нейт диаз

Арсений лежал на верхней полке и думал о том, что рука, на которую он опирался, уже, наверное, отвалится к херам, потому что он её не чувствовал уже минут сорок, но пошевелиться он не мог, потому что если он пошевелится, то Дима поймёт, что он не спит и скорее всего, случайно коснётся его плеча или головы. Они не такие близкие, чтобы вот так лежать и дышать друг на друга, не смотря на то, что они десять лет работают вместе, они никогда не говорят о личном, потому что Позов всегда был закрытым, а Арсений всегда был вежливым, и вежливость — это такая штука, которая делает барьер крепче, чем любая грубость. и Арсений ненавидел себя за то, что он такой вежливый, потому что сейчас, когда Позов разваливался на части, его вежливость превращалась в трусость, и он лежал на этой полке, как мумия, и боялся даже дышать. Позов развёлся четыре месяца назад, и это было совсем не как у Арсения, у которого развод прошёл тихо, спокойно, без скандалов, без битой посуды, просто однажды они с женой поняли, что возвращаться домой друг к другу не хочется, и разъехались, и Арсений даже не заметил, как перестал быть мужем, он просто начал снимать квартиру и иногда звонить дочери, и всё было как-то ровно, серо, безболезненно, как будто он не развёлся, а просто переехал. А у Позова всё было иначе. Невозможно было не заметить как он похудел, как у него появилась седина, как он начал пить, как он перестал шутить, и все в команде это видели, но никто не знал, что делать, потому что если ты спросишь у человека, который развёлся, «как дела?», он скажет «нормально», а если ты не спросишь, он подумает, что тебе всё равно, и оба варианта хуёвые. Антон пытался как-то раз, в гримёрке, подошёл, спросил «Поз, ты живой?», Позов посмотрел на него так, будто Антон спросил, не хочет ли он, чтобы ему отрезали ногу, и Антон больше не спрашивал, Серёжа вообще сделал вид, что ничего не случилось, он просто продолжал шутить, работать, существовать рядом, как будто его друг не разваливался на части, и это было удобно, потому что так никто не чувствовал себя виноватым, а Арсений не мог делать вид, он просто молчал, потому что не знал, что сказать, и потому что боялся, что если начнёт, то не сможет остановиться, и скажет что-то вроде «ты мне дорог, и я не могу спать, когда знаю, что ты пьёшь один», и это было бы слишком, даже для него, а он был тем, кто всегда держал себя в руках. Позов лежал на спине, смотрел в потолок, и Арсений знал, что он проснулся, потому что он слышал его дыхание — такое рваное, как будто он забывал выдохнуть, а потом выдыхал резко, со свистом, и Арсений каждый раз задерживал дыхание в эти моменты, потому что боялся, что в следующий раз Дима не выдохнет вообще, и это было глупо, конечно, люди не умирают от того, что забыли выдохнуть, но Арсений всё равно боялся. Арсений вообще много чего боялся в последнее время, например, он боялся смотреть на Позова в упор, потому что думал, что тот почувствует его взгляд, и боялся не смотреть, потому что тогда он не знал, в порядке ли Позов, хотя он и так знал, что он не в порядке, потому что если человек пьёт каждую ночь и таскает с собой таблетки, он не в порядке, это любой дурак поймёт, но Арсений почему-то думал, что если он не будет смотреть, то проблема исчезнет сама собой, а Позов не проходил, он становился только хуже, и Арсений это видел, но ничего не делал. А что он мог сделать? Сказать «не пей»? Это не поможет. Сказать «сходи к психологу»? Он и так ходил. Сказать «я рядом»? Это было бы не в тему. Позов пошевелился, и Арсений услышал, как он достал из-под подушки бутылку, как открутил крышку, как сделал глоток, и запах виски ударил в нос, и Арсений подумал, что если бы Позов был женщиной, он бы уже давно обнял её, и это было бы нормально, потому что мужчины обнимают женщин, когда им плохо, а мужчины не обнимают мужчин, особенно если они не геи, а они не геи, они просто коллеги, которые лежат в одном купе, потому что так вышло, и Арсений ненавидел себя за то, что думал об этом, потому что это было неправильно, и потому что если бы он был геем, он бы уже давно что-то сделал, а он не делал ничего, он просто лежал и слушал, как Позов пьёт в темноте. — Ты не спишь? — спросил Арсений, и голос прозвучал глухо, как будто он говорил из подвала. — Не-а, — ответил Позов, и Арсений услышал, как он крутит бутылку в руках, как стекло стукается о зубы, и он представил, как Позов сидит на этой узкой полке, сгорбившись, и смотрит в одну точку, и думает о чём-то своём, о чём-то, что не даёт ему спать, и Арсений хотел спросить «о чём ты думаешь?», но не спросил, потому что это было бы слишком лично, и потому что он боялся, что Позов скажет «о ней», и это будет хуже, чем если бы он сказал «ни о чём». — Ты как? — спросил Арсений, и это был самый тупой вопрос, который можно было задать, потому что Позов был не в порядке, это было очевидно, и он не собирался говорить об этом, и Арсений это знал, но всё равно спросил, потому что надо было что-то сказать, потому что тишина была слишком громкой, и потому что он не мог просто лежать и слушать, как Позов пьёт. — Нормально, — сказал Позов, и Арсений услышал, как он сделал ещё один глоток, и подумал, что «нормально» — это самое страшное слово, которое может сказать человек в беде. — А сам ты как? — спросил Позов и тяжело вздохнул. — Нормально, — сказал Арсений, и это было правдой, и ложью одновременно, потому что он не знал, нормально ли это — лежать на верхней полке, прижавшись к человеку, который пьёт в темноте, и чувствовать, как его рука затекает, и думать о том, что если бы он был смелее, он бы повернулся и обнял его, и это было бы не нормально, это было бы совсем не нормально, но он ничего не делал, он просто лежал и слушал, как Позов дышит, и ждал, когда тот заснёт, чтобы тоже заснуть. Или чтобы продолжить лежать с открытыми глазами и думать о том, что он никогда не сможет сказать то, что хочет сказать, потому что это разрушит всё, что у них есть, а у них и так ничего нет, кроме этой полки, этого поезда и этого разговора, который они не вели.