигавшие его. Но он был должен слишком многим людям. Джан, который почти в одиночку управлял рестораном и звонил по три раза в день с номерами и жалобами, больше похожими на мольбы о спасении. Его мать, лежащая в стерильно белой палате на другом конце города, ее здоровье было хрупким маятником, который раскачивался при каждой плохой новости. Его брат за границей, отправляющий смс-сообщения с другого континента, как будто расстояние могло сделать его мудрее. Каждый что-то хотел от него. Каждый голос тянул его в разные стороны, пока он не почувствовал себя как ткань, натянутая до предела. Даже отец Мины, который когда-то обвинял его в том, что он душит его дочь заботой, теперь обвинял его в пренебрежении. Тон мужчины в телефонном разговоре был резким, обвиняющим: — Ты позволил ей спрятаться от мира, Мерт. Это не защита, а трусость. Мерт ничего не ответил. Правда заключалась в том, что Мина пряталась, а он позволял ей это делать. Потому что каждый раз, когда он пытался надавить, она разбивалась еще больше. Госпожа Демирташ перестала приезжать, и это беспокоило его гораздо больше, чем ее постоянное вмешательство. Ее отсутствие казалось преднамеренным, как молчаливый вотум недоверия. Когда он упомянул об этом, Мина лишь пожала плечами. — Она считает, что со мной все в порядке, — сказала она. Но здоровье Мины было хрупким. Она вздрагивала от каждого звонка в дверь, вздрагивала, когда на улице заводилась машина. Иногда она замирала на полуслове, глаза расфокусировались, как будто она выскользнула из настоящего в какое-то темное место. И все же наметились подвижки. Теперь она сама выводила собаку на прогулку — крошечными кругами по саду, никогда не выходя за ворота. Мерт наблюдал за ней из окна, делая вид, что проверяет электронную почту, а сам следил за ее тонкой фигуркой у живой изгороди. Поводок слегка подрагивал в ее руке, находясь на грани между страхом и смелостью. Когда она возвращалась в дом, то улыбалась — маленькой, измученной улыбкой, от которой у него щемило в груди. — Видишь? Мне уже лучше, — говорила она. А он кивал, потому что споры приводили только к слезам. Тогда она тянулась к нему и нежно целовала его, словно это короткое прикосновение могло унять ее дрожь. Эти поцелуи стали для них своеобразным словарем близости. По ночам она прижималась к нему, ища тепла, но никогда не приглашала к дальнейшим действиям. Он чувствовал ее дыхание на своем горле, очертания ее бедер сквозь тонкий хлопок и лежал без сна, мучимый тоской и чувством вины. Желание казалось ему предательством, слишком большой просьбой к телу, которое все еще учится не бояться прикосновений. За пределами их кокона мир давил все сильнее. Проблемы в ресторане множились: пропущенные поставки, увольнения персонала, внезапные проверки. По телефону Джан говорил, что измотан до предела, хотя и настаивал, что справится. Мерт обещал зайти, но каждый раз, когда он пытался выйти из дома, глаза Мины следили за ним с таким немым ужасом, что он оставался. Вес всего накапливался медленно, капля за каплей, пока раздражение не затвердело в нечто более тяжелое. Он двигался по дому, как человек, несущий тайную бурю. Даже собака почувствовала это, нервно следуя за ним из комнаты в комнату. И вот, когда он меньше всего ожидал, когда день казался почти спокойным, наконец грянул гром.

***

Мерт не мог припомнить, чтобы они когда-нибудь по-настоящему ссорились. Хотя когда-то он считал, что разногласия выявляют истинную форму отношений, их отношения всегда были выше таких испытаний. Недоразумения между ними были кратковременными — мелкая рябь, которая исчезала так же быстро, как и появлялась. Он был старше, степеннее; Мина, несмотря на все пережитое, все еще сохраняла ту импульсивную, юношескую непосредственность, которая очаровывала его даже тогда, когда выводила из себя. Но в последнее время ее энергия казалась отголоском самой себя. Ее мир сузился до стен его дома. Снаружи пресса поглощала каждую историю, каждую фотографию, каждый слух. Внутри она построила себе маленькое убежище — хрупкое, герметичное и удушливое. Она уже не была такой неуравновешенной; иногда смеялась, иногда готовила, иногда ухаживала за растениями, которые импульсивно покупала, а потом забывала. Но ее настроение менялось, как погода. В одно утро она пекла кексы для всего окружения, в другое — спала до полудня и смотрела в пустоту, когда он пытался с ней поговорить. Ее менеджер продолжал звонить, настаивая на фотосессиях, интервью, возвращении в мир. Мина отказывалась от всего этого. Ее аккаунты в социальных сетях обновлялись ее командой: переработанные посты, заранее записанные улыбки, призрак ее прежней личности. Она сказала ему, что ее это вполне устраивает. Она сказала, что хочет «пересмотреть» свой образ, контролировать то, что видит мир. У Мерта не хватало духу спорить, хотя тихая тревога закрадывалась в его душу каждый раз, когда она говорила о «контроле». Он пытался убедить себя, что это нормально. Исцеление требует времени. И все же что-то в том, как она жила, полностью состоящая из отдельных фрагментов, пугало его больше, чем ее приступы паники. Когда его тревога стала слишком сильной, чтобы ее скрывать, Мерт сделал то, чего не делал уже много месяцев, — позвонил своему старому психиатру. Доктор хорошо его помнила. Ее голос, такой же спокойный и взвешенный, как и в его мрачный период, сразу же успокоил его. Но когда он начал описывать состояние Мины — ее замкнутость, страхи, внезапные приливы энергии, — доктор замолчала. — Мерт, — сказала она наконец, — вы описываете классические посттравматические симптомы. Но я не могу дать вам рекомендации, не видя ее саму. Он заколебался. — Она не хочет идти. Как только я предлагаю терапию, она замирает. Она как будто слышит «сумасшедшая. Любой разговор о лечении заканчивается криками и ссорами. — Тогда не называйте это терапией или лечением. Назовите это помощью. Или беседой. Или как-нибудь еще, чтобы она не чувствовала себя обследованной. Наступила долгая пауза. Он слышал, как ее ручка стучит по бумаге. — То, что она испытывает, — продолжала доктор, — не безумие, а страх, запертый в повторении. Вы не можете заставить ее избавиться от него, но вы можете создать вокруг нее предсказуемость. Знакомые звуки, распорядок дня, сенсорное обоснование. Вы действовали интуитивно, окружая ее спокойствием, это было правильно. Никаких резких изменений, никакого давления. Когда она говорит, не противоречьте ее страхам, даже если они звучат иррационально. Позвольте ей исчерпать их. Затем, мягко, верните ее к тому, что есть на самом деле. Однако, вам придется уговорить ее пройти терапию, иначе ее состояние ухудшится. Ее тон смягчился, он стал почти материнским. — Хорошая новость в том, что она не безнадежна. Я видела и похуже, сомневаюсь что бы ей нужен именно психиатр. Если она скоро начнет правильную терапию, она поправится. Вы оба оправитесь. Впервые за несколько недель грудь Мерта разжалась. Это было похоже на разрешение — надеяться, действовать, перестать тонуть в беспомощности. Доктор пообещала прислать ему контакты специалиста по травмам, привыкшего работать с публичными людьми. Она предложила, чтобы они начали вместе: иногда терапия для пар оказывается менее пугающей. Доктор высказала предположение что если они будут ходить вместе она будет реагировать на лечение менее агрессивно. Когда Мерт закончил разговор, он почувствовал облегчение, почти оптимизм. У него был путь вперед. Селин отправится в тюрьму; расследование было почти закрыто. Анонимные проверки ресторана наконец-то закончились. Сердце матери стабилизировалось ее наконец выписали. У него были причины — и их было немало — верить, что худшее осталось позади. И все же той ночью, лежа рядом со спящей Миной, он не мог заглушить звук, который жил на задворках его сознания. Это был не совсем голос — скорее шепот приоткрытой двери. Напоминание о том, что что-то или кто-то все еще находится снаружи и ждет.

***

Впервые за несколько недель Мерт проснулся от того, что Мина напевала. Это была слабая мелодия, которую она, должно быть, принесла из своих снов, проникая через полуоткрытую дверь спальни, как тонкая лента света. Она была на кухне — по дому разносился аромат кофе и топленого масла, и его сердце заколотилось с осторожным облегчением. Возможно, ситуация наконец-то разрядилась. Накануне вечером он оставил свой телефон на столе с сообщением от доктора, подтверждающего контакт с психотерапевтом, которого она рекомендовала. У него не хватило духу поговорить с Миной вечером. Но он должен был начать этот разговор, может сегодня после завтрака? Когда он вошел, Мина была босиком, волосы распущены, одна из его рубашек свисала с плеча. Она улыбнулась ему, и на секунду дом показался ему мечтой, за которой он когда-то гонялся, — тихой, освещенной солнцем жизнью, которую он когда-то считал невозможной. Мерт покрылся мурашками, это так напоминало то что он когда-то видел в своих снах. Он медленно, даже настороженно подошел к ней. — Ты рано встала, — сказал он, целуя ее в висок, убеждаясь что она настоящая. — Не могла уснуть после того как покормила котов, — помурлыкала она, протягивая ему чашку с кофе. — Потом, подумала, что надо приготовить завтрак, пока ты снова куда-то не умчался. Он улыбнулся, тронутый этим жестом. Мина подала ему тарелку с яичницей, воркуя что сейчас принесет и тосты. Они тихо обсуждали выздоровление матери, кота, сбившую очередное растение, и то, что, возможно, на следующей неделе она попробует пройтись по улице одна. Все это было настолько обыденно, что у Мерта едва не закружилась голова от благодати. Ему захотелось ущипнуть себя. Их беседу прервала вибрация его телефона, Мерт потянулся что бы встать, но Мина сидела ближе и со сладкой улыбкой, сказала что принесет телефон и развернулась. — Ты добавила в яичницу кунжут? — спросил Мерт, но Мина не ответила. Сначала он ничего не понял. Она просто смотрела на экран ее телефона, ее пальцы были напряжены, свет из окна освещал ее бледное лицо. Он сразу понял что Мина увидела открытое сообщение — от доктора. «Как и договаривались, я присылаю вам контакты консультанта по травмам для вашей девушки. Пожалуйста, не откладывайте это, Мерт». В доме словно исчезли все звуки. — Что это? — Мина говорила ровным тоном, но ее глаза уже слишком ярко горели. — Мина, — мягко сказал он, — ничего серьезного. Это мой бывший психиатр… Помнишь я посещал ее … — Психиатр, — повторила она, ее губы дрогнули в улыбке, которая не достигла глаз. — То есть мне нужен психиатр. И что именно вы обсуждали? Мое состояние? Мой психоз? Он протянул руку, чтобы взять телефон, но она отступила назад. — Мина не, все не так, я правда ходил на консультацию но для… — Ты показывал ей фотографии? — оборвала она его гневно, слова сыпались быстро. — Ты описал мои симптомы? Что ты сказал, Мерт? Что твоя девушка сумасшедшая? Что она вопит, когда слышит щелчок зажигалки? Ее голос надломился от непролитых слез, гнева и боли. Он замер. — Мина, послушай меня. Я просто хотел помочь. Ты прошла через кошмар, и я не хочу видеть, как ты страдаешь. Все вышло из-под контроля, ты не справляешься, мы не справляемся. Вот и все. — Помочь, — повторила она, один раз рассмеявшись — резким, прерывистым звуком. — Ты имеешь в виду контроль. Ты пытаешься починить меня, как сломанную вещь, как что-то, что больше не вписывается в твою идеальную жизнь. Не так ли? — Мина… — Не надо Мины! — внезапно закричала она, швырнув его телефон на пол. — Ты думаешь, я не вижу, что ты делаешь? Ты ведь готовился к этому, не так ли? Таблетки, врачи, учтивые перешептывания с моей мамой, когда ты думаешь, что я сплю… «Ах! Бедная Мина, совсем с ума сошла, из дома не выходит, а если выйдет будет на людей кидаться». — Это неправда, — сказал он, его собственный голос напрягся от не справедливых обвинений. — Я пытался защитить тебя. Ты нездорова сейчас, и нет ничего постыдного в том, что тебе нужна помощь. Ее глаза расширились от недоверия, слезы крупными каплями потекли по щекам из широко раскрытых глаз. — Нездорова? — повторила она тихо, еле шевеля губами. — Значит, все официально. Ты поставил мне диагноз. Поздравляю, доктор Мерт. Мерту захотелось ударить себя за подбор слов. Он сделал шаг ближе. — Мина, пожалуйста. Я люблю тебя. Я просто боюсь, что ты… — Любишь? — зашипела она озлоблено, дрожа всем телом. — Ты не любишь меня, тебе нравилась мысль обо мне. Про тихую маленькую девочку-мечту, которая никогда не спорит, которая так хорошо сидит в твоих объятиях, которая говорит тебе спасибо каждый раз, когда ты ее спасаешь. Вот кого ты любишь. Он потер лоб от сильной головной боли, все его тело было словно под давлением. — Это неправда… — Не правда? Потому что теперь настоящая Мина не подходит, не так ли? Настоящая Мина громкая, сломанная, неудобная. Разрушенная так что ты ее починишь, а если не сможешь… Она остановилась, тяжело вздымая грудь. Пауза была страшнее, чем ее крик. — Если не сможешь, — прошептала она, — ты закроешь ее где-нибудь. В учреждение. В клинике. С мягкими стенами и добрыми медсестрами, которые скажут тебе, какой ты храбрый и добрый что не оставил ее. — Мина! — он в отчаянии потянулся к ней, он ожидал всего, но не такого. — Никто тебя никуда не запирает. Тебе нужно было сходить на пару сеансов терапии и все, какая клиника, даже меня никуда не упекли, а я наяву бредил. Она вздрогнула, как от ожога. Ее руки прижались к вискам, силой стискивая их. — Перестань мне лгать! — закричала она. — Я слышу это в твоем голосе, я перестала быть походить на нее, и ты хочешь избавиться от меня, кому нужна сума… — Мина, прекращай… прекращай называть себя сумасшедшей! — Не трогай меня! — закричала она, упираясь в стену стоило ему попытаться взять ее за руку. — Ты не спасаешь меня, Мерт. Ты спасаешь себя. Ты не можешь смириться с тем, что твоя мечта гниет у тебя на глазах. А ты ведь все так спланировал, и все напрасно! Ее слова пронзили до глубины души, острее, чем все, что она когда-либо говорила ему. — Ты думаешь, я этого не вижу? — продолжала она, дрожа. — Ты теперь каждый день просыпаешься, смотришь на меня и удивляешься, куда делась твоя фантазия — та, о которой ты мечтал, когда был в больнице. Наверное гадаешь как ты мог так просчитаться. Ты хочешь вернуть ее, а не меня. Но план провалился… — Мина… Ее лицо исказилось. — И знаешь что, Мерт, — с горечью сказала она, — Ты был так близок к мечте, почти все получилось, потому что я могу быть беременна. Но кому нужен ребенок от сумасшедшей? Последовавшая за этим тишина была удушающей. У Мерта перехватило дыхание; она увидела это — и выражение ее лица стало почти торжествующим. Словно его молчание подтвердило все ее страхи. — Не смотри на меня так, — холодно сказала она. — Ты должен быть счастлив. Твоя мечта ведь почти сбылась. Идеальная семья, верно? Только это не та девушка из твоего воображения — это та сумасшедшая, которая разрушила твою жизнь. Он открыл рот, но она уже отвернулась, и голос ее сорвался. — Не надо меня преследовать. Мне не нужны ни твоя жалость, ни твои извинения. Я сама уйду и избавлю тебя от себя. Она исчезла в коридоре, и звук захлопнувшейся двери эхом разнесся по дому, как выстрел.

***

Тишина давила на череп Мерта, словно что-то живое. Кофе остыл и остался нетронутым; в воздухе витал кислый и тяжелый запах подгоревших тостов. Он все еще стоял там, где она его оставила, опираясь одной рукой на стойку, словно без нее комната могла накрениться. Он снова прокрутил в голове все слова — каждое обвинение, каждый дрожащий слог, которые сыпались на него, как осколки стекла. «Ты спасаешь себя. Тебе нужна твоя мечта, а не я». Он хотел разозлиться на нее, но не мог. Он был просто… опустошённым. Мина всегда знала, куда бить. Это был ее дар — и ее проклятие. Он нашел ее в спальне: она сидела на кровати, вцепившись руками в волосы. Она уже не плакала, ее лицо было бледным, в пятнах, измученным. Гнев перегорел, остались только нервы. В спальне было тускло, занавески задернуты против утреннего света. Сквозь тонкую щель солнечного света, словно пепел, пробивались пылинки. Ссора сожгла их, оставив лишь тишину — тяжелую, неестественную, которая следует за разрушением. Мерт встал у окна, засунув руки в карманы. Мина сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела на скомканное одеяло, словно пытаясь вспомнить, о чем они говорили. Он почувствовал, как пульс застучал в горле: ему так много хотелось объяснить, и так мало, чтобы это прозвучало правильно. — Мина, — тихо начал он, — Мы не можем так больше жить. Она слегка приподняла голову. Ее глаза опухли от слез, но теперь они были ясными, а не дикими, как раньше. — Ты хочешь что бы мы расстались? — спросила Мина обречённым голосом. — Нет, я имею в виду нас, — осторожно сказал Мерт. — То, как все происходит — страх, ссоры, стены, которые мы возводим друг между другом. Я не могу исправить то, к чему ты не позволяешь мне прикоснуться. Он выдохнул, его голос стал низким. — И я не могу смотреть, как ты снова распадаешься на части. Мне невыносимо больно видеть твое состояние. Мина сжала пальцами край одеяла. — Ты думаешь, я схожу с ума, — прошелестела Мина с обидой в голосе. — Вот для чего тебе нужен был этот доктор. Чтобы подтвердить это. — Нет, — сказал он, подходя ближе. — Я хотел помочь, а не поставить диагноз. Я не знал как вести себя с тобой. Ведь я пробовал все и тебе не становилось лучше. Ты не можешь запереть себя в доме Мина и шарахаться всего. Я не могу притворяться, что у нас все в порядке, когда ты не спишь, когда паникуешь при звуке дверного звонка. Долгое время она ничего не говорила. Затем, тоненьким, побежденным голосом произнесла: — Может, ты и прав. Может, я не в порядке. Но я не хотела, чтобы ты видел, насколько все плохо. Теперь ты смотришь на меня по-другому. Я вижу это. Мерт сел рядом с ней, так близко, что их колени соприкасались. — Это не так, — мягко сказал он. — Я смотрю на тебя так же, как и всегда. Ее рот дрогнул в призрачной улыбке. — Ты слишком добр и терпелив на свою голову. — Нет, — просто ответил он. — Я просто слишком люблю тебя, чтобы сдаться. Что-то в ее лице смягчилось. Она прислонилась к нему, прижавшись лбом к его плечу. Он чувствовал биение ее сердца — быстрое, неровное — сквозь тонкую ткань рубашки. Впервые за несколько недель она не отстранилась. Он осторожно поцеловал ее макушку, а потом отстранил ее от себя смотря ей прямо в глаза и спросил: — Там, в больнице когда я считал тебя своей женой, ты считала меня сумасшедшим? — мягко спросил Мерт. — Нет конечно, — растеряно ответила Мина. Мерт кивнул и продолжил. — Но у меня был официальный диагноз, и я действительно посещал психиатра в течение трех месяцев. Я даже таблетки пил сильнодействующие… — Мерт, хватит я тебя никогда не считала сумасшедшим тебе было плохо… — Вот что пытаюсь тебе сказать Мина, тебе тоже плохо. Я не хочу хвастаться, но у тебя просто скучный ПТСР, — сказал Мерт с легкой улыбкой. — А вот я… Мина слегка шлепнула его по руке. — Мина, я ходил к своему бывшему врачу что бы спросить про хорошего терапевта, она хороший врач и сказала что мы можем ходить вместе. Прошу подумай над этим. По ее щекам снова покатились слезы, и она обняла его за шею. Она ничего не сказала но Мерт чувствовал он смог до нее достучаться. Поглаживая ее спину, он сказал. — Еще кое-что Мина. Она напряглась и отпустила его. — Это насчет того что ты сказала, что ты возможно беременна. Ты уверена? В течение нескольких секунд слова не воспринимались. Они повисли между ними, словно нереальные. Сердце Мерта заколотилось. Она заколебалась, а затем, едва слышно, сказала: — Нет. Не полностью. Но у меня задержка. И меня тошнило по утрам несколько раз. Он уставился на нее, пытаясь осмыслить сказанное. Эта мысль вызывала в нем противоречивые чувства — радость, ужас, неверие. Одна его часть хотела улыбнуться, другая — спрятать лицо в ладонях. — Я конечно не эксперт, но это может быть стресс, — осторожно сказал он. — Твое тело через многое прошло. Иногда оно реагирует по-своему. К тому же тогда по срокам тогда должно быть больше двух месяцев. Ты бы заметила. Еще после пож… после мы не занимались сексом… Ее губы сжались в тонкую линию. — Я знаю. Я тоже говорила себе об этом. Но я чувствую себя… по-другому. Он протянул руку, убирая прядь волос с ее лица. Мерт улыбнулся почти безмятежно. Мина посмотрела на него, ища на его лице что-то — страх, может быть, или сомнение. То, что она там нашла, заставило ее глаза смягчиться, хотя бы немного. — А что если эти твои перепады настроения связаны с беременностью? — Ты не выглядишь сердитым, — сказала она почти удивленно. — Сердитым? — повторил он, на его губах появилась слабая усталая улыбка. — С чего бы мне сердится? Я просто боюсь — за тебя, за нас. Но сердится? Никогда. Она тяжело выдохнула, словно отпуская то, что держала в себе несколько часов. — Я боялась говорить тебе об этом. Я думала, что если это правда, то, возможно, это что-то изменит в наших отношениях. — Уже изменило, — сказал Мерт. — Ты снова со мной разговариваешь. Ее смех был негромким, мокрым от слез. — Ты невозможен. — Мина, мы все должны проверить что бы убедится и … Затем его прервал звук дверного звонка. Один звонок — резкий, настойчивый. На мгновение они замерли — молча, дыша одним воздухом, держась на грани хрупкого покоя. Мина вздрогнула так сильно, что едва не свалилась с кровати. — Мерт… — прошептала она, сжимая рукой его запястье. Звонок прозвенел снова, на этот раз дольше. Мерт поднялся, его пульс участился. Он пересек комнату и подошел к экрану интеркома — и замер. Двое мужчин. В штатском. Он узнал их, те же лица из больницы, которые опрашивали его про нападение на него. Что им надо, и зачем они пришли в его дом? — Это полиция, — тихо сказал он. Голос Мины дрогнул. — Что им нужно? Он не ответил. Снова зазвонил звонок, эхом прокатившись по коридору. Мерт встретился с ней взглядом — ее зрачки расширились от паники, — и он понял, что бы это ни было, это не обычное дело. Полиция домой просто так никогда не приходит. Он потянул ее за руку, твердую, но холодную. — Держись позади меня. Затем он открыл дверь.