нейт диаз

Концерт отыграли тяжело. Арсений не мог сказать, что было плохо: зрители смеялись, аплодировали, но внутри него всё сжималось каждый раз, когда он смотрел на Позова. Тот будто был в д другом месте, шутил, улыбался, а глаза были пустые, и Арсений знал, что он опять не спал, опять пил, опять делал вид, что всё в порядке. Они оба делали вид. Всю дорогу из Питера, потом в гримёрке, потом на концерте. Они играли роли, которые никто не писал, но которые все знали наизусть. После концерта они загрузились в микроавтобус. Антон сидел спереди с водителем, что-то обсуждал про маршрут, Серёжа устроился на заднем сиденье, надел наушники и закрыл глаза. Арсений и Позов оказались посередине. Арсений у окна, Позов рядом. Они сидели так близко, что Арсений чувствовал его плечо, его дыхание, запах алкоголя, который, кажется, уже пропитал его насквозь. Позов смотрел в окно, молчал. Арсений смотрел на его профиль, на седину на висках, на тени под глазами. — Нормально выступили, — сказал Арсений, чтобы что-то сказать. — Нормально, — ответил Позов, не поворачиваясь. — Ты как? — Нормально. Арсений хотел спросить, почему он пьёт, почему не спит, почему смотрит в одну точку и не видит ничего. Он хотел сказать, что он здесь, что он рядом, что можно не притворяться. Но вместо этого он сжал кулак, уткнулся в стекло и закрыл глаза. *** В отеле было тихо. Антон получил ключи от администратора, раздал их. Серёжа сразу ушёл в свой номер, сказал, что хочет спать. Антон задержался в коридоре, глядя на Позова, который стоял у лифта и смотрел на кнопки так, будто не знал, какую нажать. — Дим, ты в порядке? — спросил Антон. — Нормально, — ответил Позов. Антон посмотрел на Арсения. Арсений пожал плечами. — Может, поужинаем? — предложил Антон. — Внизу есть ресторан, говорят, неплохой. — Не хочу, — сказал Позов. — Арс? Арсений посмотрел на Позова. Тот нажал кнопку, лифт открылся. — Я, наверное, тоже пойду отдыхать, — сказал Арсений. Антон вздохнул. — Ладно. Завтра с утра встретимся. — Договорились, — сказал Арсений. Позов уже зашёл в лифт, держал дверь рукой. Арсений шагнул внутрь, двери закрылись. Они остались вдвоём в маленькой кабине, и Арсений чувствовал, как стены давят, как воздух становится тяжелее, как сердце колотится где-то в горле. — Какой этаж? — спросил Арсений. — Четвёртый, — ответил Позов. Арсений нажал кнопку. Лифт поехал медленно, тяжело. Они стояли молча. Арсений смотрел на свои руки, Дима — в потолок. Когда лифт остановился, двери открылись. Позов вышел первым, Арсений за ним, они пошли по коридору. Их номера были рядом: Дмитрий — 412, Арсений — 414. Позов остановился у своей двери, достал ключ-карту, приложил. Дверь щёлкнула, но он не открыл её. Стоял, держась за ручку, и Арсений видел, как напряжены его плечи, как он дышит тяжело, как будто собирается что-то сказать, но не может. — Дима, — сказал Арсений. Позов обернулся. В коридоре было темно, только тусклый свет от лампы в конце коридора падал на его лицо, делая его резким, почти чужим. Он смотрел на Арсения, и в его глазах было что-то, чего Арсений не умел называть. Боль? Усталость? Отчаяние? — Спокойной ночи, — сказал Позов. — Спокойной ночи, — ответил Арсений. Дмитрий открыл дверь, шагнул внутрь. Арсений смотрел, как дверь закрывается, как щёлкает замок, как гаснет свет в коридоре. Он стоял, смотрел на дверь номера 412, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Он хотел постучать хотел войти, хотел сказать то, что вертелось на языке всю дорогу, весь концерт, всю эту бесконечную ночь в поезде. Но он не сделал этого. Он повернулся, пошёл к своему номеру. Достал ключ, открыл дверь, зашёл. В комнате было темно, холодно. Он не включал свет. Прошёл к окну, сел на подоконник, смотрел на улицу. Где-то за стеной, в номере 412, Позов, наверное, уже достал бутылку, а может, он просто лёг и смотрит в потолок, как тогда в поезде. Может, он ждёт, что Арсений постучит. Может, он молится, чтоб он не постучал. Он достал телефон. Открыл чат с Позовым. Написал: «Всё хорошо?». Стереть. Написал: «Ты в порядке?». Стереть. Написал: «Дима». И снова стёр. Он не мог написать. Не знал, что сказать. И боялся, что если скажет, то уже не сможет сделать вид, что ничего не чувствует. Он убрал телефон, лёг на кровать, уставился в потолок. В темноте он слышал, как за стеной ходит Позов. Или ему казалось. Шаги. Скрип кровати. Звук открываемой бутылки. Или ему казалось. Он не знал. Он знал только, что не может уснуть. И что Позов, наверное, тоже не спит. А Антон с Серёжей, наверное, уже спят или обсуждают что-то в своём номере. Разумные люди. Он лежал, смотрел в потолок, думал в тишине. Может, для Позова он был просто коллегой, который иногда смотрит слишком пристально? Может, тот взгляд в лифте — это просто алкоголь, усталость, желание спровоцировать кого-то, кто не даст себя спровоцировать? Арсений закрыл глаза. В темноте он слышал своё дыхание. И тишину за стеной. Он не знал, спит Позов или просто молчит. Не хотел проверять. Боялся, что если встанет и подойдёт к стене, то услышит то, что не должен слышать. Он лежал, смотрел в потолок и думал о том, что завтра они проснутся, улыбнутся, пойдут завтракать, и всё будет как обычно. Никто не узнает, что он лежал здесь и не мог уснуть. Что он боялся спросить «как дела», потому что знал: ответа не будет. Или будет, и он его не выдержит. Что он завидовал Антону и Серёже, которые спят в своём номере и не слышат, как Позов пьёт один в темноте. Что он ненавидел себя за то, что не может встать, подойти, постучать. Что он хотел, но не умел. Он повернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. За стеной было тихо. Арсений не знал, что хуже — слышать, как Позов пьёт, или не слышать ничего. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Не получилось. Он лежал, смотрел в стену и думал о том, что между ними стена. Буквально. И что он не знает, как её преодолеть. Или знает, но боится. Или не боится, а просто не умеет.