Lux Obscura

Свет награждает тех, кто принадлежит ему без остатка.

Ибо тело, как и вера, должно служить Свету.

Дверь за мной глухо закрывается, запирая за собой яркий свет и оставляя меня в тусклом помещении. Ощущение, что за мной закрыли решётку, заперев в клетке. В ловушке. Низкий потолок давит, несмотря на масштабы здания и его огромного атриума, отданного под ужасные цели. Эта комната не похожа на торговые павильоны, это складское помещение, каморка. Вот что заслуживают те, кто не верит в «Светило». Тени забиваются в углы, а свет свечей так слаб, что лица присутствующих приходиться угадывать по движениям. Хотя бы я не одна. Хотя не до конца уверена, хорошо ли это. Воздух здесь тяжелый, спертый, с неприятной примесью сырости, старой крови и пота — запах, к которому невозможно привыкнуть, но который слишком быстро перестает удивлять. Вдоль стен стоят кровати. Узкие, с продавленными матрасами и серыми, когда-то белыми простынями. Между ними находится пара стульев с криво прикрученными ножками и маленький стол, заваленный пустыми кружками и тряпьем. Ничего лишнего. Ещё раз окидываю взглядом комнату и понимаю, что здесь только женщины. Разных возрастов, но все старше меня. Я мнусь на месте, не зная, что делать. Никто не обращает на меня внимание, будто каждый день к ним приводят кого-то нового или… какая им разница, если этого нового вскоре постигнет смерть. Кто всё эти женщины? Какое отношение они имеют к этому месту? Были ли они сегодня у арены, наблюдали за страданиями борющихся за жизнь? Или были на их месте? И до сих пор не поверили в свет? Про этих людей говорила та, что осматривала меня после арены? Про тех, кого держат, как в тюрьме, кто отказался оправдывать насилие мнимой верой? Превосходно. Я чувствую, как внутри поднимает острое раздражение. Никто никого не заставляет, — проносится в голове, и я фыркаю в ответ. Не хочешь света — хорошо, просто живи во тьме. Терпи. Молчи. Смотри, как другим обещают больше, чем тебе позволено иметь. Тишину прерывают чей-то всхлип. Слева, на одной из кроватей, сидит девушка, уткнувшись лицом в ладони, а её плечи мелко дрожат. Рядом с ней, чуть старше, на корточках, держа её за руки, сидит другая и что-то шепчет. На её одежде замечаю знакомый знак — половинку круга. Либо на плачущей девушке нет этой символике, либо успокаивающая её верна свету, и это не её комната? Я продолжаю рассматривать их, пока не ощущаю чей-то прикованный ко мне взгляд. Ещё одна девушка стоит чуть дальше у стены. Её взгляд суровый, холодный и оценивающий. Но не такой как у Уильяма. Я выдерживаю её взгляд секунд и первой отвожу глаза. Что-то мне подсказывает, что с ней лучше не связываться. По крайней мере не сейчас. И вдруг я слышу звук, который здесь кажется совсем неуместным. Тонкий, звонкий, детский смех. У стола, на котором почти догорела свеча, сидит женщина на стуле, и на её коленах сидит маленький ребёнок. Он тянет к её лицу ручки, что-то лепечет и смеётся, а женщина смотрит на него, крепко прижимая к себе, и тепло улыбается в ответ. На мгновение мне и самой хочется улыбаться. Я давно не видела детей, а тут живой малыш, не познавший страха и горя, радуется тому, что его мать рядом. Но сердце болезненно сжимается. Здесь не должно быть детей. Здесь не место маленькому ребенку — в темноте, грязи, в месте, где даже взрослые сошли бы с ума. И всё же этот ребёнок выжил и смеётся, несмотря на то что мира не стало. Он ушёл во тьму. Несмотря на стены, на запах, на людей, которые давно разучились смеяться вот так, без причины. И эта мысль согревает изнутри. Возможно, не всё потеряно. Я делаю шаг. Потом еще один. Сама не знаю зачем. Будто хочу убедиться, что он настоящий. Подхожу ближе, и женщина сразу напрягается, её мягкий взгляд, с которым она смотрела на малыша, черствеет и устремляется ко мне. Я останавливаюсь на достаточном расстоянии от них, чтобы не выглядеть угрозой. Ребенок теперь тоже смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Он больше не смеётся, он изучает моё лицо, решая, друг ли я. Малыш тянет ко мне руку с любопытством, что-то лепечет себе под нос и…улыбается мне. Так искренне и так невинно. Мои уголки губ тоже растягиваются. Слабо, трогая сердце. — Ты ему понравилась, — настороженный взгляд женщины пропадает, и она расслабляется, будто только что я прошла тяжёлую проверку. — Как его зовут? — спрашиваю я мягко, не переставая смотреть на него. Женщина на секунду колеблется, потом всё же отвечает, чуть заметно улыбаясь: — Элвин-младший. Эй-Джей. — Привет, Эй-Джей, — присаживаюсь рядом на корточки и поднимаю руку, чтобы помахать ему. — Я Клементина. Он снова тянется ко мне и на этот раз уверенно обхватывает мой палец своей маленькой ладонью. Сжимает крепко, как будто решил никуда меня не отпускать. У меня перехватывает дыхание, и я боюсь пошевелиться, чтобы не разрушить этот момент. — Ты выжившая с арены? — вдруг спрашивает женщина. — Давно у нас таких не было. Я поднимаю на неё взгляд. — Что это вообще за место такое? — задавая вопрос, я не до конца уверена, хочу ли знать на него ответ. Она криво усмехается. — Община под названием Люкс Обскура. А заправляет ей садист и манипулятор — Уильям Карвер. Ты наверняка слышала о нём как о Светиле, — на секунду она сжимает губы, а потом добавляет с отвращением — Ебнутый придурок. — Эй! — резко раздаётся голос сбоку, и я вздрагиваю. Та самая женщина, что успокаивала плачущую, выпрямляется и подходит к нам. Свет свечи отдаёт рыжиной её волосы. — Не говори так о нём! Карвер — герой! Он заботится об общине. Без него мы были бы мертвы. — Да ладно, Бонни! Забота об общине — это ловля людей за базой, чтобы пустить их в клетку на растерзание ходячим? А если они выживают — лишение свободы и рабство? И это не самое худшее! Бонни сжимает руки, её голос дрожит, но она держится: — Мы не можем рисковать, впуская в наш дом обскурати. Светило всё сделал для нас, Ребекка. — Хуйня это полная! — Ребекка почти шипит. — Всё он сделал для себя. Чтобы запугать. Чтобы легче манипулировать. — она кивает куда-то позади Бонни, на плачущую девушку. — Разве она чувствует себя в безопасности? Бонни оглядывается на неё, а когда поворачивается обратно к нам, в её глазах пропадает решимость. — Разве ты уверена, что сегодня просто ляжешь спать, а не поведут тебя для поощрения какой-нибудь дрочащей руки? В комнате становится слишком тихо. Даже кажется всхлипы девушки прекращаются. Ребекка переводит взгляд на меня, словно только сейчас по-настоящему меня видит. — Господи… — выдыхает она. — Клементина, сколько тебе лет? — Шестнадцать, — после короткой паузы отвечаю я. Ребекка закрывает глаза и на мгновение прижимает Эй-Джея к себе сильнее. — Слава богу, — шепчет она. — Значит, тебя не тронут. Их писание… — …запрещает до совершеннолетия быть поощрением, — заканчиваю я, вспоминая слова Карвера. Я смотрю на маленькую ручку, всё ещё сжимающую мой палец, и отчётливо понимаю, насколько здесь извращены даже слова, которыми они называют насилие. После такого уже нельзя сделать вид, что не догадываешься о значении их Писания. Желудок сводит. По телу проходит волна холодного, вязкого отвращения, и мне хочется вытереть кожу, будто само слово оставило на мне грязь. Тишина становится невыносимой. Бонни оставляет попытки как-то оправдаться. Значит, это не преувеличение. Я снова смотрю на заплаканную девушку, но теперь вижу её по-другому. Дальше по-прежнему стоит та, с суровым лицом в тени, на нём не отражается ни удивления, ни возмущение, только глухое принятие. И меня пронзает мысль, от которой становится физически больно. Они все через это прошли. Через обязательный этап. Через цену за еду, за крышу, за веру в свет. Меня мутит. Хочется встать, уйти, забыть об этом месте, как о страшном сне, но я заперта здесь. В комнате, пропитанной страхом и отчаянием. — Как вообще Карвер стал Светилой? — во рту сухо, но голос звучит ровнее, чем я себя чувствую. — Как он убедил остальных поклоняться свету? Ребекка фыркает и криво усмехается. В её улыбке нет веселья, только усталое раздражение. — Ну что ж, Бонни, — говорит она, переводя на ту тяжёлый, вызывающий взгляд. — Поведай о вашем драгоценном Светиле. Женщина сжимает губы, её пальцы обхватывают локти, собирая складки кофты, на правом предплечье которой небрежно пришит символ общины. Но потом она выдыхает. — В день, когда небо потемнело от дыма горящих домов, а улицы заполнили живые мертвецы, все пытались либо найти убежища, либо покинуть города. Одна группа людей решила выбраться по железнодорожным путям, которые вели через тоннель. Но никто не знал, что и тоннель не был их спасением. Там, в самом сердце тьмы, скрывалось скопление мертвецов. Как позже выяснилось, это пассажиры поезда, которые разбились, когда тот сошёл с рельсов. Рык ходячих сотрясал стены страхом, люди начали паниковать, привлекая их внимание. Но в той группе был Уильям Карвер. Он один не испугался того, что скрывала темнота. Люди дали ему фонарик и лом, и Карвер протянул руку и коснулся тьмы. Он словно пожрал ее. Он впитал в себя всю это тьму, всю гниющую энергию мертвецов, весь страх и отчаяние. Люди шли вперед, наблюдая за ним, всего покрытым в крови этих монстров. А дальше произошло не мысленное: мертвецы его не трогали. Не обращали на Карвера внимание. Они больше не представляли для него угрозы! И он провёл людей через тьму к выходу, где ещё оставался свет. Подарил им шанс на спасение. И те люди стали выжившими. Карвер принял тьму и смог выжить в новом мире. И люди последовали за ним, надеясь тоже прийти к свету, который спасёт их от ходячих мертвецов. Так родилось Светило. Бонни заканчивает говорить, не смотрит ни на кого, только в пол. Даёт время, чтобы обдумать её слова. Пройти сквозь стаю ходячих, чтобы они не обратили на тебя внимание? Звучит дико и невероятно. Сколько правды в этой истории? Ведь такое невозможно. Погрузившись в размышления, я не сразу слышу хлопки, которые ударяются об стены и эхом возвращаются обратно. Ребекка, не торопясь, хлопает в ладоши. Ладонь о ладонь, с паузами, которые тянутся дольше самих хлопков. — Сколько раз я это слышала… — она опускает руки и качает головой, словно все это её утомило. — десять? Двадцать? Каждый раз одно и то же. И каждый раз должно быть впечатляюще. Ребекка усмехается без радости. Только сильнее прижимает малыша к себе, который уснул на её плече. Бонни резко поднимает с пола сумку, перекидывает ремень через плечо. — Мне пора, — её лицо каменное, губы сжаты в тонкую линию. — Не всем дано понять. И она уходит, оставляя после себя пустоту. Ребекка долго молчит, покачивая Эй-Джея, а потом устало смотрит на меня, но без злости. — Не забивай голову сейчас, Клем. — говорит она тихо. Я хочу узнать больше. Хочу знать, с чем я столкнулась по-настоящему. Что меня ждёт? Почему кто-то, как Бонни верит Карверу, а кто-то — нет. Как долго они не принуждают верить в их идеи? Что за странные слова они используют? И много всего другого. Но слова не идут. Слишком много всего навалилось сразу. — Иди спать, — добавляет Ребекка мягче. — Завтра будет ещё один трудный день. Я киваю. Чувствую, как усталость всё же догнала меня. Глазами бегаю по помещению, ища свободную кровать, благо с этим проблем нет. Здесь не так много людей. Выбираю ту, что в дальнем углу, до неё едва достаёт свет свечи. Может темнота пожрет меня, и мне больше не придётся беспокоиться о свете? Я сажусь на кровать, и матрас прогибается подо мной с жалобным скрипом, простыни пахнут чем-то старым. Тем, что уже не вернуть. — Не вздумай верить в свет. Резкий голос пугает меня, в нём нет угрозы, но от него по коже все равно пробегает холодок. Я поднимаю глаза, и у противоположной кровати стоит та девушка с суровым взглядом. — Если появится шанс — беги, — продолжает она тише. — Чем раньше, тем больше шансов. — А ты? — в горле пересохло, и мой голос больше похож на писк. Девушка усмехается уголком рта, собирается что-то сказать, но дверь в комнату распахивается быстрее. Внутрь заходят двое мужчин. Широкие плечи, тяжёлые шаги, одинаковые холодные лица и огнестрельное оружие в руках. Один из них указывает подбородком на девушку, что не прекращала плакать с моего прихода. — Нет… Пожалуйста, — она вздрагивает так, будто её ударили, цепляется за край кровати, за простыню, дыхание сбивается, а слова перестают складываться в просьбы, только в сдавленные, бессмысленные звуки. Мужчины хватают девушку под мышки. Грубо. Не обращая внимания на её мольбу. Я хочу встать, помочь ей, ведь никто не бросается к ней, но девушка с короткой стрижкой, суровым лицом вытягивает руку, останавливая меня. И я чувствую, как внутри меня что-то обрывается. Поощрение. Женщина плачет ещё громче, когда её тащат к двери. Её ноги заплетаются, голос срывается на хрип. И когда дверь захлопывается, звук её рыданий обрывается так же резко, как если бы выключили свет. В комнате снова становится тихо. Слишком тихо. И… Я не знаю, что делать. Смотрю на девушку передо мной, она лишь вертит головой. Ничего нельзя сделать. Ложусь на кровать, поворачиваюсь лицом к стене и подтягиваю колени к груди. Матрас холодный, простыня шуршит под щекой, и этот звук режет нервы. И только сейчас. Только сейчас до меня по-настоящему доходит весь ужас. Всё складывается в одну цепь, без возможности притвориться, что эти события не произошли за каких-то несколько часов. Нападение Уиллена. Арена. И это… поощрение. Комната. Дверь. Плач, который обрывается. Меня начинает трясти. Бок глубоко ноет, а локоть простреливает резкой болью. Когда я упала сегодня, было не до этого. А сейчас — до этого. Слезы накрывают внезапно. Я кусаю губы, пытаюсь сдержаться, но выходит только хуже. Тело сжимается, дыхание сбивается, и я тихо плачу, почти беззвучно. Как мы вообще здесь оказались? Я словно чувствую лёгкое прикосновение к вискам, как будто чьи-то пальцы нежно убирают волосы с моего лица. И мне так хочется, чтобы это было правдой. Эти прикосновения. Чтобы он был рядом. Коул. Подумать только, ещё вчера мы были вместе. Смеялись, обнимались, целовались. Как я мечтала о том, чтобы сблизиться с Коулом, стать его. Но в глупой книжке не было ненормальной секты, где это желание называют поощрением. Один день, как казалось, что мир возможен, что у нас есть время, что нам что-то позволено. И его заменили — арена, клетка, этот свет, за которым прячется тьма, и женщины, которых уводят ночью. Я продолжаю лежать и плакать в тесной комнате, среди чужих страданий, с болью в теле и страхом под кожей, понимая, что то счастье, которые было вчера, ушло так быстро, словно его никогда не существовало.