Lux Obscura

Ибо каждый путь, выбранный в спешке,

в итоге выводит к забытым кошмарам, сотканным из тьмы.

Иногда мне снятся сны. Только после пробуждения я их не помню. Иногда кажется, что кто-то поджёг всё вокруг и я горю. Но потом становится понятно: это всего лишь кошмары прошлого. Закрывая глаза, я молюсь на сон без сновидений, чтобы больше не видеть их лица, не слышать крики, не видеть кровь. И эти рыжие волосы. Шрам на щеке начинает пульсировать от приближающихся из глубин сознания воспоминаний. Нужно прикоснуться рукой, чтобы унять жжение. Это всегда помогало. Но я не могу. Руки туго связаны за спиной. Кажется только сейчас я полностью прихожу в себя. Голова раскалывается, когда я открываю глаза и резко жмурюсь от яркого солнечного света. Дёргаю руку и ощущаю, как верёвка впивается в запястья, сопровождая мерзким скрежетом металла о бетон. Меня привязали к стулу. В нос тут же ударяет запах сырости, а лёгкие обжигает, будто я выныриваю из воды после долгого погружения. Я дергаюсь сильнее, извиваюсь на стуле, судорожно пытаюсь ослабить узлы верёвки, но, конечно же, безуспешно. Устремляю взгляд к своему бедру, где всегда прикреплён нож на ремне, но теперь его нет. Глупая мысль, возникшая в безнадёге, что меня даже не удосужились обыскать и оставили оружие на месте. Плотнее прижимаю запястья друг к другу, натягивая верёвку, и ощущаю под курткой холод стали. Меня плохо обыскали, все-таки оставив мне оружие. Клинок, спрятанный в рукаве. Начинаю аккуратно тереть руки, разгорячая кожу под верёвками, лезвие понемногу сползает вниз, обжигая холодом мои вены. Но застревает у запястья, где туго связанна чертова верёвка. Раздраженно фыркаю под нос и только сейчас ощущаю чьё-то присутствие рядом и чей-то взгляд на себе. Поднимаю голову и презрительно усмехаюсь, понимая, с кем оказалась связанная в одной комнате. — С пробуждением! Я уж думал, ты решила меня не замечать. Парень… Сидит напротив, тоже привязанный к стулу, но будто это не имеет для него никакого значения. С виду немного старше меня, но по ощущением слишком мал, чтобы осознать в какой передряге оказался. Как же ему повезло дожить до взрослого возраста. Смуглая кожа, веснушки, разбросанные по лицу, как грязные брызги. Он будто неделю спал на куче верёвок и решил, что это его стиль — носить их вместо волос. Улыбка не сходит с лица с момента, как он заговорил. Либо он ничего не понимает, либо сошёл с ума. А голос…живой, бодрый, слишком громкий для того, кто сидит связанным и не знает, доживёт ли до завтра. В этой обстановке он выглядит ещё более по-идиотски. В памяти сквозь головную боль всплывает наша последняя встреча. Самодовольное выражение его лица, когда он сумел застать меня врасплох… Тогда я видела в нем легкую добычу, глупого выживальщика, который слишком глуп и наивен для этого мира. Но я его недооценила. Я продолжаю рассматривать его, и разные эмоции накрывают меня. Но злость всё же сильнее. Да, он спас меня. Но если бы не он, то я бы не оказалась привязана к этому стулу непонятно где! — Я не виноват, что нас поймали! — словно прочитав мои мысли, вздыхает он. — Так что не надо так на меня смотреть. Я отворачиваюсь и снова возвращаюсь к попытке протащить клинок через верёвку. — Бесполезно. — продолжает он, не унимаясь. — Слишком туго завязаны. Уже все запястья стёр, пока пытался выпутаться. Его бесконечная болтовня режет по нервам сильнее, чем тугие узлы. Каждое слово кажется лишним звуком в этой чужой, зловещей тишине, где за дверью может притаиться верный путь на тот свет. Нарастающая паника давит, но злость на этого идиота сильнее страха. Мне хочется тишины, сосредоточенности, выхода отсюда любой ценой, а он только мешает! Будто нарочно испытывает моё терпение. — Может скажешь хоть слово? Вроде в одной заднице застряли. Эм, а ты, — его голос мгновенно сбивается с бодрого тона, становится тише, осторожнее — случаем, не немая? В смысле, ты можешь говорить? Я резко вскидываю голову, глаза сверкают холодным огнём, и твердый голос наконец прорезает моё безмолвие: — Могу. — Первое сказанное слово! Надо же! Видишь, со мной не так уж и сложно говорить. — Болтовня не развяжет верёвки, так что заткнись и не мешай! — Как будто ты сможешь. — О, поэтому лучше сидеть и ждать, когда тебя убьют? — в моих словах сквозит лёгкий смешок, короткий, почти беззвучный. — Ну почему же? Моя группа пойдёт меня искать. — Группа… — криво ухмыляюсь, пытаясь вспомнить, когда она была у меня, чтобы можно было на неё положиться. Чтобы знать наверняка, что она придёт за тобой, позволяя тебе просто ждать их прибытия. Но ту часть прошлого я запрятала в глубины своего сознания. И мне не на кого больше положиться. Наверное, этот парень всю жизнь надеется на кого-то ещё, чтобы вытащили его из грязи. И сейчас сидит без тени страха в тёмных глазах, как будто за ним уже бежит его чудо-группа. — И зачем ей рисковать ради тебя? Жертвовать большинством ради одного? — В этом и смысл группы. Помогать друг другу, охранять и оберегать. — Херня. Если ты не можешь о себе позаботиться, никто не сможет. Парень замолкает на секунду. Но продолжает смотреть на меня, вглядываться. — А ты сама о себе заботишься? В прочем, не отвечай, по тебе видно — одиночка до мозга костей. — мягкие, тягучие нотки сменяются резкими акцентами, а на лице полуулыбка, кривая, самодовольная. — А по тебе видно, что один ты бы и дня не протянул. Небось в первый раз на вылазке, и сразу же схватили. Хотя бы не ходячие. — Тебя же тоже схватили. И если бы не я, то как бы закончилась эта твоя вылазка? — Ты подставил меня! — Я вытащил тебя! Никак не можешь признать мою помощь? Потому что ты вся такая недоверчивая? Прямо вот железная девочка, выжившая без стаи. Челюсть сжимается, губы превращаются в тонкую линию, а огонь в глазах тухнет. Я отвожу взгляд в сторону, резко выдыхаю и замолкаю. Говорить больше нет сил, а слова кажутся бессмысленными, будто каждый звук только ранит меня саму. Гнев постепенно остывает, оставляя после себя пустоту и горечь. — И всё же… Ты заговорила — он улыбается, хоть и напряженно. — Допустим, ты сможешь снять верёвки. Что потом? Думаю, если они увидят, что ты высвободилась, то нас убьют быстрее, чем бы мы просто сидели. А я пока не готов умирать, а ты? — Умираю каждый раз, как ты открываешь свой рот. — Вот она — железная девочка. Колешь, пока не прольется кровь. Но знаешь, даже железо ломается. Дыхание перехватывает, в груди сжимается так сильно, что на секунду всё вокруг становится тише. Слова застревают в горле, а в голове звенит. Я не сразу осознаю, что он только что сказал, но смысл ударяет сильнее хлыста. Внутри рванулись воспоминания, которые я прятала так глубоко. — Ничего ты не знаешь! Ты просто наивный болван, который до сих пор верит, что кто-то придёт тебя спасать. Даже если так, у тебя есть люди. Ты можешь им доверять. А у меня — только верёвки на запястьях. И нож в рукаве. Так что не смей говорить, что… Дверь открывается, обрывая мой поток слов, и в комнату заходят двое юношей. В руках они держат по автомату, готовые в любой момент всадить пулю в лоб, но мой взгляд замечает нечто другое, что пугает сильнее, чем чёрное дуло, приближающееся в мою сторону. На их куртках, в районе груди, небрежно приколот гигантскими булавками лоскут кожи, уже позеленевший, несмотря на попытку обработать, с следом ожога в виде круга, наполовину затемненный. Круг света расколотый на части. Один оглядывает сначала моего соседа, а потом смотрит на меня без каких-либо эмоций, его серьёзные глаза ничего не выражают, пока второй просто смотрит перед собой, крепко держа оружие наготове. Я встречаюсь взглядом с одним из них и будто прирастаю к стулу. Ничего не говоря, они уходят, и как только слышу, как щелкает замок, к горлу подкатывает тошнота, а на лбу выступают капельки пота. Кажется, я не могу дышать. — Ты в порядке? — голос звучит отдалённо, будто за стеклом, и с каждой фразой уделяется всё дальше и дальше. — Они так тебя испугали? Ты знаешь их? Я поворачиваюсь к нему и впервые вижу в его глазах оттенок страха. Комната кружится, и, если я сейчас же отсюда не выберусь, то умру. Это ощущается в каждом ударе сердца, что бьёт по ушам. Резко дёргаю верёвку, забыв об осторожности, рывок за рывком и что-то тёплое и вязкое скользит по запястьям вместе с клинком. Я держу лезвие между пальцами, чувствуя его хрупкую власть, и в следующую секунду оно соскальзывает и падает на пол, звук удара разрезает мгновение, и завершают всё капли крови, стекающие с пальцев и падающие на рукоятку кинжала. Дверь открывается снова, и в проёме возникает мужчина, а следом за ним те же двое юношей, что и прежде. Массивная куртка нараспашку висит на его худом теле, делая его похожим на призрак солдата, под ней на ремне прикреплен пистолет, и всё тот же лоскут кожи около груди. Мужчина смотрит на меня, в его ледяном взгляде блестит узнавание, и широкая ухмылка растягивается на лице, показывая зубы хищника. С пальца капает ещё одна красная капля, и он, будто наблюдая за ней, опускает взгляд на пол у моих ног, и его глаза вспыхивают злостью, челюсти сжимаются так, что резко выделяются скулы. Твёрдыми шагами он подходит ближе. Я вся сжимаюсь, судорожно глотаю воздух, пытаясь держать себя в руках, но не могу. Живой из этой комнаты я не выйду. Мужчина поднимает клинок с пола, и я жду прикосновение стали к моей шее, жду острую боль, горячую кровь, стекающую в моё горло, и медленное приближение смерти. Но этого не происходит. — Луцент-длань Твитчел, что это? — сдержанный голос, но звучит, как удар хлыста. — Нож, сэр, — отвечает один из его подчинённых, и я вижу, как дёргается его кадык от надвигающегося ужаса. — Какой был приказ по возвращению на базу? — его медленный, но твёрдый шаг к юноше вызывает дрожь в теле, а следом за ним льётся шлейф из холода и жестокости. — Связать и обыскать, сэр! — он смотрит сквозь мужчины, плечи напрягаются, а руки сжимаются в кулаки. — Плохо, луцент-длань, плохо… Мужчина вертит в руках окровавленный нож, глухой смешок повисает в тишине, на секунду он улыбается неправдоподобно, слишком широко, неуместно, будто улыбка натянута на чужое лицо. Но внезапно одна рука метнулась — и холодное лезвие оказалось у паха виновного. Движение было настолько резким, что подчинённый не успел даже отшатнуться. Улыбка исчезла так же резко, как появилась, губы сжимаются в тонкую линию, и в его взгляде застывает яростный огонь. Мужчина держит нож так уверенно и близко, что юноша всё же теряет спокойный вид и зажмуривает глаза, напрягая сильнее всё тело. — Не выпал бы у девчонки нож, отрезала бы уже тебе мошонку и глазом не моргнула. Каждый его жест хладнокровен, выверен и страшен именно характерной ему контролируемой жестокостью: он не убивает, он показывает, что может убить в любой миг. Ещё раз глянув на меня, мужчина вытягивает руку юноши вперёд, растопыривает ему пальцы и одним движением, без капли сомнения, проводит лезвием вниз. Хруст, сдавленный вскрик — и всё. Кровь брызнула алой каплей на пол и на массивную куртку мужчины. Он даже не поморщился. Его лицо осталось холодным, собранным, в глазах ничего, кроме пустого безумного удовлетворения. — Чтобы в следующий раз думал, — произносит он низким, строгим голосом. И уже через мгновение улыбается той же сухой ухмылкой, словно наблюдает за любопытным экспериментом, а не за агонией своего подчинённого. — А теперь, бегом в медпункт, луцент-длань! — Есть, сэр! — кивнув, юноша уходит, и уже в коридоре его плечи начинают дрожать, и он позволяет себе дотронуться до руки. — Её со мной, — кивает мужчина в мою сторону, и сердце на миг останавливается. Оставшийся юноша шагает вперёд, хватая меня за плечи, грубо поднимая на ноги. Мир вокруг будто сжимается до звуков шагов и железной хватки на руках. Мои ноги меня не слушаются, и юноша словно тащит меня за собой. Веревки продолжают впиваться в кожу, а с рукавов падать кровь, а вслед за каплями и я готова рухнуть на пол. С каждой секундой ужас только крепче впивается в сознание, которое ускользает от меня всё дальше. — Куда вы её ведёте? Эй! Стойте! Эй! — голос того парня, ещё недавно раздражавший, теперь кажется последней ниточкой реальности. Но и он так же беспомощен и связан. Дверь закрывается, заглушая его голос. Длинный тёмный коридор и твёрдые шаги позади меня — это всё, что я запомнила, прежде чем оказалась в другой комнате с широким облупленным столом и двумя стульями. Кабинет мужчины. Юноша сажает меня на стул и, не говоря ни слова, уходит за дверь. И остаёмся только мы. Я и умбра-гуардиан Колтон Кейн. — Вот мы снова и встретились, Клементина. Страх накатывает лавиной. Больше нет смысла и сил держать всё в себе, притворяться, что той части прошлого не было, но она всегда со мной. Как бы я не пыталась от неё убежать. Как бы не пыталась запрятать её в глубины разума. Она всегда была рядом. Тело предательски напрягается, пальцы вцепляются в окровавленные запястья, размазывая красную жидкость по ладоням. Я стараюсь не отводить взгляда от Колтона, но в груди что-то сжимается от боли — этот человек был чудовищем в моих воспоминаниях. Заметив мою дрожь, Колтон подходит ближе ко мне. Его ухмылка растягивается, но глаза остаются холодными. Он наклоняется ближе и тихо говорит: — Признаться, я приятно удивлён. Не тем, что ты ещё жива. А страху в твоих глазах. Твоим оленьим глазкам. Они всё те же, что и пару лет назад. Колтон придвинулся так близко, что я ощущаю неприятный запах его дыхания, как от гниющей плоти. Меня скручивает отвращение, но я остаюсь неподвижной, лишь сильнее стискиваю зубы. — Конечно, отрубленный палец не так эффектно выглядит, как отрубленная рука, но луцент-длань Уиллен поспорил бы с этим. Образы всплывают яркими вспышками. Я жмурюсь на секунду, но тут же открываю глаза, ярость и паника мечутся внутри. Он понимает, что задел меня за живое, и его ухмылка становится шире. — Жаль, он не дожил до этого дня. Теперь-то ты не неприкосновенна. — его костлявые пальцы хватают меня за подбородок и поднимают чуть вверх, рассматривая, наслаждаясь собственной властью, и он продолжает с мнимой благосклонностью — Может, мне взять тебя? Сильнее сжав мою челюсть, взглянув мне в глаза, Колтон оставляет лёгкую пощёчину и заходит мне за спину, где находится дверь. — Светило будет рад снова видеть тебя. Возможно, за эти года скитаний по тьме тебе наконец-то удастся выйти к свету. Так или иначе всё пути ведут в… Мигание ламп прерывает его, а следом гремит взрыв. Дверь срывается с петель, и остаточная ударная волна накрывает сзади. Стул подо мной опрокидывается, и я падаю вместе с ним. Больно ударяюсь обо что-то головой, и всё начинает гудеть. Последнее, что я улавливаю — резкий запах дыма. Горький, обжигающий, он наполняет лёгкие и вытесняет всё остальное. А потом — тьма.