Suppose This Is True (Предположим, это правда)

Мерт солгал. Не в словах, а в намерениях. Когда он сказал Мине, что пойдет в ресторан, он имел в виду следующее: Я не знаю, куда идти. Ему нечего было делать там в час ночи. Для персонала это была середина смены. Джан почти наверняка будет еще там, проверять доставку вина, флиртовать с официантками, приглаживать волосы в отражении окна. А Мерт не хотел его видеть. Он вообще никого не хотел видеть. Поэтому он не пошел в ресторан. Он сел за руль. Теперь, спустя несколько часов, его машина превратилась в пепельницу. Приборная панель была завалена пустыми пачками из-под сигарет, зажигалка наполовину расплавилась в консоли от чрезмерного использования. Он уже сбился со счета, сколько выкурил. Одну за другой, пока вкус не стал химическим, пока язык не покрылся чем-то более горьким, чем табак, — чувством вины. Иррациональное чувство вины. Рациональное чувство вины. Разница уже не имела значения. Сегодня вечером Мина сказала ему нечто такое, что раскололо что-то внутри него. Не из-за выкидыша — не совсем. Это слово все еще сидело у него во рту, как заноза. А потому, что она прошла через это одна. Молча. Клинически. На кушетке психотерапевта. Без него. И он оставил ее там, в их доме, в холодном эхо ее собственного признания. «Доктор сказала, что, должно быть, это случилось на очень раннем сроке. Всего несколько недель, четыре возможно пять недель. Настолько рано, что я бы узнала это если бы планировала беременность». Как она могла не знать? Его разум боролся с ней в этом вопросе. Но его сердце понимало, что она не лжет. Если уж на то пошло, она была более спокойной, чем он того заслуживал. Спокойная, практичная. Не без эмоций — никогда, Мина, — но она отрепетировала каждое слово. Готовилась к этому так, словно это было показание. А ему нечего было предложить ей взамен, кроме растерянности. И молчания. И, наконец, бегства. Он ударил ладонью по рулю. Сигнал клаксона на полсекунды спугнул чайку с фонаря неподалеку. Она сделала один круг и скрылась в темноте. — Черт, — выдохнул Мерт в тишину. Его дыхание затуманило ветровое стекло. Он даже не спросил, все ли у нее в порядке. Ни о ее здоровье, ни о ее теле. Ни о чем. Он посмотрел на часы. 3:08 ночи. Он не мог вернуться домой в таком состоянии. Он не мог вернуться домой, охваченный стыдом, вопросами и горем, которому он не знал, как дать название. Он завел двигатель и все же направился к ресторану.

***

В переулке за зданием пахло гниющими лимонами и мокрым металлом. Каменные стены холодно потели, и его ботинки слегка скользили при каждом шаге — в полумраке только начинал образовываться лед. Он припарковал машину у стены, рядом с металлической служебной дверью. Внутри узкий коридор гудел от остаточной энергии. За барной стойкой горел единственный свет. Там все еще находились два человека: новый официант — Дениз, или как-то так, и Айхан, ночной менеджер, пересчитывающий купюры возле открытого ящика кассы. Мерт шагнул внутрь, его присутствие было тихим, но ощущалось сразу. Как буря в комнате. Оба подняли глаза, насторожившись. — Брат, — сказал Айхан, голос настороженный. — Ты сегодня поздно. — Я закрою, — сказал Мерт. — Вы двое можете идти, как завершите с кассой. Они немного поколебались, обменялись взглядами. Затем кивнули. Айхан быстро собрал бумаги, а затем застегнул пальто. Официант последовал за ним. Через десять минут Мерт остался в ресторане один. Он пытался работать. Сидел в крошечном кабинете менеджера в задней части, рядом с шваброй, окруженный квитанциями и нераспечатанными счетами за вино. Он даже потянулся к старой клавиатуре и набрал несколько инвентарных номеров. Но он не мог сосредоточиться. Он все еще видел Мину перед собой. Ее руки аккуратно сложены на коленях, как у ожидающей вердикта девушки. Как он ее довел, до такого что она собиралась силами что бы признаться? Его рука нависла над тумбой. Внутри лежала бутылка виски. Двенадцатилетней выдержки, нераспечатанная. Он уставился на ручку. Затем закрыл ящик. Алкоголь не принес бы облегчение, а только усугубил бы. Он встал и прошелся по залу ресторана. Теперь здесь было тихо. Спокойно. Как он и любил. Бокалы для вина, перевернутые на барной стойке, были безупречны. Столы пустые. Слабый аромат чеснока и лимона витал в воздухе, как благовония. Он прошелся по залу, как призрак, проверяя входные двери, замки, окна. Все в порядке. Затем коридор. Потом кухня. На полпути к выходу он услышал звук. Слабый, глухой стук. Мерт остановился на полшага. Каждый мускул напрягся. Он был уверен, что остался один. Кухня. Он медленно повернулся, глаза его сузились. Дверь кухни слегка скрипнула, когда он толкнул ее. Он включил свет. Пусто. Столы чистые. Ножи идеально выстроились на магнитной полосе. Пол тщательно вымыт. Никаких признаков того, что что-то было потревожено. Он проверил холодильную камеру. Заперто. Может, что-то сместилось. Стакан в подставке для посуды осел. Нервы разыгрались. И все же что-то внутри него защемило. Он выключил свет и снова вышел в дальний коридор, доставая телефон, чтобы включить сигнализацию. Панель монитора замигал зеленым. Он ввел код большим пальцем и вышел наружу. Воздух снаружи обрушился на него, как ледяная волна. Он отступил назад, выдохнув облачко пара. Ночь была спокойной. Слишком тихой. Ни одной бродячей собаки, роющейся в мусоре. Не слышно гудения холодильников из близлежащих магазинов. Даже далекое движение транспорта звучало приглушенно, словно город был закутан в плотную ткань. Он вставил ключ в наружный замок. В верхнем окне второго этажа крайнее слева, мелькнуло движение. Какая-то фигура промелькнула в слабом свете за пыльным стеклом. Он замер. Мозг не успел сообразить, что это опасность. Только растерянность. Кто, черт возьми…? Но тень больше не появлялась. Он медленно вытащил ключ, и скрежет металла прозвучал в переулке невероятно громко. Сердце заколотилось в горле. Кожа покрылась колючками. Он повернулся к машине. Позади раздался тихий шорох — ткань о бетон? Ботинок, регулирующий вес? Он не мог определить. Он начал поворачиваться… Раздался хлопок. Резкий сухой треск расколол воздух. Он перестал дышать. Не петарды. Не машина. Не в этот час же. Опыт сразу подсказал, оружие с подавителем. Небольшой калибр. Очень близко от него. Его тело отреагировало раньше, чем разум. Раздался выстрел. Он инстинктивно присел, обшаривая глазами переулок — направо, налево, тени, мусорные баки, пожарные лестницы, окна. Ничего. Полная неподвижность. Затем… Лязг. Второй выстрел попал в металлический столб рядом с ним, посылая по переулку раскатистый звон. В том месте, где пуля отскочила от стали, вспыхнула искра, разбросав оранжевые осколки. В тебя стреляют. Двигайся. Мерт резко повернулся влево… Взрыв. Третья пуля вонзилась в заднюю стенку его машины. Окно вылетело из машины, осыпав его сверкающими осколками. Сигнализация ожила, оглашая переулок механическим воем. От этого звука адреналин забурлил в жилах. Он на полной скорости помчался к двери ресторана. Четвертый выстрел разорвал воздух — он его не услышал, а почувствовал, словно оса пронеслась мимо его уха. Еще одна попала в асфальт позади него, и осколки бетона вонзились ему в ноги. Затем… Пуля пробила его бедро. Это была не острая боль. Это был горячий удар, словно его с размаху ударили раскаленной железкой, жестокое вторжение, которое лишило чувств всю левую сторону ноги. Колено подкосилось. Мир покачнулся. Он пошатнулся, но не упал. Пока не упал. — Давай, давай… — шипел он себе под нос, заставляя ноги двигаться. До двери ресторана оставалось пять шагов. Потом четыре. Потом три. Еще один выстрел ударил в землю в нескольких сантиметрах от его ноги. Он ударился плечом о стену здания — достаточно сильно, чтобы заскрипели зубы. Кончиками пальцев он нащупал дверную ручку. Он промахнулся. Попробовал снова — получилось. Щелчок, хлопок Он бросился внутрь и всем весом своего тела захлопнул за собой дверь. Внезапная тишина в коридоре дезориентировала: в одну секунду послышались выстрелы, а в следующую — мертвая тишина. Он повалился на спину, его позвоночник скользил по стене, пока не опустился на пол. Его дыхание было прерывистым. Неглубокое. Звук человека, который пытается не паниковать и все равно терпит неудачу. Он дотронулся до своего бедра. Его пальцы утонули в тепле. Во влажности. Такую, которая распространяется с пугающей быстротой. Он поднял руку. Кровь тонкой красной струйкой стекала с ладони. Слишком много крови. Он попытался нащупать телефон. Его не оказалось. Он судорожно огляделся. Телефон. Пропал. Должно быть, он уронил его на улице. — О. Черт. Он сглотнул. Его голос звучал как будто издалека. Он попытался подняться на ноги, но боль пронзила его. Его глаза зажмурились. Он заставил их снова открыть. Ему нужно было двигаться. Нужно было добраться до телефона в баре. К стационарному телефону. Он уперся обеими ладонями в плитку и потащил себя вперед. За ним тянулся темно-красный след. Узкий коридор наполнился запахом металла. Его голова закружилась. Края его зрения то чернели, то светлели, то снова искажались. Не засыпать. Двигаться. Вызвать помощь. Мина… Ее имя ударило его в живот сильнее, чем пуля. Он продвинулся вперед на несколько дюймов. Его пальцы коснулись угла барной стойки. Он дотянулся… Трубка в руке выскользнула из-за большого количества крови на ладони и его покосило. Его локоть ударился о пол. Дыхание покинуло его с единым шокированным звуком. Он попытался снова. Еще один сантиметр. Еще один вдох. Затем мир накренился, сложился и полностью исчез из его поля зрения. Все стало черным.

***

Мерт знал, что умирает. Паники уже не было. Только медленная, мучительная уверенность, которая ползла по позвоночнику, как холодная вода, просачивающаяся сквозь кости. Его конечности покалывало, пальцы дрожали в отдаленном, несвязном ритме, а жужжание заглушало больничный шум, о чем он еще не догадывался. Воспоминания начали всплывать одно за другим. Никакой последовательности. Никакого порядка. Только проблески жизни, тянущиеся к нему, словно на прощание. Он увидел себя и Дженка, не старше восьми лет, скрючившихся под длинным обеденным столом с дрожащими руками и виноватыми лицами. На полу валялась разбитая хрустальная ваза, между осколками неуклюже размазывался клей. Они пытались собрать ее до прихода матери. Мерт не вспоминал о том дне уже двадцать лет. Мама будит его поцелуем, холодным зимним утром что бы он не проспал школу. Еще одна вспышка. Озеро, куда он ходил с отцом на рыбалку, — тот последний, тихий летний день, отец показывал ему, как завязывать узелок, который он помнил до сих пор. Затем более яркие, острые воспоминания. Те, что оставили после себя боль. Мина. Повсюду. Смеется за чашкой кофе. Спит с приоткрытым ртом, ее волосы разметались по его груди. Плачет и шепчет «мне страшно» в темноте. Ее запах, ее голос, прикосновение ее губ к его ключице. Она, подросток, застенчивая и с широко раскрытыми глазами когда их впервые представляют друг другу. Мина признается в пижаме с персиками, что любит его с четырнадцати лет. Ощущение ее кожи. Тепло ее тела рядом с ним в постели. Небольшое родимое пятно под мягкой грудью — то, которое он всегда целовал с благоговением и страстью, как будто ее тело было украшено личным символом, предназначенным только для него. Он хотел рассказать ей все. Что он простил ее. Что ему очень жаль. Что он не хотел уходить. Но его рот не двигался. Жужжание становилось все громче, как будто старый телевизор застрял между каналами. Он не осознавал, что за пределами его сознания его тело мчалось по белым коридорам под холодным светом. Пищали мониторы, лязгали металлические подносы, хирург отдавал приказы на отрывистом турецком. Медсестра прижимала пропитанный антисептиком тампон к ране на бедре, где пуля пробила и задела крупную вену. Потеря крови почти сделала то, что не смог сделать стрелок. Операция была экстренной, но чистой. Пуля была извлечена. Вена была зажата. Приступили к переливанию крови. Но Мерт ничего не знал. Он был заперт в этом сонном лимбе, подвешенном между мирами, и тяжесть смерти сильно давила ему на грудь.

***

Он проснулся один раз. Потом еще раз. И снова. Каждый раз — яркий свет, безликие люди, голоса, искаженные, как подводное эхо. А потом… — Нет! Нет, не надо, Мина! Пожалуйста! Его голос, хриплый и неровный, вырвался из горла, как разбитое стекло. Он бился, сопротивляясь удерживающим его на кровати фиксаторам, пульс на мониторах бешено бился. В палату ворвалась медсестра, затем другая. Одна потянулась за успокоительным. — Не давайте ему успокоительное, — быстро сказала старшая медсестра. — Это дезориентация после наркоза. Давайте попробуем позвать кого-нибудь из членов семьи, в приемной его ждет его девушка. — Он пытается встать с кровати, — прошептала другая. — Он и так не в себе еще навредит себе. — Мне нужна Мина, — задыхался Мерт, стуча зубами. — Она нужна мне здесь… Я не спросил ее… Я не успел… — Доктор! — позвала медсестра. — Пусть он увидит кого-нибудь. Просто успокойте его, — твердо ответил доктор. — Он не в сознании. Пусть лучше его успокоить его так, если не поможет дайте минимальную дозу седативного, он напугает других пациентов. Медсестра кивнула и вышла.

***

Мина уже была в приемной, бледная как кость, отказывалась сидеть, скрестив руки на пальто. — Он просыпается. Но он растерян. Такое бывает, когда выходят из наркоза. Возможно, вы сможете помочь, — мягко сказала медсестра. — Мы дадим вам защитную одежду. Это быстро. Он в реанимации, а не в обычной палате. Мина кивнула, дрожащими пальцами уже влезая в предложенный халат. Когда она вошла, Мерт стоял на ногах — или пытался стоять — глаза дикие и остекленевшие, лицо залито холодным потом. Казалось, он не сразу заметил ее. Его глаза метнулись к ней, широкие и испуганные, как будто он увидел привидение. — Ты… нет. Ты не настоящая. Ты не… — он потянулся к ней одной нетвердой рукой. — Ты никогда не была настоящей. Ты снова была частью сна. — Я настоящая, — запинаясь, произнесла Мина, беря его за руку. — Это я, Мерт. Ты в больнице. С тобой все будет хорошо. — Я люблю тебя, — задыхаясь, прошептал он. — Мина, если я умру, я хочу, чтобы ты знала. Я так мало тебе говорил об этом. — Ты не умираешь, — прошептала она, и голос ее сорвался. — Нет, послушай меня. Я спрятал кольцо в шкафу. В черной коробке за свитерами. На левой полке. Я не хотел больше ждать. Я хотел сделать тебе предложение в твой день рождения. Она была теперь рядом с ним, обнимая его лицо руками, большими пальцами гладя его щетину, ее руки были ледяными. — Мерт, перестань. С тобой все будет хорошо. — Я не могу рисковать, — прохрипел он. Выходи за меня, Мина. Я люблю тебя, я люблю тебя, я.… Я люблю тебя, — повторил он срывающимся голосом. — Скажи моей маме тоже что я ее люблю. Попрощайся с ней за меня, она очень тебя любит. Скажи… скажи Дженку, чтобы он взял себя в руки. Ее губы заставили его замолчать, поцеловав его в лоб. — Да, — прошептала она. — Да. Все, что ты хочешь. Только будь рядом Он дрожал, все еще находясь в полубредовом состоянии. — Обещай мне, Мина, — сказал он, отступая назад, и напряжение в его конечностях наконец-то спало. Обещай… — Обещаю, — прошептала она. — Обещаю. И Мерт, наконец выдохнув, снова погрузился в бессознательное состояние, его пальцы расцепились с ее пальцами, а на мониторах медленно, но верно раздавались короткие импульсы.

***

На этот раз, когда Мерт проснулся, не было никакой дезориентации. Никакого бурного всплеска воспоминаний. Никакой паники, сжимающей грудь. Только тупая боль в левой ноге и стерильный гул слишком чистой, слишком тихой комнаты. Освещение было слабым, смягченным маленькой лампой над кроватью, и все вокруг него было неподвижно. Его мысли плыли сквозь туман, уже не суматошные, а тяжелые и медленные, как будто он дрейфовал под водой. Он снова моргнул, давая глазам привыкнуть к свету. Палата была приватной — даже элегантной. Изысканные обои, полированная деревянная мебель и небольшое кресло, придвинутое к кровати. Ее можно было бы принять за номер в отеле, если бы не капельница в его руке и слабый запах антисептика, скрывающийся под ароматом моющего средства. Он слегка пошевелился. Боль сразу же вспыхнула в его бедре, распространяясь, как огонь, по затекшим мышцам. Он поморщился, дыша через зубы, проверяя, что еще работает в его теле. Левая нога: болит. Правая нога: мерзла. Плечи: в порядке. Пальцы: дрожат, но функционируют. Он осмотрел комнату в поисках одеяла или кнопки, чтобы позвать кого-нибудь. И тогда он заметил — кардиган, накинутый на спинку кресла. Не больничный. Теплый, поношенный, цвета верблюжьей шерсти, со слегка помятыми рукавами и растянутыми манжетами. Мины. Что-то сжалось в его груди. Не боль — не физическая. Просто прилив чего-то нежного и острого одновременно. Он потянулся к нему, неуклюже шаря руками, но прежде чем он успел его схватить, дверь открылась. Свет хлынул из коридора, прорезая комнату, как лезвие. Медсестра тихо вошла, держа в руке планшет. Она замерла на полпути, увидев его сидящим. — О! Вы проснулись, — сказала она, удивленная, но улыбаясь. — Это хорошо. Вы нас сильно напугали. Мерт моргнул, пытаясь найти свой голос. Она подошла к нему и мягко уложила его обратно, не встретив особого сопротивления. У него не было сил спорить. Ее руки были профессиональными и спокойными, когда она поправляла одеяла и проверяла капельницу. — Вас привезли с огнестрельным ранением, — сказала она тихим, четким голосом, читая его карту. — Левое бедро. Пуля не задела ничего важного — кости не повреждены. Но вы потеряли значительное количество крови. Это представляло реальную опасность. Операция длилась чуть больше часа. Мерт впитывал все это, кивая, с полузакрытыми глазами. Он не задавал вопросов. Пока. — Сейчас вы в стабильном состоянии. Ваши жизненные показатели в норме. Утром вас осмотрит врач. Еще один кивок. Язык был сухим и тяжелым. Но он все равно не беспокоился о себе. Уже нет. Он хотел спросить о Мине — единственной мысли, кружившей в его голове, как тихое эхо. Но что-то его остановило. Иррациональный и горький страх, что медсестра может посмотреть на него и спросить: «Кто?». Но ему не пришлось спрашивать. — Она вышла за кофе, ваша девушка, — непринужденно добавила медсестра, что-то записывая в карте. — Она здесь с тех пор, как вас привезли. Практически не отходила от вас. Воздух вырвался из его легких резким выдохом. Напряжение, о котором он даже не подозревал, растаяло в его груди. Он на мгновение закрыл глаза. — Спасибо, — сумел прошептать он. Она улыбнулась. — Зовите, если что-нибудь понадобится. С этими словами она исчезла за дверью, оставив его снова одного. В комнате повисла тишина. Единственным звуком было тихое шипение вентиляции и ритмичный писк монитора. Он снова повернул голову, и его взгляд привлек кардиган. Теперь он мог видеть, что он был смятый от использования — она, вероятно, свернулась калачиком в кресле, пытаясь заснуть. Слезы навернулись на глаза. Это застало его врасплох — этот поток эмоций, внезапно поднявшийся и задушивший его. Это была не боль. Это была не травма. Это была любовь. Ужасающая, бесконечная и настоящая. Дверь снова скрипнула. На этот раз это была она. Мина тихо вошла, держа бумажный стаканчик в своих онемевших от холода пальцах. Ее волосы были небрежно собраны назад, а отдельные пряди устало ниспадали вокруг лица. На ней все еще был тот же свитер и джинсы, в которых он видел ее в последний раз — помятые, скомканные и со следами бессонницы. На мгновение они просто смотрели друг на друга. А потом она двинулась. Она пересекла комнату тремя длинными шагами, оставив кофе на столике, когда дошла до него. Ее руки нашли его руки — одна сжала, другая дрожала, когда она подняла его руку и прижала к своему сердцу. Мерт не думал. Ему не нужно было думать. Он притянул ее к себе — бережно, осторожно, его руки были слабы, но отчаянно хотели обнять ее. Мина без колебаний наклонилась, ее тело мягко прижалось к его, ее лицо уткнулось в изгиб его шеи. Она не говорила. Не могла. Он чувствовал влагу ее слез на своей коже, ее прерывистое дыхание, дрожащие плечи в беззвучных рыданиях. Ее губы коснулись его виска, щеки, лба — легкие, бесконечные поцелуи, как в молитве. Его пальцы пробежали по ее волосам. Он обхватил ее затылок, прижимая к себе. — Все в порядке, — прошептал он хриплым голосом. — Я в порядке. Она яростно покачала головой и поцеловала его в щеку. Затем в губы. Только один раз. Дрожащий, соленый, трепетный поцелуй, который сказал все. Теперь он мог увидеть разницу. Тогда, когда он воображал Мину своей женой, она была обеспокоена, да. Но сохраняла самообладание. Была осторожна. Актриса, играющая роль со спокойной грацией. Но эта Мина… эта Мина, его Мина, была разбита. Ее лицо было бледным, пятнистым от слез. Ее полные губы были опухшими от рыданий, до крови покусанными. Ее глаза — обычно живые — были пустыми от страха. Даже голос ее покинул. Когда она наконец наклонилась, чтобы шепнуть ему, ее голос был едва слышен. — Я думала, что потеряла тебя. Он коснулся ее щеки, большим пальцем смахнув слезу, которая еще не успела стечь. — Ты не потеряла, — прошептал он. — Я здесь. — Я видела, как тебя вытаскивали из скорой помощи, — прошептала она дрожащим голосом. — Я видела твою кровь на носилках. Я видела мониторы… Я… Она прервалась и задрожала. Он взял ее руку и поцеловал ее. — Я слышал твой голос, — сказал он ей. — Я знал, что я не умер, потому что слышал тебя. Она слабо засмеялась сквозь слезы и прислонилась лбом к его лбу. Они долго оставались в таком положении, она нежно обняла его, как будто он мог разбиться. Мерт закрыл глаза. Его тело все еще болело, нога пульсировала, а усталость тянула его, как гравитация. Но присутствие Мины удерживало его — в этой комнате, в этой жизни, в этой любви. И впервые с момента выстрела он понял, что вернулся домой.