Неприкасаемые

Всегда ли в стенах Академии было так весело? Ответ требовал бы долгих раздумий. Но если взять первых попавшихся человек пять, то ответ будет очевиден. — Да! — хохоча, ответила Когтевранка, сидящая на коленях у Арни Уэбстера. Она была хорошенькой в той яркой, заметной манере, которая обычно привлекает внимание на третьей минуте, а к пятой уже начинает утомлять. Ребекка, кажется, так её звали, поправила выбившуюся прядь и посмотрела на Арни снизу вверх, с таким выражением, будто он только что сказал нечто судьбоносное. — Что «да»? — недоуменно переспросил тот, облокотившись на спинку дивана с видом человека, который давно уже не в этом разговоре, а где-то в своих мыслях, куда Ребекке входа нет. — Ну, ты говорил о вечеринке и о том, что хочешь пригласить меня, — она замялась, теребя край его манжеты. — И я подумала… ну, что ты хочешь предложить мне встречаться. Что мы могли бы быть парой. Показаться всем вместе. Повисла тишина. Драко, сидевший в кресле у камина, даже не повернул головы, но его плечи чуть дрогнули — то ли от смеха, то ли от сочувствия. Теодор, развалившийся на соседнем диване с журналом, приподнял бровь, но не оторвал взгляда от страницы. Арни посмотрел на Ребекку так, будто она сообщила ему, что хочет купить Академию. — Я не это имел в виду, — сказал он ровно. — Я предложил просто затусить, Реб. Она покраснела. Сначала кончики ушей, потом щёки, потом шея. Краснела она некрасиво — пятнами, как будто кто-то разлил по её лицу тыквенный сок. Вскочила, едва не опрокинув столик с журналами, схватила мантию и выбежала из гостиной, хватая на себя недоуменные взгляды Теодора и Драко. Дверь за ней хлопнула. Тишина стала плотной, как кисель. — Неплохо, — заметил Теодор, переворачивая страницу. — Четыре минуты от начала разговора до полного краха. Новый рекорд? — Она сама придумала, — Арни пожал плечами и потянулся за новой сигаретой, но, что-то вспомнив, сунул пачку обратно в карман. — Я даже не намекал. — В этом и проблема, — Теодор наконец отложил журнал. — Люди слышат то, что хотят слышать. Достаточно сказать «приходи» и посмотреть в глаза чуть дольше обычного — и они уже рисуют в голове свадебное платье. Удивительно, как легко надурять людей. — Ты говоришь так, будто это весело, — заметил Драко из своего кресла. Он сидел, вытянув ноги к камину, и смотрел на огонь, который методично пожирал поленья. Лицо его было неподвижно, но в глазах, серых и холодных, что-то двигалось — какая-то мысль, которую он не хотел выпускать наружу. — А разве нет? — Теодор приподнялся на локтях. — Представь, Малфой. Ты говоришь одно, они слышат другое. Ты смотришь — они видят третье. А ты просто сидишь и смотришь, как они сами себя закапывают. Без единого заклинания. Чистая психология. Драко не ответил. Его взгляд по-прежнему был прикован к камину, и Теодор заметил, что он уже минут десять смотрит на одно и то же полено, которое давно превратилось в угли. — Ты думаешь о недавней перепалке с Поттером? — спросил Нотт. Драко дёрнулся — едва заметно, но Теодор заметил. — Прошло уже часов шесть, — продолжил Нотт, растягивая слова. — А ты с тех пор сказал лишь пару слов. И те были о Поттере. — Я не нарушаю свой баланс мыслей лишним хламом, — отрезал Драко, и в голосе его прозвучало что-то слишком резкое, слишком защитное. — И предпочитаю действовать, а не пережёвывать. — О, действовать? — Арни наконец оживился, подавшись вперёд. — И как же? Подкинешь ему пикси в сумку? Или, может, намажешь его метлу «Пузырящейся слизью»? Говорят, Уизли уже запатентовали. — Нет, — Драко повернулся к ним, и на его лице было то самое каменное выражение, которое он надевал, когда хотел, чтобы его перестали считать ребёнком. — Я просто напьюсь. Арни моргнул. Теодор замер с открытым ртом. — Напьёшься? — переспросил Нотт. — На вечеринке. — Драко снова отвернулся к камину. — Твой идея, кстати. Напьюсь так, что забуду, кто такой Поттер. И кто такой я. И где вообще находится этот чёртов замок. Теодор и Арни переглянулись. Они оба знали, что Драко никогда сильно не напивался — максимум два бокала огневиски на вечеринках, да и то если Люциуса не было рядом. Травку курил всего пару раз: один раз перед важным эссе по трансфигурации, который не мог написать три дня, второй — после поражения в квиддиче от Гриффиндора, когда его команда упустила снитч на последней минуте. И оба раза потом клялся, что это был последний. — Это идея, — медленно сказал Теодор, и в его глазах зажглось что-то опасное. — Но знаешь, чего нам не хватает? — Чего? — Малфой поднял бровь. — Разнообразия. — Нотт поднялся с дивана и начал расхаживать по гостиной, жестикулируя. — Каждая наша вечеринка — одно и то же. Музыка, выпивка, кто-то танцует, кто-то целуется в углу. Скука смертная. — Ты предлагаешь пригласить больше девчонок? — хмыкнул Арни. — Лучше. — Нотт остановился посреди комнаты и развернулся к ним. — Костюмированная вечеринка. Драко рассмеялся. Коротко, сухо, но искренне. — Костюмированная? — переспросил он. — И как мы должны нарядиться? В домовых эльфов? Или, может, в магглов с их дурацкими галстуками? — У меня идея, — объявил Теодор, падая на диван с видом человека, который только что выиграл партию в шахматы, не сделав ни одного хода. — Костюмированная вечеринка. И я уже всё продумал. Драко оторвал взгляд от пламени. — Серьёзно? — Абсолютно. — Нотт подтянул ноги под себя, устраиваясь поудобнее. — Да и к тому же я уже разболтал всем свои идеи по поводу костюмов, поэтому, если вы откажетесь, будете единственными, кто будет без них. — Он безмолвно сложил губы в слово: лу-зе-ры. — Я уже всё продумал. Арни хмыкнул из своего угла. — И во что ты нас нарядишь? — В братьев Аспис. Тишина. Драко и Арни переглянулись. — Из «Змеиного венца», — пояснил Нотт тоном, будто объяснял прописные истины. — Древнегреческий эпос. Три брата, сыновья великого змееуста. Отец перед смертью разделил силу между ними. Старший получил голос, подчиняющий гадюк. Средний — кожу, что превращалась в непробиваемую чешую. Младший — взгляд, парализующий даже василиска. — Никогда не слышал, — сказал Драко. — Ещё бы, — фыркнул Нотт. — Ты вообще читаешь что-то кроме «Еженедельника Ловца» и писем от Люциуса? Драко бросил на него предостерегающий взгляд, но Нотт уже увлёкся. — Там ещё любовная линия, из-за которой они поссорились. Женщина, разумеется. Классика. Но суть не в этом. Мы будем тремя братьями-змееустами. — И как мы должны нарядиться? — спросил Драко. — Змееусты выглядят как обычные люди. — У меня на примете есть отличная художница. — Нотт откинулся на спинку, растягивая слова с явным удовольствием. — Лола Гритт. Когтевранка, шестой курс. Она нарисует на наших лицах и шее чешую. Будем в одних мантиях — и всё. Арни приподнял бровь. — Что значит «и всё»? — Ну, она и кое-что другое может расписать. — Нотт ухмыльнулся, не скрывая довольства. — По своему опыту говорю. Даже приятно. Драко скривился так, будто надкусил лимон. — Я не собираюсь расхаживать перед всем Слизерином голым. — Ладно-ладно, под мантией будет одежда, — Нотт закатил глаза, но улыбка не сползла с его лица. — Но чешую на лице давай добавим. Это будет эффектно. Представь: три брата, покрытые серебристой чешуёй, в чёрных мантиях, с горящими глазами. Все на нас смотреть будут. Драко задумался на секунду, потом пожал плечами. — Чешую — да. Остальное — под мантией. — Идёт, — кивнул Нотт. — Арни? Арни фыркнул, но возражать не стал. — Кто такая эта Лола? — спросил Драко, возвращаясь к наблюдению за камином. — Художница, — повторил Теодор. — Талантливая. И очень… благодарная. — Он мечтательно посмотрел в потолок. — Мы с ней расстались, но творческие связи поддерживаем. — Угу, — хмыкнул Арни. — Творческие. — Не завидуй, Уэбстер. — Нотт потянулся за журналом, который Драко отложил на столик. — Когда тебе нарисуют чешую, поймёшь. Это… как вторая кожа. Чувствуешь себя другим человеком. Или не человеком. Драко вздохнул и отложил журнал окончательно. — Лицо, шея и руки. Всё. И никаких эксцессов. — Конечно-конечно, — кивнул Нотт. — Только чешуя. И немного на грудь. — Теодор. — Ладно-ладно. Лицо и шея. — Он поднял руки в примирительном жесте. — Но если Лола предложит добавить узор на ключицы… я не отвечаю за её творческий порыв. Уэбстер усмехнулся, Драко закатил глаза, но Нотт уже строил планы дальше, что-то бормоча про подсветку и зелёный дым. На другом конце замка разгоралась та же тема, но в ином, более хаотичном ключе. — Кьяра, нам нужны костюмы. — Лилит ввалилась в пустующую классную комнату с таким видом, будто только что выиграла войну, но потеряла армию и теперь срочно ищет новую. — Я слышала, Нотт устраивает тематическую вечеринку. Мы идём. Мракс, сидевшая на подоконнике с раскрытой книгой, даже не подняла головы. — Это закрытое мероприятие. — Для избранных. Я в курсе. — Лилит плюхнулась на парту напротив, скинув на пол чью-то забытую пергаментную стопку. — Поэтому нам нужно быть неотразимыми. Я предлагаю близняшек. — Нет. — Даже не выслушаешь? — Не нужно слушать, чтобы сказать нет. — Кьяра наконец отложила книгу, и в её туманных глазах мелькнуло то самое выражение, которое Лилит научилась читать ещё в детстве: я сказала нет, но продолжай, я уже почти согласна. — Если я приду с кем-то, кто выглядит как моя копия, весь Слизерин поймёт, что мы связаны. А я, знаешь ли, ещё не готова к публичному самоубийству. — Ты будешь связана не с Лилит Кейн. — подруга подалась вперёд, и в её золотистых глазках заплясали чёртики. — Ты будешь связана с Элис. Кьяра прищурилась. — Это ничего не меняет. — Меняет. Никто не знает, как выглядит Элис. На вечеринке у неё были чёрные глаза и форма Слизерина. — Лилит достала из кармана маленький флакон и покрутила в пальцах. — Цвет глаз менять не буду. А вот волосы… Она кивнула на свои длинные пряди, каштановые со светлыми прядями, которые разложились на груди, образовывая узоры. — Их нужно убрать. Временная краска. Пэнси же вечно экспериментирует с образами, одолжишь у неё что-нибудь? Тёмно-русый, почти чёрный. Чтобы мы были с тобой одного цвета. — Ты хочешь, чтобы я попросила у Пэнси краску для волос для моей… — Кьяра запнулась, подбирая слово. — Для твоей близняшки, — закончила Лилит. — Да. Потому что ты единственная, кто может это сделать. И потому что у тебя есть вкус. А у меня его нет. — Это я заметила, — фыркнула Кьяра, но Лилит видела, как в её глазах загорается любопытство. — Даже если я одолжу краску, одних волос недостаточно. Тебя всё равно узнают. Походка, голос, эти твои… — она повела рукой в воздухе, пытаясь подобрать слово, — повадки. Ты же начнёшь хохотать во весь рот, и все поймут, что ты чужая. — Костюмы всё решат, — отмахнулась Лилит. — К тому же… за кровью не видно будет. Кьяра побелела. — За какой ещё кровью? Лилит моргнула, а потом её лицо расплылось в улыбке — медленной, довольной, чем-то неуловимо напоминающей ухмылку Теодора Нотта, когда он только что придумал очередную пакость. — Ты что, не знаешь этих близняшек-вампиров? — спросила она тоном, в котором смешались невинность и торжество. — Вампиров? — Кьяра недоверчиво приподняла бровь. — Ну да. «Кровавые сёстры». Или «Близняшки из Чёрного леса». — Лилит вскочила с парты и начала расхаживать по кабинету, жестикулируя так, будто читала лекцию в Большом зале. — Легенда о двух сёстрах-вампирах, которые были неразлучны при жизни и не разлучились после смерти. Их описывают как «две тени, слившиеся в одну». В старых балладах говорится, что они всегда появляются вместе и всегда одинаково одеты. Их лица бледны, волосы темны, а на шеях — следы от собственных клыков, потому что они поклялись пить только кровь друг друга. Кьяра молчала, но Лилит видела, что она слушает. И что ей интересно, как бы она ни пыталась это скрыть. — В некоторых версиях они изображаются с алыми губами и чёрными венами под кожей. В других — с глазами одного цвета на двоих. — Она остановилась напротив Кьяры. — Представь: мы в одинаковых чёрных платьях, с одинаковой причёской, с одинаковыми лентами на шее, чтобы скрыть «следы укусов». Бледный грим. И никакой зелени, никаких факультетских цветов. Только чёрное и алое. И кстати, одолжи у Паркинсон жёлтые линзы. Не хочу прятать свои глаза. Мракс смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Кейн знала этот взгляд — он означал, что подруга сейчас перебирает в голове все «за» и «против», раскладывает по полочкам, взвешивает риски. Кьяра никогда ничего не делала спонтанно. Она была как тот сапфировый браслет на её руке — тонкая, дорогая, каждая деталь выверена. — И ты думаешь, никто не догадается? — спросила она наконец. — Догадаются, что мы — «Кровавые сёстры». — Лилит пожала плечами. — А про остальное… кто будет всматриваться в магглорожденную, когда перед ним будут две вампирши из старинной легенды? Она снова улыбнулась, и в этой улыбке снова мелькнуло что-то ноттовское — уверенность в том, что мир вращается вокруг твоего замысла, и ты просто берёшь то, что хочешь. Кьяра вздохнула. Глубоко. Обречённо. — Ты невыносима. Знаешь? — Знаю. — Лилит подошла к подоконнику и села рядом. — Так ты поможешь с краской? — Я подумаю. — Это значит «да». — Это значит «я подумаю», — отрезала Кьяра, но уголок её губ дрогнул, и Лилит мысленно поставила галочку: согласна, просто не хочет признавать. Они сидели рядом, смотрели в окно на оранжевое шотландское небо, которое медленно темнело, перетекая в синеву. Где-то внизу, у Холодного моря, кричали чайки, и ветер доносил их голоса, смешанные с запахом соли и водорослей. — Лола Гритт, — вдруг сказала Кьяра. — Что? — Художница. Она же может сделать нам грим. Кровь там, глаза. — Кьяра помолчала, поправляя браслет. — Я с ней знакома, да и она мне должна. Лола не болтает лишнего. Лилит рассмеялась, и смех её был лёгким, почти счастливым. Впервые за долгое время она чувствовала, что план работает. Что она не просто плывёт по течению, а сама выбирает направление. — Лола Гритт, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Это кто? — Когтевранка. Шестой курс. — Кьяра задумчиво смотрела на свои руки. — Рисует на лицах. Сразу говорю, она… специфическая. Но своё дело знает. Кейн надумала себе ее образ, но вслух говорить не стала. — Когда мы можем с ней встретиться? — Прямо сейчас. — Кьяра встала с подоконника, одёрнула мантию. — Я договорюсь. Но ты должна обещать: никакой самодеятельности. Никаких «я сама знаю, как лучше». Лола делает так, как она считает нужным, иначе отказывается. — Обещаю, — Лилит подняла руку в клятвенном жесте. — Буду паинькой. Самой послушной куклой в её коллекции. — Ты никогда не была паинькой. — А вот и буду. Ради искусства. Кьяра покачала головой, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. То самое, что появлялось только тогда, когда они были одни, без этих дурацких стен между факультетами, без иерархии, без крови. — Ладно, — сказала она. — Встретимся за час до вечеринки. В Северной башне, у неё там мастерская. И не опаздывай. — Ни за что! Сегодня, — надумала она себе. — Сегодня они заметят. И в этот раз она была почти уверена, что так и будет. Вечер субботы опускался на Хогвартс медленно, как густой сироп, — с оранжевыми отсветами на шпилях башен и длинными тенями, которые тянулись от Гремучей Ивы к самым воротам Восточной башни. Холодное море за окнами казалось чёрным зеркалом, в котором отражались первые звёзды. В подземелье Восточной башни, куда вели узкие винтовые лестницы и потайные ходы, известные только старшекурсникам, воздух уже успел прогреться от десятков свечей и горячих тел. Помещение было старым — когда-то здесь находилась заброшенная лаборатория зельеварения, но после того, как Арни Уэбстер обнаружил его на третьем курсе, пространство переоборудовали под нужды вечеринок: сдвинули столы к стенам, поставили несколько диванов, принесённых из гостиной, добавили парящих светильников, которые сейчас отбрасывали на стены причудливые тени. Если посчитать, здесь было уже человек тридцать, если не больше. Кто-то просто решил прийти пораньше, чтобы успеть распробовать закуски, прежде чем они закончатся. Миллисента Булстроуд, например, сидела в углу с тарелкой, до краёв наполненной мини-пирожными, и смотрела на вход с выражением человека, который пришёл сюда с одной целью и не собирается отвлекаться на такие мелочи, как костюмы. На ней была обычная школьная мантия, и, судя по крошкам на груди, она уже успела плотно пообедать. — Ты бы хоть салфетку взяла, — заметила какая-то слизеринка, проходя мимо. — Зачем? — Миллисента икнула и потянулась за следующим пирожным. — Я всё равно не собираюсь целоваться. Другие были здесь по своему назначению. Например, Лола Гритт. Она сидела на широком подоконнике у дальней стены, поджав под себя ноги, и сосредоточенно выводила что-то тонкой кисточкой на лице когтевранца, который, видимо, забыл про костюм и теперь умолял нарисовать ему хотя бы «что-нибудь страшное». Лола работала быстро, с той лёгкой небрежностью, которая бывает у людей, давно превративших ремесло в продолжение собственного тела. Выглядела она так, будто только что вылезла из собственного рисунка и забыла стереть лишнее. Короткие чёрные волосы торчали в разные стороны, как у Пэнси Паркинсон, только более хаотично — будто их стригли в темноте и без зеркала. На лице остались следы краски: зелёная полоса на скуле, капля красного на подбородке, серебристый росчерк на шее. Руки — обе, от запястий до кончиков пальцев — были покрыты замысловатыми узорами: змеи, цветы, какие-то непонятные символы, которые менялись, стоило посмотреть под другим углом. Ростом она была невысокой, около пяти футов, но в движении казалась шустрой и неуловимой, как ртуть. Глаза у Лолы были чёрные, маленькие, как пуговицы, и смотрели они на мир с выражением вечного любопытства, которое у других быстро переходит в усталость, а у неё — в нечто противоположное. Будто каждый человек, которого она видела, был чистым холстом, и она уже прикидывала, что на нём нарисовать. — Сиди ровно, — сказала она когтевранцу, поправляя его подбородок. — А то усы будут кривые. — Ты курила перед этим? — спросил тот с опаской, принюхиваясь. — Может быть. — Лола улыбнулась, обнажив ровные зубы, и добавила ещё один штрих. — Не дёргайся. Это придаёт руке лёгкость. Она никогда не приступала к работе без травки или кордиала — это знали все, кто хоть раз обращался к ней за гримом. Без этого её рука становилась слишком жёсткой, линии — слишком правильными, а Лола считала, что правильные линии — это скука смертная. Сегодня она успела выкурить сигарету «Гуллик» перед самым началом, и теперь каждый её мазок ложился с той идеальной неточностью, которая делала рисунок живым. — Готово, — объявила она, откидываясь назад. — Иди, пугай народ. Когтевранец подошёл к зеркалу, которое кто-то принёс из спальни, и охнул: на его лице красовались идеальные кошачьи усы, которые, казалось, шевелились, когда он моргал. — Это… невероятно, — выдохнул он. — Знаю, — Лола уже отвернулась, вытирая кисточку о собственную мантию. — Следующий! Но следующего не было. Потому что в этот момент в подземелье вошли они. Дверь распахнулась, и в помещение ворвался холодный воздух с запахом моря, но его тут же вытеснило нечто другое — ощущение, что в комнату вошли не трое парней в костюмах, а что-то большее. Что-то, от чего у сидящих у входа перехватило дыхание. Арни Уэбстер шёл первым, и его грим — серебристая чешуя, покрывающая скулы, шею и уходящая за воротник мантии — делал его похожим на существо, только что вышедшее из морской пучины. Чешуя переливалась при каждом движении, и казалось, что она живая, дышит вместе с ним. Чёрные волосы, собранные в низкий хвост, открывали рисунок на шее — там чешуя была мельче, плотнее, и уходила под мантию так естественно, будто он действительно был сыном змееуста. За ним шёл Теодор Нотт. На его лице чешуя располагалась иначе — более хаотично, разбросанными пятнами, словно он только начал превращение и застыл на полпути. Кудри были распущены, и сквозь них поблёскивала серебристая россыпь на висках. Он улыбался своей обычной улыбкой — той самой, от которой у некоторых подкашивались колени, а у других появлялось желание проверить, на месте ли кошельки, — и эта улыбка на фоне змеиной чешуи выглядела почти зловеще. И последним шёл Малфой. На него смотрели иначе. Всегда смотрели иначе, но сейчас — особенно. Чешуя покрывала его лицо от висков до ключиц, плотно, почти сплошным узором, и на его бледной коже она казалась не нарисованной, а родной. Будто он родился с ней. Будто под этой бледной аристократичной оболочкой всегда жила змея, и сегодня она просто решила показаться. Светлые волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы, и при взгляде на него нельзя было не вспомнить, что Малфои — один из древнейших чистокровных родов, и что их фамильный герб — змея. Драко шёл медленно, с той особенной грацией, которая появляется у человека, когда он знает, что на него смотрят, и знает, что он выглядит именно так, как должен выглядеть. — Вот это да, — прошептал кто-то из толпы. — Лола, это ты? — спросил другой голос. Лола, сидевшая на подоконнике, отсалютовала кисточкой, не скрывая довольства. — Лучшая работа в этом семестре, — объявила она. — Можете не благодарить. Теодор подошёл к ней, хлопнул по плечу. — Ты гений, Гритт. — Я знаю. — Она уже тянулась за новой сигаретой. — Платить будете в конце. — Драко, — Теодор обернулся, — ты как? Малфой не ответил. Он стоял у входа, оглядывая помещение с тем особым выражением, которое появлялось у него, когда он оценивал, кто сегодня здесь главный. Чешуя на его лице мерцала в свете свечей, и от этого взгляд казался ещё более холодным, ещё более скользким. — Идёт, — сказал он наконец. — Похоже, не зря пришли. Арни уже направился к диванам, где его ждала компания слизеринцев с третьего курса, которые смотрели на него с таким обожанием, будто он был не капитаном команды по квиддичу, а живым богом. Драко и Теодор остались у входа, и Нотт уже собирался сказать что-то едкое про костюм Пэнси Паркинсон (она пришла в образе древнегреческой оракулы с золотой диадемой и почему-то с павлиньими перьями), как дверь снова открылась. Они вошли так тихо, что никто не заметил бы их, если бы не одно обстоятельство: они были одинаковыми. Две фигуры в чёрных платьях, едва доходящих до колен, на невысоких черных каблучках, издававших приятный «цок» при каждом шаге. Две одинаковые причёски — волосы, уложенные в тугие узлы на затылке, из которых не выбивалось ни одной пряди. Две одинаковые бледные кожи, настолько белые, что казались почти светящимися в полумраке подземелья. И одинаковые глаза — жёлтые, волчьи, горящие в темноте, как два костра, смотрящих с одного лица. «Кровавые сёстры». Легенда о двух вампиршах, которые поклялись пить только кровь друг друга, чтобы никогда не разлучаться. Их лица были покрыты тонкой сетью блекло-чёрных вен, которые расходились от уголков губ к вискам, а губы — ярко-алые, как свежая рана. Ленты на шеях — чёрный шёлк, завязанный бантом, под которым, если верить легенде, скрывались следы от собственных клыков. Они шли медленно, плечо к плечу, и в их движении было что-то от танца — синхронного, отрепетированного, пугающего своей точностью. Никто не знал, кто они. Никто не мог сказать, какая из них настоящая, а какая — тень. — Это кто? — Миллисента оторвалась от пирожных. — Не знаю, — ответил кто-то из старшекурсников. — Но выглядит… дорого. Лола, сидевшая на подоконнике, прищурилась, разглядывая их работу. Она узнавала свой почерк в чёрных венах на лицах, в том, как тени ложились под скулами. Но она не узнавала их. Девушки пришли раньше, час назад, и она сделала грим быстро, почти молча — Кьяра была знакома, платила хорошо, не задавала лишних вопросов. Тогда они были просто двумя заказчицами. Сейчас они были чем-то другим. Теодор заметил их первым. Он любил смотреть на вход — так он всегда знал, кто пришёл, кто с кем, кто кого боится, а кто — ищет. Сейчас он смотрел на двух вампирш и чувствовал то самое любопытство, которое всегда появлялось, когда перед ним оказывался новый, непонятый объект. — Кьяра, — он подошёл ближе, разглядывая её спутницу. — Тебя не узнать. Почти. Мракс сделала шаг вперёд, отделяясь от двойника. Разница проявилась сразу: Кьяра держалась иначе, более уверенно, более слизерински. Её спутница осталась чуть позади, опустив глаза, и в этом движении было что-то от подчинения — или от игры в подчинение. — Это твоя… подруга? — Моя сестра, — Кьяра не моргнула. — Мы — Кровавые сёстры. Ты же любишь легенды, Нотт. — Люблю, — согласился он, переводя взгляд на её спутницу. — Но, кажется, я знаком с твоей… — Элис, — быстро сказала Кьяра. Теодор наклонил голову. Грим был плотным, волосы — темнее, чем в прошлый раз, но он узнал её. Не сразу — секундой позже, когда она чуть приподняла ресницы и на секунду мелькнул тот самый взгляд. — Элис, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Мы уже встречались. — Один раз, — тихо ответила девушка. — Это был хороший «один раз», — Нотт улыбнулся, обнажая маленькие клыки. Что-то в нем, в его манерах и внешности поражало Лилит. Казалось, она расписывала в голове его плюсы и минусы, смотрела на него около пяти секунд и молчала, глупо улыбаясь. Тут же подошел Драко — бесшумно, как и полагается змееусту, и встал рядом. Чешуя на его лице мерцала в полумраке, превращая черты в маску, губы держали ровную линию, а в руке его располагался бокал с красным содержимым, сладкий аромат которого дурманил ближних. — Кьяра, — кивнул он, не глядя на неё. — Твоя сестра? Я думал, ты единственная наследница. — Драко не улыбался, не сжимал скулы и не дергался. Просто смотрел, оценивал и подбирал в голове следующие слова. — Это по легенде, — Кьяра поправила ленту на шее. — Вампирская сестра. Не кровная. Драко скользнул взглядом по спутнице Кьяры. Остановился. Что-то мелькнуло в его глазах — узнавание? — но оно тут же испарилось. — Необычный грим. Лола? — Лола, — подтвердила Кьяра. Она повернулась к спутнице, чтобы поправить ей ленту, и вдруг: — Лилит, не дёргайся. Слова упали в тишину, как камень в воду. Кейн поперхнулась от собственной слюны, губы Драко остановились в миллиметре от бокала, Мракс перебрала в голове сотню вариантов корректного перевода слова, которое не могла сказать вслух. Теодор дёрнулся — коротко, едва заметно. Казалось, в нём на секунду вскипело желание рассмеяться, позвать кого-нибудь, превратить этот прокол в представление. Но он думал. Вспоминал. — Как ты её назвала? Мракс убрала руку. Лицо её было непроницаемо, но под слоем бледного грима проступило напряжение. — Лилит, — голос её звучал ровно. — Так звали одну из близняшек. Из Чёрного леса. В ранних версиях баллады у них были имена. Лилит и Гера. — Она посмотрела на Теодора в упор. — Ты же любишь легенды, Нотт. Должен был знать. Теодор молчал несколько секунд, переводя взгляд с Кьяры на её спутницу и обратно. — Лилит и Гера, — повторил он, пробуя имена на вкус. — Да, кажется, что-то такое было. Редкая версия. Драко, стоявший рядом, не проронил ни слова. Он смотрел на девушку, которую назвали Лилит, и в его голове что-то щёлкало, складывалось, но не до конца. — Лилит. — заговорил он вдруг. В этом имени было что-от, что хотелось повторять снова и снова. — Интересное имя. — Древнееврейское, — ответила она. — Означает «ночная тьма». Подходит для вампира, тебе не кажется? Малфой прищурился. — Ты говоришь как маггловед. — У меня хорошая память, — Кейн улыбнулась той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом прошлой ночью. Теодор шагнул ближе, сокращая расстояние. Она не отступила. — Как ты меня узнал? — спросила она тихо, почти шёпотом. Он наклонился, и его голос стал таким же тихим. Его губы были настолько близко, что, казалось, сведут с ума одним лишь видом. Таков был Теодор. — Я узнаю тебя в любом обличье. Эти слова заставили её замереть. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. В любом обличье. Что это значит? Он знает? Вычислил? С самого начала? Теодор выпрямился, улыбнулся — обнажил маленькие клыки — и отошёл. Его взгляд скользнул по ней ещё раз, коротко, и в нём не было подозрения. Только удовлетворение. — Мне нравится твоя сестра, Мракс, — бросил он через плечо. — Она интереснее, чем кажется. — Дыши, — Кьяра потянула Лилит к столу с напитками, когда они отошли достаточно далеко. — Ты перестала дышать. — Я в порядке. — Он узнал тебя. — Он узнал Элис. — Лилит обернулась. Теодор уже отвернулся и что-то говорил Драко. — Он не знает, кто я на самом деле. И узнает только тогда, когда я этого захочу. — Ты уверена? Лилит посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Это уже было победой. — Он бы не удержался, если бы знал. Он бы играл. А он… просто смотрел. — стенки бокала облились алкоголем, а на губах ее теперь кружились маленькие капли огневиски. Кьяра взяла её за запястье, поправляя браслет. — Тогда пей и улыбайся. Ты — вампирша из Чёрного леса, которая пришла сюда пить кровь и кружить головы. — И чью кровь я должна пить? Кьяра посмотрела на неё долгим взглядом. — Мою. Как в легенде. Мы же сёстры, помнишь? — Сёстры, — повторила она, поднимая бокал. — Пусть так и будет. Лола Гритт, сидевшая на подоконнике, выпустила дым в потолок. — Интересно, — пробормотала она. — Очень интересно.