Suppose This Is True (Предположим, это правда)

Мерт был в пути уже пятнадцать минут и не мог вспомнить ни одной улицы, которую бы он проехал. Это было снова то самое чувство. То, у которого нет настоящего названия — только ощущение. Неприятное щемящее чувство, будто что-то ускользает из рук. Например, когда он дважды проверял замок перед выходом из дома, поворачивал ручку, смотрел на нее, клялся, что сделал это, а через час, на полпути к автостраде, был почти уверен, что это не так. Это была жестокая уловка разума: ты закрыл дверь, но что, если нет? Сегодня это чувство поселилось в его груди. Не паника. И не ужас. Просто медленная, ноющая тяжесть — словно что-то важное сместилось под ногами, а он не успел вовремя это уловить. Салон машины светился приглушенным оранжевым светом уличных фонарей. Снаружи ноябрьская прохлада окрашивала город в спокойные оттенки металла и дыма. Лобовое стекло тускло поблескивало от конденсата. Он не стал включать вентиляцию. Его мысли постоянно возвращались к ресторану. К Джану. День выдался беспорядочным. Один из поваров ушел в середине смены, бормоча о «нестабильном графике» и «токсичном уровне стресса». Поставщик кондитерских изделий снова сорвал сделку — уже в третий раз за месяц. А потом появился помощник арендодателя с маленьким мрачным конвертом уведомляя о пересмотре арендной платы. Теперь они едва поспевали за штрафами. Хуже цифр было только молчание. Джан не произнес ни слова протеста, когда Мерт предложил сократить зимнее меню. Это было самое неприятное. Никаких аргументов. Просто холодный блеск в глазах. И жена Джана — ее формальная, чопорная вежливость, то, как она спрашивала о Мине голосом, похожим на скрип двери, — все это говорило об одном и том же: Ты сам навел на нас беду. Споры были тихими, но суровыми. Сегодня снова фигурировал инвестор. Этот человек. Тот самый, сотрудничать с кем еле отговорил Джана еще в до открытия ресторана. Джан хотел продать. Не только свою долю — их долю. Равноправно продать долю. — Он не просит контрольный пакет, — сказал Джан, чопорно усаживаясь за стол. — Это все еще наше место. Он просто… вливает в него жизнь. — В отраве тоже есть жизнь, — ответил Мерт. После этого они оба замолчали. Но черта стояла между ними, как лезвие в столе. Он не понимал как Джан не видел этого, у этого инвестора были скрытые мотивы, они и глазом не успеют моргнуть как это место станет не гламурно модным, а местом для отмыва денег. Такого Мерт всегда избегал такого как огня. Было предложено взять кредит, Мерт предложил добавить из личных сбережений, прекрасно осознавая что у друга нет столько свободных денег, Мерт сказал что просто заплатит за него, Джан может вернуть когда сможет. Они ведь друзья. Мерт ушел, пока дело не дошло до ссоры. Прежде чем он сказал то, что не мог взять назад. Джан изменился — не в одночасье, но несомненно. Он по-прежнему говорил правильные вещи, но его глаза никогда не были согласны. И в последнее время Мерт не знал, испугался ли его старый друг, отчаялся или просто виноват. Он не хотел этого признавать, но какая-то его часть больше не доверяла Джану. Не совсем. Не так, как раньше. Но Мерт терпел. Все. Цифры, наказания, умирающее партнерство или дружбу. Мерт не стал говорить другу, что продав всю свою долю он мог избавить себя от этой головной боли, это не единственный источник его дохода, и еще многое мог сказать но молчал. Потому что в конце концов деньги были деньгами. Ликвидный актив. Они притекали, они утекали. Они не имели того значения, которое имели люди. Или жизнь. И то, что сейчас имело наибольшее значение — больше, чем что-либо, — ждало его дома. Он чуть сильнее надавил на газ. Прошло три месяца. Или около того. Время иногда расплывалось — как это всегда бывает с травмами. Но он помнил переломные моменты. Резкие линии, где одна версия Мины начинала исчезать, а другая — возвращаться. Он помнил начало терапии как испытание, в прохождении которого никто из них не был уверен. Мина вошла в кабинет со стиснутой челюстью, напряженным телом, немигающими глазами. Она не хотела ни говорить, ни сидеть, ни быть видимой. Все еще обиженная на него что он привел ее сюда. Она вздрагивала от каждого звука в приемной. Ее руки крепко обнимали себя, даже не смотря в его сторону. Сначала она не пускала его. Не на сеансы. Даже в свой страх. Ей нужен был контроль. И он дал ей его — осторожно, по одному дюйму за раз. Она хотела вредничать, и он давал ей полную свободу. Доктор начал с базовой соматической работы. 5-4-3-2-1. Сенсорное заземление. Дышите, считайте, называйте предметы в комнате. Холодные камни в ее ладони. Душ, чередующийся с горячим и ледяным. Вдох до тех пор, пока ребра не перестанут казаться стенами. В течение первых нескольких недель разница была едва заметной — но очевидной. Первым изменился сон. Кошмары по-прежнему снились, но уже не каждую ночь. Крики стали мягче, превратившись в бормотание. Она перестала просыпаться, сжимая горло, убежденная, что огонь все еще находится в ее легких. Она призналась ему в некоторых вещах — не заявления, это были задания, часть ее терапии. Часть ее работы над собой. Он не должен был ничего говорить. Только выслушать. — Я боюсь, что ты перестанешь меня любить, если я не поправлюсь достаточно быстро. Я боюсь, что ты решишь, что я сломалась. Я думала, что ты запрячешь меня подальше — как нечто постыдное, что нужно скрывать. Я думала, что ты разлюбил меня. А иногда мне казалось, что, ты любил не меня, а ее. За это я ненавидела тебя, а потом себя, понимая, что все это глупость. Он не стал спорить с ее страхами. Не пытался успокоить их пустыми заверениями. Он сидел рядом с ней в темноте и позволял ей говорить и рыдать у себя на груди. На пятой неделе она открыла окно и просидела у него целых двадцать минут. Ветер трепал ее волосы. Она не плакала. На шестой неделе она дошла с ним до ворот. Потом еще десять метров. На седьмой неделе она посещала психотерапевта одна. На восьмой неделе его пригласили в комнату вместе с ней. Но не как человека, которому нужно отчитаться. Не как безмолвного опекуна. Как ее партнера. Как равного ей. Мерт сменил полосу движения, слабый щелчок мигалки напоминал метроном для его памяти. Сессии, которые они проводили вместе, были самыми трудными. Он узнал то, чего не хотел осознавать. Как его молчание легко ранило ее. Как его забота, призванная успокоить, иногда подавляла. Как он держал ее, словно стеклянную, и тем самым заставлял ее чувствовать себя уязвимой и слабой. Они говорили о близости — или о тягостном молчании, вызванном ее отсутствием. О том, как ее тело вздрагивало без предупреждения. О чувстве вины, которое Мерт носил в себе, постоянно боясь, что, желая ее, хочет взять слишком много от нее. Правда в том, что они оба боялись, что их прикосновения окажутся неуместными. И все же… они работали. Терапевт нарисовал для них границы — маленькие, жизненно важные границы. Где уверенность превращалась в зависимость. Где близость становилась контролем. Где чувство вины становилось стеной между ними. Он научился ждать. Не терпеливо — не всегда — но с уважением. И постепенно Мина менялась. Она стала больше смеяться. Даже если смех был сухим и с горечью, это был смех. Она снова начала читать — сначала только корешки книг, потом целые страницы. В другой день она слушала музыку без слез. А потом… Однажды утром, не говоря ни слова, она взяла его руку, положила ее под рубашку, к сердцу, и прошептала: — Я хочу, чтобы ты видел, что я все еще здесь.

***

В доме было слишком тихо, так искусственно, что каждый слабый звук — звяканье фарфора, отдаленный смех, смещение чьего-то веса на диване — казался словно усиленным. Как только Мерт закрыл за собой дверь и переступил порог, он сразу же услышал безошибочный голос сестры Мины, легкий и заговорщицкий, и более сдержанный тембр ее матери. Значит, она была не одна. Конечно, не одна. Сегодня был четверг. По четвергам в семье Демирташ было что-то вроде контрольного дня — не формальный обычай, но что-то вроде день встреч. С тех пор как Мина начала проходить терапию, она медленно налаживала связи между собой и своей семьей. Все началось с одного телефонного звонка: надрывного, плаксивого, полного извинений. Мать тихо плакала, отец почти ничего не сказал, но сразу приехал припарковался у их ворот так и не зайдя внутрь, приговорив с дочерью несколько часов. Ее сестра ответила более прямолинейно, приехала к ним с ночевкой на все выходные. И вот так — не сразу и не безболезненно — мосты начали воссоединяться. Мерт наблюдал за всем этим со стороны, сначала с настороженной безучастностью человека, ожидающего упреков, затем с медленным, осторожным облегчением человека, которого пригласили вернуться в тепло. Теперь он снова был у них на хорошем счету — или настолько близко к нему, насколько это вообще возможно с госпожой Демирташ, которая относилась к эмоциям с той же сдержанной дисциплиной, что ко всему Мерт никогда не был уверен в ее настоящих чувствах. Она не прикасалась ни к кому без необходимости и незаметно отворачивалась, когда Мина в ее присутствии тянулась к Мерту. Сестра Мины, напротив, всегда встречала его мягкой улыбкой, которая говорила: «Я знаю, ты устал от нас. Я понимаю» И он устал. Но не от них. Мерт устал до мозга костей — не от многочасовой работы на ногах, не от логистического кошмара провалившегося бизнеса, а от медленного разрушения себя, которое наступало после нескольких недель притворства, что он может нести все и сразу. Бизнес, дружба, чувство вины, любовь, исцеление, желание, страх. Теперь все это одинаково тяжелело в его спине. Мина встретила его на выходе из холла. Она была босой, с мягкими глазами, волосы убраны назад так, что скулы казались острее, чем обычно. Она поцеловала его — прямо в губы, без колебаний и сожалений. Ее губы были теплыми. Знакомыми. Нужными. Он чувствовал, как ее мать чопорно отвернулась, он слышал звон нарочито поднятого стакана с чаем. Ее сестра негромко смеялась над чем-то по телевизору. Мерт еще раз нежно поцеловал Мину и последовал за ней в комнату, потому что этого требовала вежливость. Разговор шел о мебели. Мина снова листала каталоги, и он вскользь заметил — несколько дней назад — что, возможно, стоит заменить перекошенную книжную полку или скрипучие обеденные стулья. После нападения, Мерт заменил и купил вещи первой необходимости. Такие вещи как стиль и комфорт его мало интересовали. Мина же ухватилась за эту идею с неожиданным энтузиазмом, предлагая новые цвета, новые формы, новую жизнь. Для нее речь шла не о декоре. Речь шла о восстановлении пространства. Она хотела сказать: теперь это наше. Не пристанище. А дом. Ее мать, к его удивлению, не возражала. Она не вмешивалась в затею дочери, не говорила, что ей ремонтами заниматься не нужно. Она лишь предложила плотника — хорошего, простого, спокойного, не завышающего цены для обеденной гарнитуры. И хотя голос у нее по-прежнему был резким, в нем не было привычной резкости. Казалось, даже она понимала, что речь идет не о качестве древесины или бюджете. Это было общение на другом языке. Но где-то между березой и лаком Мерт почувствовал, как его клонит в сон. Его внимание ослабло. Он услышал, как кто-то сказал что-то о соединениях типа «ласточкин хвост». Это стало последней каплей. — Простите, — пробормотал он. — Мне просто нужно немного прилечь. Долгий день. Никто не протестовал. Мина сжала его запястье в молчаливом сочувствии, когда он проходил мимо.

***

В спальне царил полумрак, шторы были задернуты. В воздухе витал слабый запах чистого белья и более мягкий, призрачный след духов Мины — тех самых, что всегда слабо пахли на ее ключицах и на наволочке. Он медленно разделся: сначала рубашка, потом брюки, словно сбрасывая с себя часть себя. Он прошел в ванную, включил горячий и бесшумный душ и позволил ему биться в шею, плечи, спину, пока напряжение не растворилось в воде. Когда он высушился и рухнул на постель, то даже не стал надевать пижаму. Он просто свернулся калачиком на матрасе, стремясь к любой мягкости, которую может предложить матрас. Простыни были еще слабо теплыми, подушка все еще сохраняла свою форму. Мерт придвинулся к подушке. Он коснулся ее стороны кровати, как будто она пустовала не несколько минут, а несколько месяцев. И тут — дверь со щелчком открылась. Послышался тихий звук снимаемых тапочек. Кровать прогнулась, покрывало приподнялось. Мина, не говоря ни слова, скользнула к нему. Она прижалась к его спине, обхватив его за торс. Ее щека оказалась между его лопаток, и она медленно выдохнула — не вздох, а звук комфорта. Как кошка, укутавшаяся в тепло. По позвоночнику Мерта пробежала приятная дрожь. Он сдвинулся, приглашая ее ближе, без слов освобождая место. — Ты грустный, — мягко сказала она. — Почему? Он перевернулся на спину, затем на бок, чтобы оказаться лицом к лицу с ней. Свет из коридора падал через щель в двери, и он мог различить очертания ее лица. И тут в нем что-то переменилось — такое, что невозможно предсказать. Он увидел ее. По-настоящему увидел. Не ту Мину, которую он охранял как часовой. Не ту Мину, которую сформировали огонь, терапия и страх. Не жену-мечту, которая когда-то жила в его коме. Это была она. И она была невыразимо прекрасна. Иногда он сам себе завидовал. Он не слушал, что она говорила. Да это и не имело значения. Утром он ее переспросит. Ее прекрасные губы двигались, глаза лениво моргали, голос звучал как шепот. Но все, о чем он мог думать, это: вот губы, которые я буду целовать. Вот женщина, к которой я хочу прикоснуться. Он наклонился и поцеловал ее — не осторожно, не вежливо, а со всей силой того, что было заперто внутри него весь день. Что было удивительно, еще двадцать минут назад ему казалось, что он не смог бы и до кровати доползти. Мина прильнула к нему. Она всегда так делала, когда он нуждался в ней. Она понимала — без слов, так, как это иногда бывает у близких людей, — что это не просто желание. Это была тоска. Это было стремление вернуться. Они уже проходили через повторную первую близость, с той первой нерешительной ночи после пожара. Они это не планировали, все было неожиданно и естественно. То время было наполнено трепетом и слезами, затаенным дыханием, прикосновениями, которые слишком часто прерывались. Но они справились с этим. И после этого неловкость исчезла. Они снова обрели ритм, привычность. Секс снова стал частью их жизни, это был языком общения, которым они овладели снова. И все же иногда он казался новым. Как сейчас. Она инстинктивно потянулась к нему, уже стягивая с себя футболку тем знакомым, бесцеремонным способом, который всегда заставлял его сжимать грудь. Дома она никогда не надевала под ней ничего. Это был тихий бунт, комфорт, свобода, от которой она не отказывалась, даже после всего. И Боже, как он любил ее тело. Не потому, что оно было идеальным, а потому, что оно было ее. На этот раз он не стал дразнить, растягивать удовольствие как обычно он делал. Не стал дразнить ее соски или ласкать ее между бедер, пока она не начнет умолять, или насылать на него проклятия за то, что мучает ее. Ему нужна была полная отдача. Незамедлительная. Она была готова к нему — влажная и открытая, ноги уже раздвинулись вокруг его бедер. Он вошел в нее одним стремительным движением стоило ему в этом убедится. На мгновение он потерял дар речи. Ее жар охватил его так крепко, что стало почти больно. Но он не остановился. Он глубоко погружался в нее, продвигаясь вперед, пока его кожа не касалась ее. Она ахнула — тихий, внезапный звук — и выгнула спину. Мерт не стал безудержно двигаться. Он ритмично двигался в ней, его рука обхватила ее затылок вцепившись в ее волосы, и их лбы почти соприкасались. Другая его рука сцепилась с ее, пальцы переплелись, удерживая ее над головой. Ее имя вырвалось из его уст хриплым шепотом. Она ответила стоном, нежно прикусив его нижнюю губу, ее бедра сжались вокруг него. Не было никаких отвлекающих факторов. Никаких призраков. Никаких воспоминаний. Только это. Движение ее бедер. Ее тело, обхватившее его. То, как она произнесла его имя, словно оно означало что-то священное. Жар. Аромат. Пот. Сладость единения. И тот факт, что в мире не существовало никого, кроме них двоих. Когда он кончил, это было неожиданно — резкая, яркая вспышка за глазами. Он зарылся лицом в ее шею, все еще пульсируя внутри нее, а ее руки обхватили его, словно она хотела удержать его в себе навсегда. После этого они не разговаривали. В этом не было нужды. Главное — тишина. Они обнимали друг друга, пока не наступил сон — медленный, щедрый и полный покоя. Лишь перед тем как окончательно заснуть Мерт вспомнил что его что-то беспокоило, но не успел об этом подумать, он заснул.

***

В строительном магазине царил хаос — гул толпы, которой в середине недели некуда было деться и у которой были все возможные причины задержаться. Высокие потолки перекликались с грохотом металлических тележек, низким рокотом объявлений о проверке цен, приглушенным гулом кого-то, насвистывающего рядом с образцами краски. В воздухе витал слабый запах опилок, сосновой стружки и резиновых ковриков. Мерт оделся для анонимности — толстовка надвинута на голову, кепка надвинута под углом, а щетина не выбрита, — но даже это не спасло его. Уже дважды его останавливали в проходе с лампочками мужчины, которые вели себя так, будто делали ему одолжение, прося сделать селфи. Он вежливо улыбался, бормотал стандартные фразы и быстро шел дальше, таща за собой тележку. И все же, несмотря на шум, толпу, случайную вспышку камеры телефона, направленную на него на секунду слишком долго, Мерт был в хорошем настроении. Или близко к этому. Потому что Мина предложила это. Не сам магазин, а сама идея: Пойдем купим скучные вещи для дома. И Мерт почти бегом бросился к своей одежде. Он не всегда был таким. Три месяца назад в такой день он мог бы слишком долго лежать в постели, по инерции откладывая звонки, избегая электронных писем, замирая рядом с ней. Он бы бормотал о сценариях или встречах, кивал бы на ее терапевтические отчеты, не отрывая одной руки от телефона. Он не то чтобы отсутствовал, но не всегда присутствовал. Теперь любой план, который срывался с ее губ, был неприкосновенным. Она была одета в свои скромные доспехи: джинсы, мягкий вязаный свитер, волосы закручены в свободный хвост. Ничего вычурного. Но ее глаза сияли, когда она протягивала ему список покупок тем утром, как у маленькой девочки с тайной картой сокровищ. Ему было все равно, что они покупают. Просьба не играла никакой роли. Важно было то, что она хотела выйти на улицу, с ним, среди толпы, после всего — вот что имело значение. Даже если это означало, что их узнают пять человек, прежде чем они дойдут до отдела домашней утвари. Один раз Мину тоже остановили — женщина средних лет мягко спросила, не та ли она актриса из того сериала, а потом, более неуверенно, спросила, все ли с ней в порядке. Мина улыбнулась, поблагодарила ее и пошла дальше. Она даже не выглядела взволнованной. Просто задумчивой. Теперь она держала в руках два коврика для ванной — один цвета морской волны, другой светло-кремовый. — Левый, — без колебаний ответил Мерт. Она вздернула бровь. — Почему? — Его удобней чистить, — соврал он, хотя на самом деле ему было все равно. Она не стала настаивать. Она просто кивнула и положила его в тележку. Они свернули за угол, направляясь к отделу строительных материалов — Мина тихонько говорила о замене дивана, который они оба начали ненавидеть, — когда Мерт осторожно направил тележку не в ту сторону. Она остановилась. Он видел, как напряглись ее плечи. Они свернули в проход к детским кроваткам. Ряды детских кроваток. Люльки. Столики для пеленания из мягкого клена и белого лака. Маленькие подвесные мобили в форме облаков и медвежат. Плюшевые игрушки в крошечных кроватках с пастельными одеялами. Мерт стоял рядом с тележкой, держась обеими руками за рукоятку, и внимательно следил за ее реакцией. Но Мина не замерла. Не вздрогнула. Даже не отпрянула в сторону. Она спокойно и медленно прошла мимо витрин. Ее глаза сканировали полки, словно она смотрела на что-то абстрактное — старую открытку, чье-то воспоминание. Ее рука коснулась одного из крошечных поручней, когда она проходила мимо. Мерт выдохнул. Он не специально привел их сюда. Не совсем. Но и не избегал этого. Какая-то часть его души все еще витала вокруг недосказанного. Мысль. Возможность. Потеря. Всего несколько месяцев назад тема детей была между ними острой. Не опасной, не враждебной, но деликатной, как стекло, которое они держали между собой, постоянно рискуя разбить. Разговор возник незадолго до приезда офицеров. Что у Мины была задержка месячных. Ее тошнило по утрам, она была рассеянна во время еды. Он не был наивным. Он знал, каковы шансы. Защита не была гарантией. Порой увлекшись никто из них не проявлял должной осторожности. Но больше всего его поразила не сама возможность. А то, как она боялась рассказать ему об этом. Он вспомнил, как заставил ее сесть лицом к лицу и четко сказал: — Если это так, меня это не испугает. Я хочу детей. Я хочу их с тобой. Но если ты не готова, я никогда не стану тебя заставлять. И я никогда не подумаю, что ты заманила меня в ловушку. Ее глаза расширились при этих словах, и она кивнула, но промолчала. На следующее утро она договорилась о приеме. Он не пошел с ней. Съемки снова начались, и она легко отмахнулась от него, сказав, что это обычное дело, ничего особенного, и он позволил ей. Отчасти он говорил себе, что так будет лучше. Ей нужно было пространство. Он не хотел нависать или давить. Другая его часть — более ранимая — испытывала странный стыд за то, как сильно он надеялся. Когда она вернулась, вид у нее был спокойный. Она сказала ему, что это стресс. Скачки гормонов. Ничего необычного. Задержка месячных и ничего больше. Врач посоветовал отдохнуть, может быть, попить витамины, но беременности не было. Она сказала все четко, просто, как будто это было еще одно событие, которое они вычеркивали из списка. Мерт кивнул. Поцеловал ее в лоб. И больше ничего не сказал. Но еще несколько дней после этого он ходил в тишине, словно в доме, полном запертых дверей. Дело было не только в этой беременности, которой не было. Дело было в другой — той, которую никто не видел. Когда он был в коме, когда его тело было сломано, а мозг пребывал в том ласковом, пугающем забытьи, он жил другой жизнью. Не галлюцинацию. Не сон. Что-то более глубокое. Даже истиннее. Полноценной реальностью, созданной в отсутствие бодрствования. И в этом мире Мина была его женой. Его якорем. Его радостью. И она была беременна. Он помнил ее живот — его форму, румянец на щеках, то, как она дышала ночью. Он помнил, как клал руку ей на живот и чувствовал шевеления. Маленький трепет жизни. Их сын. Он помнил, как смеялся, плакал, шептал его имя. Он помнил пинки. Он чувствовал их. Врач мягко успокаивала его. Рассказывала о реакции на травму, о беспорядочных снах, о том, как мозг успокаивает себя во время длительной бессознательности. Но ее научные слова не могли стереть то, что он чувствовал. Потому что для Мерта это было реальностью. Та жена. Тот ребенок. Тот мир. А теперь снова появилась возможность. Он не то чтобы отчаянно мечтал о ребенке. Дело было в том, что он уже любил одного. И потерял его. Даже если этот ребенок никогда не дышал. Даже если ему не удалось его увидеть даже в том сне. Он никогда не рассказывал Мине о том, что ему снилось. Как долго они продолжались. Насколько цельными они были. Насколько полными. В общих чертах она знала — кома, придуманный домашний уют, горе пробуждения. Но не глубину. Не глубину. Именно здесь Мерт провел черту. Он больше никогда не хотел говорить на эту тему. И сейчас, наблюдая за тем, как она потягивает чай и называет это гормонами, он чувствовал, что боль возвращается — острая и скрытая. Но какая-то часть его, старая, тихо сломленная часть, все еще жила в том, другом мире. Все еще носил имя, которое никогда не было произнесено. Колыбельную, которую так и не спели. Сына, которого никогда не было. И он не стал расспрашивать ее больше. Потому что не хотел, чтобы она снова сломалась. Потому что не знал, сможет ли он вынести, если она посмотрит ему в глаза и скажет, что это было на самом деле — хотя бы на мгновение. — Мерт? — голос Мины мягко вывел его из задумчивости. Она показывала небольшой столик — ореховый, с круглыми краями, простого дизайна. — Думаю, он подойдет к креслу для чтения, — сказала она. — Или, может быть, у окна. Немного заполнит пространство, Он моргнул. — Да. Это неплохо. Она наблюдала за ним какое-то мгновение. Затем улыбнулась — мягко, печально — и поцеловала его в щеку, затем в губы. Поцелуй был коротким. Нежным. Не показушным. Только ее. — Пойдем домой, — сказала она. — Я умираю от голода. Мы можем заказать еду, а потом посмотреть любое шоу, ну или фильм, какой ты захочешь, клянусь, я буду слушаться и смотреть все, что ты захочешь, без всяких жалоб. Я даже готова посмотреть тот сериал про ковбоев. Мерт хмыкнул про себя. — Это свидание моей мечты, и даже не заснешь по середине? — Я хорошая девушка, — ответила она, переплетая свою руку с его. — Разрешаю ущипнуть меня если засну. — А куда можно щипать? — спросил Мерт еле сдерживая глупую улыбку. — Дома покажу, — пообещала она, мило поцеловав его щетину. К тому времени, как они дошли до кассы, его голова немного прояснилась. Ритм ее присутствия всегда так действовал — сглаживал напряжение. Он уже представлял себе еду, диван, одеяло, за которое они будут биться. Они никогда не досматривали ничего либо засыпали или переключались на занятие поприятней. И тут завибрировал телефон. Неизвестный номер. Он почти не ответил. Но что-то заставило его открыть трубку. — Господин Языджыоглу? — раздался отрывистый, самодовольный мужской голос. — Это Мехмет Тунч. Я один из представителей Селин Юксой. Я хотел бы попросить вас о краткой и взаимоуважительной встрече при первой же возможности. Мерт остановился. Мина посмотрела на него, слегка нахмурившись. Он не ответил сразу. Просто уставился на полки с батарейками и конфетами для импульсных покупок, и сердце внезапно забилось. Прошлое имело привычку появляться именно тогда, когда будущее начинало казаться возможным.