ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ

Книга первая: Наивный городской

Через неделю пришло время заводить живность. Эта мысль не давала Жону покоя с тех пор, как он разобрал документы и более-менее привёл в порядок дом. Без животных ферма не ферма, а так, дачный участок. Но каких? Дядя Миша, который уже заказал через знакомых в Мистрале запчасти для трактора и теперь каждый вечер возился в сарае, ковыряясь в промасленных железках, оказался кладезем народной мудрости. — Козы, — безапелляционно заявил он, вытирая ветошью руки, перепачканные солидолом. — Бери коз. — Козы? — Жон представил себе этих рогатых созданий с наглыми глазами. — А коровы? Корова — это серьёзно. Молоко, мясо... — Коровы, — перебил дядя Миша, сплюнув шелуху от семечек, — дороже в разы. Жрут как не в себя, доить их — целая наука, с ногами они проблемные. А козы — они зло, — он поднял палец, словно открывал великую тайну. — Но зло полезное. Молоко дают, мясо, навоз для огорода — первейшее дело. И Гримм, между прочим, их не любят. Запах у них специфический. Говорят, эти твари обходят стороной места, где козы пасутся. — Запах? — Жон принюхался к себе. После недели на ферме он и сам попахивал, но ничего специфического не чувствовал. — У коз свой дух, — многозначительно сказал дядя Миша. — Сильный, звериный. Гримм на него не идут. Так что это тебе ещё и охрана. Жон задумался. Аргумент про Гримм был весомым. Лес темнел на горизонте, и хоть забор вокруг участка был, ночь есть ночь. — А у кого брать? — спросил он. Дядя Миша махнул рукой в сторону холмов, поросших кустарником, за которыми угадывались чьи-то пастбища: — У Сови. Он тут главный козовод на всю округу. У него стадо большое, породистые, зааненские, помесь с местными. Хитрый старик, но справедливый. Скажешь, я послал. Может, скидку сделает.

***

Жон решил не откладывать. Наутро, наскоро перекусив вчерашней картошкой, он отправился к Сови. Хуторок старика находился с другой стороны долины, километрах в трёх, если идти напрямик. Дорога шла через поле, где колосилась какая-то зерновая культура (Жон ещё не научился различать их на вид), потом через лесок — жиденький, берёзовый, с мухоморами под ногами, — а потом снова поле, но уже вытоптанное, с редкими кустиками полыни. Жон шёл и думал о том, что, наверное, надо бы купить велосипед. Или хотя бы старый мопед. Пешком, конечно, полезно, но когда у тебя всего один выходной, а дел невпроворот, каждая минута на счету. «Вот раскручусь, — мечтал он, обходя лужу, — тогда и велик куплю. А лучше — небольшой грузовичок, как у дяди Миши». Мечты, мечты... Хутор Сови появился неожиданно: за пригорком открылась ложбинка, и в ней стоял аккуратный, крепкий дом из серого камня, крытый шифером, с резными наличниками. Рядом — длинный сарай, несколько загонов, и повсюду — козы. Они паслись на склоне, лежали в тени деревьев, дрались, блеяли, и всё это разноцветное, рогатое, бородатое множество создавало ощущение какого-то своего, козьего, мира, живущего по своим законам. Сам Сови обнаружился на крыльце. Сухой, жилистый старик с хитрыми, глубоко посаженными глазами и вечно недовольным выражением лица, будто он только что поспорил с ветром и проиграл. Он сидел на лавочке и строгал какую-то палку — длинную, кривоватую, похожую на посох. Нож в его руках двигался легко и точно, снимая тонкую стружку. — Чего надо? — спросил он, даже не поднимая головы. Голос был скрипучий, как несмазанная телега. — Здравствуйте, дядя Сови. — Жон подошёл поближе, стараясь держаться уверенно. — Меня Жон зовут, я от дяди Миши. С фермы «Кленовый Угол». Хочу коз приобрести. При упоминании дяди Миши старик поднял голову и окинул Жона цепким взглядом с ног до головы. Взгляд этот задержался на городских ботинках (уже изрядно заляпанных грязью), на растянутом свитере, на небритом подбородке. Сови хмыкнул так выразительно, что Жон почувствовал себя экспонатом в музее. — Молодой, — изрёк старик. — Зелёный совсем. Коз брать собрался. А доить-то хоть умеешь? Или думаешь, они сами будут в ведро капать? — Научусь, — твёрдо сказал Жон. — У меня книга есть. И бабушкины записи. — Кни-и-га, — протянул Сови с невыразимым скепсисом. Он отложил палку и, кряхтя, поднялся с лавки. — Ладно, все вы так говорите. Пойдём, покажу, что есть. Они пошли к загонам. Козы, почуяв хозяина, забеспокоились. Одни подошли к изгороди, другие, наоборот, отошли подальше. Жон насчитал голов тридцать, не меньше. Белые, чёрные, пятнистые, рыжие, с рогами — длинными, закрученными, и безрогие. Они смотрели на приближающихся людей с подозрением, но без страха. Чувствовалось, что человек для них — источник еды, но не более. В центре стада, на небольшом пригорке, возлежала старая коза. Она была крупнее остальных, грязно-коричневой масти, с обломанным левым рогом и взглядом, от которого у Жона внутри похолодело. Коза смотрела прямо на него, не мигая. В этом взгляде читалось всё: презрение, вызов, спокойная уверенность в своём превосходстве и, кажется, насмешка. — Это Бабка, — сказал Сови, заметив, на кого смотрит Жон. — Ей лет двенадцать, может, больше. Я уж и не помню, когда она у меня появилась. Умная — как чёрт. Злая — как сто чертей. Своенравная — как... — он замялся, подбирая сравнение, — как баба, которая всё решила. Она тут главная. Запомни: уважай её — и она тебя уважать будет. Не уважишь — загрызёт. — Коза? — Жон нервно сглотнул. — Загрызёт? Серьёзно? — Ты не смотри, что коза. — Сови покачал головой. — Она любого пса забодает, если что не так. Кобели наши, овчарки, её обходят стороной. И Гримм, между прочим, на неё никогда не нападают. То ли чуют, что связываться себе дороже, то ли запах не нравится. Но факт: вокруг моего стада Гримм не шастают. Жон с уважением посмотрел на обломанный рог. Бабка, словно поняв, что речь о ней, лениво поднялась, отряхнулась и неторопливо направилась к изгороди. Остальные козы расступились перед ней, как море перед кораблём. Она подошла вплотную к жердям, обнюхала воздух, глядя на Жона сверху вниз (хотя он стоял выше), и вдруг, без всякого предупреждения, плюнула. Метко. Прямо в лицо. Жон отшатнулся, задохнувшись от неожиданности. По щеке и губам растеклась противная, пахучая слюна. Он инстинктивно вытерся рукавом. — Сука! — выдохнул он. Сови засмеялся — сухо, скрипуче, но беззлобно. — Это она тебя приняла, — сказал он, отсмеявшись. — Моя покойная бабка, царствие ей небесное, всегда говорила: если коза плюнула в тебя — считай, своим признала. Проверила на вшивость. — Своим? — Жон всё ещё вытирал лицо, чувствуя, как горит кожа. — Она мне в лицо плюнула! Это по-вашему уважение? — А ты думал, тебе цветы подносить будут? — Сови усмехнулся в усы. — Козы — они такие. Ты главное не обижайся. Ответишь агрессией — врагами навек станете. А так — ты ей понравился. Видишь, даже проверять дальше не стала. Жон посмотрел на Бабку. Та стояла, задрав голову, и смотрела на него с выражением: «Ну чё, слабак, стерпел? Дальше чё делать будем?». — Ладно, — вздохнул Жон, чувствуя, что спорить с традициями бесполезно. — Беру. Вместе с ней. Сколько? — В аренду дам, с правом выкупа, — сразу перешёл к делу Сови. — Пять коз, включая Бабку. Она, конечно, старая, но молоко даёт отменное, жирное. И стадо организует. Через год, если не сдохнут и молоко давать будут, можешь оставить за полцены. Идёт? — Идёт, — согласился Жон, понимая, что это выгоднее, чем платить сразу. — Тогда выбирай. Кроме Бабки, ещё четыре. Вон та белая, безрогая, — Сови показал, — это Зорька, спокойная, доиться даётся легко. Рыжая с чёрным пятном — Клякса, молодая, резвая, но молоко вкусное. Чёрная, с бородой — Цыганка, хитрая, за ней глаз да глаз. И вон та, пятнистая, в горошек, — Веснушка, хорошая коза, но упрямая. Жон пошёл в загон (Сови открыл калитку) и попытался рассмотреть предложенных кандидаток. Козы шарахались от него, подозрительно косились. Только Бабка стояла рядом и наблюдала, словно режиссёр на съёмках. В итоге Жон махнул рукой: пусть будет, как Сови сказал. Старик кивнул, ловко, с помощью какой-то верёвки и пригоршни овса, изловил нужных коз и запер их в отдельном загоне. Кроме Бабки. Она шла сама. — Через час подгоняй машину, — сказал он. — Или как ты их повезёшь? — А у вас нет... — Жон замялся. — Есть, — перебил Сови. — Пикап старый, но ездит. Довезу, заодно и посмотрю, где ты там поселился. За отдельную плату. — Сколько? — Недорого. Да и козам спокойнее, чем пешком гнать. Жон согласился. Через час, погрузив упирающихся коз в кузов старого, дребезжащего пикапа (Бабка села впереди всех, у кабины, и всю дорогу смотрела на дорогу с видом императрицы, которую ссылают в глухую провинцию), они тронулись. — Ничего, — сказал Жон Бабке через окошко в задней стенке. — У меня хорошо будет. Не обижу. Бабка покосилась на него жёлтым глазом и снова плюнула. На этот раз — в борт кузова, метя явно в него, но промахнулась. — Началось, — подумал Жон, глядя, как удаляется хутор Сови.

***

Козы обжились на новом месте удивительно быстро. Сови помог выпустить их в загон, который Жон предварительно ещё немного подлатал: кое-где подтянул проволоку, заменил подгнившие жерди, проверил запоры. Насыпал корма в деревянное корыто, налил воды в старое корыто из-под стирки (бабушкино наследство). Козы ели, пили, потом все разом уставились на него. — Ну что? — спросил Жон, чувствуя себя неуютно под пятью парами внимательных глаз. — Всё нормально? Осваивайтесь. Бабка, как всегда, взяла инициативу на себя. Она подошла к забору, оглядела его, потом повернулась к остальным и демонстративно легла на землю прямо посреди загона. Остальные козы, словно по команде, последовали её примеру: легли кто где стоял, положили головы на траву и прикрыли глаза. — Ну и ладно, — решил Жон. — Отдыхайте. Завтра начнём доиться. Он пошёл в дом, поужинал остатками картошки с солёным огурцом, накидал дров в печь, чтобы не замёрзнуть ночью, и лёг спать с чувством выполненного долга.

***

Ночью его разбудил странный звук. Что-то царапалось, скреблось, и звук этот доносился... сверху. С крыши. Жон спросонья подумал — ветка, старая яблоня трётся о шифер, и повернулся на другой бок. Но звук усилился, стал более настойчивым. К тому же сверху донеслось отчётливое топанье — кто-то явно расхаживал по чердаку, а может, и по самой крыше. — Еноты? — сонно подумал Жон. — Бабушка говорила, еноты завелись на чердаке. Надо будет ловушки поставить... Но топанье становилось всё громче, и к нему примешивалось какое-то блеяние. Очень знакомое блеяние. Жон сел на кровати, прислушался. Блеяние доносилось снаружи, но отчётливо, будто кто-то стоял прямо над его спальней. Он чертыхнулся, натянул штаны, сунул ноги в сапоги, схватил фонарик и выскочил во двор. То, что он увидел, заставило его замереть с открытым ртом. На крыше сарая, залитые лунным светом, стояли пять коз. Все пять. Они выстроились в ряд, как солдаты на плацу. Бабка стояла в центре, чуть впереди, и вид у неё был такой, будто она всю жизнь только и делала, что командовала ночными восхождениями на крыши. Остальные застыли по бокам, и все до единой смотрели прямо на Жона. Жон протёр глаза. Надел очки(бабушкины). Козы не исчезли. Более того, Бабка медленно, с достоинством повернула голову и, кажется, усмехнулась. Во всяком случае, в лунном свете её морда выглядела именно так — насмешливо и самодовольно. — ВЫ КАК ТУДА ЗАЛЕЗЛИ?! — заорал Жон во всё горло. Голос его разнёсся в ночной тишине, где-то вдалеке залаяла собака, но козам это было до лампочки. Бабка даже ухом не повела. Она продолжала стоять, наслаждаясь произведённым эффектом. — Слезайте немедленно! — крикнул Жон, размахивая фонариком. — Это опасно! Вы расшибитесь! Козы не слезли. Они продолжали стоять, лишь некоторые переступили с ноги на ногу, будто устраиваясь поудобнее для ночного концерта. Жон заметался по двору в поисках лестницы. Лестница нашлась за сараем — старая, рассохшаяся, но более-менее целая. Он приставил её к стене и полез. Козы наблюдали за его манёврами с лёгким любопытством, как зрители в цирке за клоуном. Когда Жон добрался до края крыши и высунул голову, козы синхронно, словно по команде, перешли на другой край. — Да что ж вы делаете?! — взвыл Жон, перебираясь по крыше за ними. Ноги скользили по мокрой от росы кровле. Он чувствовал себя неуклюжим и смешным. Козы перебежали обратно. Жон развернулся, сделал шаг, поскользнулся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и едва не слетел вниз. Сердце ухнуло в пятки и застряло где-то в районе колен. Он вцепился в какой-то выступ, замер, пытаясь отдышаться. — Я убью их, — пронеслось в голове. — Завтра же пущу на шашлык. На козий шашлык. Собственноручно. Козы, видимо, поняли, что игра зашла слишком далеко. Бабка издала короткое, какое-то командное блеяние, и все пять синхронно спрыгнули с крыши вниз. Жон ахнул, ожидая услышать хруст костей, но козы приземлились на все четыре копыта, отряхнулись и, не торопясь, потрусили к загону. Который Жон, как оказалось, забыл закрыть на засов. Жон кое-как спустился по лестнице, дрожа от злости, холода и пережитого испуга. Подошёл к загону, тщательно, со всей силы, задвинул деревянный засов, проверил, крепко ли. Козы смотрели на него из темноты сарая. Бабка стояла в проёме двери, и Жон готов был поклясться, что она улыбается. — Я тебя запомнил, — мысленно сказал Жон, глядя на неё. — Завтра разберёмся. Он ушёл в дом, рухнул на кровать и провалился в сон без сновидений.

***

Прошла неделя. Жон потихоньку осваивался. Дядя Миша привёз первые запчасти — какие-то поршни, кольца, прокладки, — и начал колдовать над старым трактором. Жон помогал, подавал инструменты, учился разбираться в механике. Дело шло медленно: то болт не откручивался, то прокладка не подходила, но дядя Миша был терпелив и объяснял всё толково. — Ты главное не спеши, — говорил он, вытирая пот со лба. — Механизм, он как женщина. Спешку не любит. Всему своё время. С козами было сложнее. Они не слушались. Они игнорировали его. Они делали вид, что он пустое место. Бабка руководила стадом жёстко и бескомпромиссно. Каждое утро она встречала Жона, выходящего из дома, традиционным плевком. Жон уже привык — вытирался рукавом или полой куртки и шёл по делам, ругаясь сквозь зубы, но без прежней злости. Иногда ему казалось, что это такой ритуал, без которого утро будет неполным. Остальные козы понемногу привыкали к новому хозяину. Зорька позволяла себя гладить и даже брала корм с руки. Клякса всё время пыталась удрать из загона, и Жону приходилось гоняться за ней по всему участку. Цыганка воровала всё, что плохо лежало: однажды утащила со стола на веранде недоеденный бутерброд. Веснушка была самой спокойной, но стоило Жону повернуться к ней спиной, как она норовила боднуть его под коленку. Но главная трагедия случилась на десятый день. Жон посадил рассаду помидоров в маленькой теплице за домом. Это было его гордостью. Он купил семена в городе, выбрал самый лучший сорт — «Бычье сердце», — прочитал в бабушкиной книге, как правильно сажать, выдержал сроки, поливал отстоянной водой, ухаживал, даже разговаривал с ними по утрам. Помидоры обещали быть отличными. Ростки дружно зеленели, набирали силу, и Жон уже представлял, как будет есть их прямо с куста, солить, мариновать, делать салаты. Однажды утром он, как обычно, направился к теплице, предвкушая, как увидит новые листочки. Подошёл, открыл дверцу и... остолбенел. Рассады не было. Вообще. Ни одного зелёного ростка. Только голая, перекопанная земля, обрывки стебельков и... пять коз, которые мирно стояли внутри теплицы и жевали последние листья. Бабка, смакуя помидорную ветку с парой уцелевших листиков, посмотрела на Жона с выражением: «Хорошая закуска, добавка будет?» Остальные козы чавкали, обгладывая стебли, и даже не думали убегать. Жон молчал. Долго. Потом медленно опустился прямо на землю, обхватил голову руками и закрыл глаза. — Они сожрали мою мечту, — прошептал он. — Буквально сожрали. Козы доели, облизнулись, и, не торопясь, гуськом вышли из теплицы, проходя мимо сидящего на земле Жона как мимо пустого места. Бабка на прощание плюнула ему прямо в сапог и потрусила к остальным. — Я тебя убью, — тихо сказал Жон, глядя на удаляющуюся спину. — Честное слово, убью. Бабка даже не обернулась. Только хвостом мотнула. Вечером Жон, кое-как придя в себя, забрался на крыльцо, где иногда ловилась связь. После долгих манипуляций с телефоном (руку вверх, наклон влево, стоять на одной ноге) ему удалось поймать сеть и позвонить матери. — Мам, — сказал он в трубку, и голос его дрожал от пережитого потрясения. — Мам, они сожрали помидоры. — Кто? — не поняла мать. — Козы! Все пять! Они залезли в теплицу и сожрали всю рассаду! До последнего листочка! В трубке повисла пауза, потом послышался смех. Мать смеялась — сначала сдержанно, потом в голос. — Мам! — обиженно воскликнул Жон. — Чему ты радуешься? — Сынок, — сказала мать, отсмеявшись. — Козы — они такие. Хитрые, умные, своенравные. Это они тебя проверяли. Ты должен быть строгим, но справедливым. И не обижай их, они долго помнят. А помидоры... новые вырастят. — Они меня уже обидели! Они мою мечту сожрали! — Это они проверяли, кто в доме хозяин. Теперь ты должен показать, кто главный. — Как? — жалобно спросил Жон. — Ну... накажи как-нибудь. Не корми денёк, что ли. Или запри в сарае без прогулки. Они поймут. — А если они опять на крышу залезут? — Залезут, — философски заметила мать. — Козы — они такие. Привыкай. Жон повесил трубку и посмотрел на коз. Те паслись на лугу за домом, делая вид, что они тут ни при чём, что помидоры — это случайность, досадное недоразумение. Бабка лежала в сторонке, на солнышке, и, кажется, дремала. — Ладно, — решил Жон, глядя на неё. — Выиграли битву, но не войну. Я ещё покажу, кто тут хозяин. Он пошёл в дом и достал бабушкину книгу. Нашёл раздел про коз. Там было написано много интересного. Например, что козы очень умны, обладают сложным характером и никогда не прощают грубости и несправедливости. Зато если завоюешь их доверие и уважение, они будут преданы тебе до конца, как собаки, только более независимые. — Бабка, — мысленно обратился Жон к козе, глядя в окно на её тушу. — Мы ещё подружимся. Или я умру пытаясь. Бабка, словно услышав, подняла голову, посмотрела в сторону дома и коротко, презрительно блеянула. То ли согласилась, то ли снова послала подальше. Жон решил, что пока будет считать это согласием.

Бухгалтерия для чайников (или Как Жон Арк не сдох с голоду в первый месяц)

После того как в банке закончилась вся бюрократическая вакханалия — бесконечные очереди, подписывание кипы бумаг, объяснения с чиновниками, которые смотрели на него как на инопланетянина, — Жон вернулся на ферму с толстой папкой документов, лёгким головокружением и полным осознанием того, что он теперь должен банку больше, чем заработает за ближайшие пять лет. Если вообще заработает. Он сидел за кухонным столом, разложив перед собой бумаги, и тупо смотрел на цифры. Цифры были красными. Много цифр. — Так, — бормотал он, водя пальцем по строчкам кредитного договора. — Кредит одобрен... сумма такая-то... проценты... ежемесячный платёж... часть ушла на запчасти для трактора, часть — на семена и удобрения... На еду... — он замер, пересчитал, — на еду не осталось ничего. Вообще. Ноль. Пусто. Он откинулся на спинку стула и уставился в потолок. — Отлично, — сказал он вслух. — Буду жрать воздух и мечты о капусте. В этот момент в дверь настойчиво постучали. Жон вздрогнул, замер. Кто бы это мог быть? Вечер, темнеет, а у него никого знакомых, кроме дяди Миши. Он осторожно подошёл к двери, приоткрыл. На пороге стоял дядя Миша. В одной руке он держал фонарь, в другой — тяжёлый мешок из-под сахара, раздутый и явно наполненный чем-то увесистым. — Держи, — сказал он, переступая порог и ставя мешок на пол в прихожей. — Картошка. Старая, прошлогодняя, местами проросшая, но съедобная. Моя баба сказала, что городские без картошки дохнут быстро. А ты нам ещё нужен живой, трактор до конца не доделали. И крышу мою обещал помочь перекрыть. Жон заглянул в мешок. Там, вперемешку с землёй и ростками, лежала картошка — килограммов двадцать, не меньше. Крупная, мелкая, корявая, но самая настоящая, живая картошка, от которой пахло погребом и сытостью. — Спасибо, дядя Миша, — растроганно сказал Жон. — Я... я обязательно отработаю. И крышу перекрою, и трактор... — А то ж, — усмехнулся старик. — Завтра утречком приходи. Поможешь, заодно и поешь нормально. Моя баба борщ варит — пальчики оближешь. Он хлопнул Жона по плечу и, насвистывая, ушёл в темноту, освещая дорогу фонарём. Жон смотрел на мешок картошки и чувствовал, как внутри разливается тепло. Вот оно, настоящее деревенское братство. В городе соседи по лестничной клетке годами не здороваются, имён не знают, а тут — пришли, принесли, не спрашивая, накормили. На следующий день он с утра пошёл помогать дяде Мише. Крыша оказалась старой, дырявой, шифер местами потрескался, и пришлось провозиться до самого вечера: снимать старый, подгонять новый, крепить, промазывать щели. Руки гудели, спина болела, но Жон чувствовал удовлетворение от честной работы. Зато дяди-Мишина жена, тётя Зина, полная приветливая женщина с вечно красными от кухонного жара щеками, накормила его таким наваристым борщом с салом и сметаной, что Жон чуть не прослезился. А на прощание сунула в рюкзак банку солёных огурцов — хрустящих, пахнущих укропом и чесноком. — Держи, парень, — сказала она. — Худеть будешь потом, когда разбогатеешь и фермером станешь. А пока силы нужны. Вечером Жон сидел на крыльце, жевал огурец и смотрел на закат. Огурцы — это хорошо. Но надолго ли их хватит? И картошка кончается. Наутро он решил действовать. Вспомнил, что в бабушкиной кладовке, куда он ещё толком не заглядывал, полно всякого старья. Может, удастся что-то продать? Он открыл кладовку — заваленную коробками, ящиками, старыми вещами. Бабушкины запасы оказались настоящей сокровищницей. Жон перебрал всё: старые инструменты — молотки, стамески, рубанки с деревянными колодками; какие-то железки, назначение которых он не понимал; ржавые серпы, которыми, наверное, ещё прадед косил; даже самовар — настоящий, пузатый, с медалями на боках и краником в виде львиной головы. Самовар был тяжёлый, но целый, не распаянный. В гости заглянул дядя Миша — пришёл заниматься трактором. Увидев разложенное добро, он присвистнул. — Ого, богатство. Это барахло антикварщики возьмут. В городе есть лавка на окраине, называется «Старина Рем». Там скупают всё старое. За самовар, если он не дырявый, могут хорошо дать. Жон загорелся. Он загрузил грузовик дяди Миши до отказа: и самовар, и инструменты, и серпы, и даже старую прялку, которая нашлась в углу. Дядя Миша только хмыкал, глядя на это добро.

***

Лавка «Старина Рем» нашлась быстро — неприметное здание на выезде из города, с вывеской, нарисованной от руки, и витриной, заставленной старыми часами, фарфоровыми куклами и ржавыми подсвечниками. Хозяин, сухой старик в очках с толстыми линзами, из-за которых его глаза казались огромными, долго копался в привезённых вещах. Цокал языком, крутил самовар, разглядывал клейма на инструментах, качал головой. — Тыща за всё, — наконец вынес он вердикт, глядя на Жона поверх очков. — Тыща?! — Жон чуть не поперхнулся. — Да тут один самовар тыщи стоит! Он же коллекционный! С медалями! — Самовар — да, — согласился старик. — Но он не чищенный, медаль потёрта, краник подтекает, да и мода на самовары сейчас не та. Берут только для интерьера. Тыща — моё последнее слово. Больше никто не даст, парень. Я тут главный специалист. Жон вспомнил советы дяди Миши: «На базаре всегда торгуйся, даже если цена кажется нормальной. Это закон». Он набрал воздуху в грудь и начал. Торговались они минут двадцать. Старик упирался, качал головой, разводил руками, но Жон был неумолим. Он тыкал пальцем в медали, крутил самовар, доказывал, что инструменты ещё послужат, что серпы — раритет. В конце концов хозяин сдался. — Тысяча триста, — буркнул он. — И больше ни льена. Уходи, а то передумаю. На выходе из лавки у Жона в кармане лежала заветная сумма — тысяча триста льенов. Не миллион, но на первое время вполне достаточно. Он чувствовал себя победителем. Вернувшись на ферму, он разложил деньги по конвертам, которые подписал корявым почерком: «Запчасти», «Непредвиденные расходы», «Еда и мелочи». В конверте с едой оказалось пятьсот лиенов — целое состояние! Можно купить крупы, масла, сахару, муки. Жизнь налаживалась.

***

Через два дня после того как он купил коз (или, вернее, взял в аренду), пришло письмо. Настоящее, бумажное, в конверте с гербовой печатью. Жон открыл с замиранием сердца (вдруг опять штраф или налоговая нашла?), но внутри оказались разноцветные талоны и сопроводительное письмо. «Уважаемый мистер Арк! Как участник программы «Начинающий фермер» (статус подтверждён), вы имеете право на получение продуктовых карточек сроком на три месяца. Карточки действительны в магазинах сети «Госснаб» и позволяют получить базовый набор продуктов: крупы, макароны, консервы, молоко, хлеб. Также вам полагается разовая помощь в виде семян и удобрений (получить можно на складе по адресу...). С уважением, Департамент сельского хозяйства». Жон перечитал письмо три раза. Потом ещё раз. — Господи, — выдохнул он, чувствуя, как от сердца отлегает тяжесть. — Я не сдохну. Я, кажется, правда не сдохну. Он немедленно собрался и поехал на склад (опять на пикапе Сови, но теперь уже договорились, что он будет помогать старику с сеном, и тот согласился давать машину по мере необходимости). На складе, в огромном ангаре, пахнущем зерном и химикатами, ему выдали три мешка: пшеница, ячмень, овёс — для посева, и пару мешков удобрений. Плюс направление в магазин за продуктами. Магазин «Госснаб» оказался ещё одним ангаром, только заставленным стеллажами с едой. Жон прошёлся с тележкой, набирая всё по списку и чуть больше: гречка, рис, макароны, тушёнка (целый ящик), сгущёнка, хлеб, масло растительное, сахар, соль, чай. На кассе пробили талоны, и Жон вышел с четырьмя огромными пакетами, еле дотащил их до машины. — Государство, оказывается, иногда работает, — думал он, загружая пакеты в кузов. — Кто бы мог подумать. Бабушка говорила, что при хорошей власти фермерам помогают. Наверное, сейчас как раз такая власть. Дома он с гордостью разложил продукты по полкам в кладовке. Полки, которые ещё недавно пустовали, теперь ломились от банок и пачек. Жон постоял, полюбовался на ящик тушёнки, и пошёл доить коз. Козы, кстати, наконец-то начали давать молоко регулярно. Не сразу — первую неделю Бабка демонстративно отворачивалась и не подпускала к вымени, стоило Жону подойти с ведром. Он злился, ругался, но продолжал попытки. На восьмой день, когда он уже отчаялся и думал, что придётся звать на помощь дядю Мишу, Бабка вдруг сама подошла к нему, ткнулась мордой в руку и встала как вкопанная, готовая к дойке. — Серьёзно? — удивился Жон. — Ты решила сжалиться? Бабка посмотрела на него с выражением «не обольщайся, просто вымя расперло, доить надо». Жон надоил литра полтора тёплого, пенящегося молока. Молоко оказалось жирным, вкусным, пахло травой и солнцем. Он отпил прямо из ведра, и чуть не заплакал от счастья. Это была победа. — Это победа, Бабка, — сказал он, глядя на козу. — Мы сделали это. Вместе. Бабка плюнула ему в ногу и гордо удалилась в загон. Остальные козы, увидев, что предводительница сдалась, тоже стали подпускать Жона к вымени. Клякса, правда, брыкалась, но Жон уже научился её усмирять. Через неделю молока стало столько, что часть можно было продавать. Жон возил бидоны Сови, тот перепродавал на небольшую сыроварню, которая открылась в соседней деревне. Деньги капали небольшие, но регулярные. Иногда Сови расплачивался не деньгами, а сыром — твёрдым, солоноватым, с дырочками, который можно было хранить месяцами. — Твои козы хорошее молоко дают, — сказал как-то Сови, принимая очередной бидон. — Особенно Бабка. У неё жирность выше, чем у остальных. Будешь так доить — скоро разбогатеешь. — Скоро, — вздохнул Жон, прикидывая в уме ежемесячные платежи по кредиту. — До этого "скоро" ещё дожить надо. — Доживёшь, — усмехнулся старик, пряча деньги в карман. — Ты, я смотрю, упрямый. Бабка тебя приняла — значит, не пропадёшь. Она просто так никого не принимает. Вечером Жон сидел на крыльце, пил чай с бутербродом, намазанным толстым слоем масла и посыпанным солью (масло он сбил сам из козьих сливок, рецепт нашёл в бабушкиной книге), и смотрел на закат. В кармане лежало двести лиенов — заработок за неделю. В доме — полные полки крупы и тушёнки. В загоне — пять коз, которые его, может быть, не любят, но кормят и дают молоко. — Я справлюсь, — подумал он. — Медленно, с трудом, но справлюсь. Бабка, как всегда вечером, подошла к крыльцу и села рядом. С минуту они смотрели на закат вместе — человек и старая коза с обломанным рогом. Потом Бабка повернулась и легонько, почти символически, плюнула ему в руку, лежащую на колене. Жон улыбнулся и осторожно почесал её за ухом. Шерсть была жёсткой, тёплой, пахло от неё сеном и молоком. — Друзья? — спросил он тихо. Бабка фыркнула и отвернулась, сделав вид, что её интересует закат. Но не ушла, не отодвинулась. Осталась сидеть рядом. Жон решил, что это значит «да».