Одиночество на небесах

В покоях Валиде-султан было необычайно шумно. Мягкий шелест одежды да мелодичный смех детей наполнял пространство, где в золотистых лучах весеннего солнца струился аромат сандала и роз. Валиде сидела на тахте, изящно опершись на резную подушку. Её лицо было спокойным, как гладь Босфора в безветренный день, но в глазах скрывался вечный надзор. На тахте поодаль расположилась Хатидже. С лицом мечтательным, почти отсутствующим, девушка глядела в окно и перебирала чётки, а Хафизе-султан — строгая, собранная, как всегда, наблюдала за дочерью Бурсой, что играла с куклой у её ног. Махидевран-султан сидела чуть в стороне, прямая и надменная, следила за тем, как её сын Мустафа и шехзаде Махмуд играют в углу с деревянными лошадками. Махмуд сегодня улыбался, редкое зрелище, и Валиде не упустила этого. — Кажется, мальчики поладили, — мягко сказала она, отпивая глоток шербета. — Это радует. — Мустафа заботится о нём, и поддерживает, — сдержанно заметила Махидевран, не глядя на Валиде. В этот момент занавески колыхнулись, и в помещение шагнул Сюмбюль-ага, быстрым, пружинистым шагом, как всегда, склоняясь низко, но с блеском в глазах. — Валиде Султан, свет очей этого дворца, — начал он с привычным пафосом, — приношу важную весть из совета Дивана. — Все женщины слегка подались вперёд. — Говори, Сюмбюль, — разрешила Валиде. — Сегодня Его Величество — наш повелитель, тень Аллаха на земле — принял решение. Он отправляется в поход на Белград. Подготовка начинается немедленно. Все ведомства уже приведены в движение. — На миг повисла тишина. Лишь звякнула случайно сдвинутая чашечка. — Поход… — повторила Хатидже, чуть нахмурившись. — В самом разгаре весны… — Значит, лето султан проведёт в дороге, — тихо сказала Хафизе. — И осень, если поход затянется. — И гарем останется без повелителя, — с долей напряжения произнесла Махидевран. Валиде молчала. В её взгляде что-то изменилось — мысль родилась, но не была озвучена. Сюмбюль кашлянул. — Это ещё не всё. По велению Повелителя, скоро в столицу прибудет Сафие-султан, досточтимая сестра покойного Султана Селим хана. Её сын, бейлербей Мехмед-паша, назначен на службу при дворце и уже выехал с ней из Манисы. Их ожидают в конце месяца. — Сафие… — Валиде скосила глаза и напряженно вздохнула. — Это давно назревало. Ей совсем не хотелось покидать столицу, теперь же нашелся повод вернуться. Валиде прищурилась. В этот момент Мустафа рассмеялся, а Махмуд кивнул ему, сияя редкой улыбкой. И в этой улыбке Валиде словно увидела предвестие чего-то большего. — Война начинается не только за пределами дворца, — тихо проговорила она. — Спасибо, Сюмбюль. Ты можешь идти. Сюмбюль поклонился и ушёл. В покоях снова стало тихо. Но в этой тишине уже дышало ожидание. Новые лица, новые интриги, долгие месяцы без султана — и девушки, которых надо будет выбирать, направлять, уравновешивать. Валиде склонила голову. Время начинать игру. Пока врата дворца ещё не захлопнулись за спиной султана.

***

Мягкий шелест кафтана нарушал тишину покоев. Валиде Султан, величественная, как и положено матери падишаха, вошла в комнату, где обычно встречала внука после уроков. Слуга поспешно раздвинул полог, впуская солнечный свет. Но комната была пуста. — Где шехзаде? — спокойно, но с тем холодком, от которого у служанок всегда по спине бежал мороз, обратилась она к своей Хазнедар, Дайе-хатун. — На террасе, Валиде. Он занимается уроками., — ответила та, склоняя голову. — С кем он? Надеюсь ты приставила надежную девушку? — Валиде едва заметно приподняла бровь, но ни в голосе, ни в лице не дрогнуло ни мышцы. — Конечно, госпожа. Вам не о чем беспокоиться. — Он замкнут, Дайе. Совсем ушёл в себя, — тихо сказала она, как будто вслух проговаривая то, что уже давно жило в сердце. — Он ребёнок, Валиде. Потеря матери — тяжкое испытание. Особенно для такой малютки, — осторожно отозвалась Дайе. — Он не просто ребёнок. Он шехзаде, — в голосе Валиде не было строгости, только усталость. — Он не должен быть таким… хрупким. А он всё больше смотрит в пол. Молчит. Не доверяет никому. Даже мне. — Он привязан к вам. Но боль… Она иногда возводит стены. И их не так-то просто сломать. Когда Валиде приблизилась к террасе, она уже приготовилась к тому же, что и всегда: тишина, покорность, замкнутость. Возможно, усталые глаза внука, которые всё чаще напоминали ей покойную мать мальчика. Но стоило ей ступить за занавеску, как она остановилась. Там — под навесом из лёгкой парчи — её внук смеялся. Он что-то говорил, торопливо, почти сбиваясь, махал рукой, и лицо его — маленькое, тонкое, похожее на лицо покойной матери — светилось живым огнём. А рядом, склонившись, сидела девушка. Она держала в руках перо, а он — дощечку с вязью. Она что-то подсказывала, и он кивал. То серьёзно, то смеясь. — …если в слове «адалет» ошибёшься, я велю поварам не давать тебе рахат-лукум! — дразнила она, наклоняясь к доске, на которой Махмуд писал арабской вязью. — Ты не посмеешь! Ты слишком добрая! — смеялся мальчик. — Добрым быть — не значит, что не могу быть справедливой, — подмигнула Шахине, а затем добавила, уже мягко: — Пиши. Я помогу. И она действительно помогала. Терпеливо, с лаской, с уважением, которое редко даруют детям. Валиде не слышала всех слов, но слышать было и не нужно. Всё было в интонации. В взгляде мальчика, полном восхищения. В том, как легко он касался руки девушки, не чувствуя скованности. В том, как она — не теряя достоинства — принимала эту детскую нежность. Таким спокойным и счастливым Валиде не видела своего внука уже давно. Она видела ясно. Он доверял ей. Он был собой. — Аллах милостив, — выдохнула она едва слышно, — я не видела его таким… с самого дня похорон. — Это Лейла-хатун, — шепнула Дайе. — Одна из рабынь, что привезли из Крыма. Служит нашему шехзаде с апреля. Она стояла молча, затем чуть отступила в тень и обернулась к Дайе. — Что это за девушка? — спросила негромко. —Немного странная, но умная и сообразительная, послушная. Ссор и проблем за ней не замечено. В гареме уже около года. С шехзаде подружилась почти сразу, он сам просил, чтобы её оставили с ним для уроков. — Дайе понизила голос: — И внешне тоже очень красивая, напоминает Вас в юности не так ли Валиде-султан? Валиде кивнула. Глаза её оставались прикованы к террасе. — Пора бы напомнить султану, что в гареме есть и другие женщины. Он уедет в поход уже скоро. Не стоит терять возможности. — Она помолчала. — Лайле… любопытная птица. Возможно, султану это понравится. Устрой всё. Пусть она будет среди тех, кого мы выберем для отправки в его покои. — Как прикажете, Валиде, — Дайе низко поклонилась. И пока солнце заливало террасу мягким золотом, а смех шехзаде всё ещё звучал в воздухе, Валиде уже делала свой первый ход в новой игре. Она знала: за каждым мягким голосом может скрываться меч, а за каждой наложницей — судьба династии.

***

Я знала, что не сильно влияю на канон. Пока. Но и как любой разумный человек могла предположить, что изменения все-таки будут, тем более я сама планировала их. До выступления в поход еще несколько недель, насколько мне помнится, но Хюррем хатун — любимая фаворитка падишаха огорошила гарем новостью, что она беременна. Как оказалось, выяснила она это с помощью Нигяр-калфы, которая обнаружила, что девушка поправилась и есть стала больше и повела ту к повитухе. И вот в гареме раздавали щербет в честь нового шехзаде, как того требуют обычаи. Валиде-султан была очень рада таким хорошим новостям, после нескольких месяцев горечи. Я понимала, что теперь ни о каком замужестве и речи не будет. Ведь в сериале девушку пытались выдать замуж, да отослать подальше от дворца. В реалии же девушка будет сидеть в новых покоях и ждать рождения малыша. Получив в услужение еще двух рабынь, Хюррем и вовсе голову потеряла от счастья и стала поговаривать, что надобно к ней обращаться на Вы как к госпоже. Во всей этой ситуации был один большой плюс. Двери в покои султана теперь открыты, ведь по их традициям беременная женщина не может делить ложе с властелином. Что поделать? Средневековые люди с средневековыми взглядами. Это все я обдумывала стоя в покоях Валиде султан, пока та расхаживала передо мной и задумчиво щурила глаза. — Откуда ты говоришь родом? — Из Абхазии, госпожа. Меня забрали, и продали в крымский дворец, а после уже сюда как подарок новому Падишаху. — Сколько тебе лет? — Семнадцать минует этой весной, госпожа. — Хорошо. Ты жила во дворце Крымского хана или прислуживала там? Ты очень хорошо говоришь на турецком, и Джанан-калфа говорит, что обязанности свои исполняешь как положено, видать тебя хорошо всему обучили. Черт! И как ей объяснить, что владею языком я еще из прошлой жизни, а веду себя примерно потому что одна из немногих у кого есть мозги и толика здравых мыслей. А что если? Ну кто будет проверять прошлое обычной рабыни из гарема, и разузнавать все до седьмого колена? — Мне довелось прислуживать смотрительницей у одной из младших детей Сафирие-хатун. — Вот как. — Было видно, как она довольна моими словами. Ну конечно, ведь считай я служила ее родной семье. — Ты понимаешь по-русски, хатун? — Я в совершенстве владею русским языком и могу свободно на нем общаться, госпожа. — Хорошо. Мне сказали, что ты проводишь много времени с моим внуком, он стал кушать и спать хорошо. Это твоя заслуга? — Ну что вы госпожа? Я лишь выполняю свои обязанности. Женщина удовлетворительно кивнула и еще раз внимательно посмотрела на меня. — Дайе, подготовьте ее как следует и отправьте сегодня вечером к Сулейману. До похода осталось совсем ничего, стоит воспользоваться временем. — Она полностью отвернулась от меня и взглянула на Хазнедар. — Будет исполнено госпожа. Я лично прослежу за всем. Меня отослали в гарем, где мне предстояло ждать дальнейших указаний. Но мыслями я была уже совсем далеко. Даже одна ночь могла изменить мою жизнь. Нет, я не стремилась стать любимицей падишаха, родить от него кучу детей и вползти в игры дворца. Мне хватит и того, что предоставит мне статус гёзде. Начать лучше жить, питаться качественнее и спать дольше. Раньше это все казалось несбыточной мечтой, а теперь вполне реальность. Но гезде долго оставаться нельзя, а то выдадут замуж за какого-нибудь торговца и прощай моя мирная жизнь. Нужно забеременеть. И забеременеть девочкой.

***

В хаммаме стояла густая, плотная жара, такая, что дыхание казалось обволакивающим, а капли влаги на коже сливались с воздухом. Каменные стены и полы светились от разогретого пара, отражая мягкий свет масляных ламп, горящих за резными решётками. Аромат эвкалипта, жасмина и мирры витал в воздухе, опьяняя и убаюкивая. Расстёгивая многочисленные пуговицы на платье — верхняя часть которого была сшита по образцу мужской жилетки, — я едва ли замечала, как с каждой снятой деталью становилось всё более не по себе. Мысленно я старалась отвлечься, вглядываясь в легкие узоры на стенах, вспоминая уроки каллиграфии и сдерживая дрожь, не от холода, но от неизвестности. За моей спиной двери отворились почти бесшумно. Сквозь них, как тени, скользнули служанки в тончайших накидках. Они двигались быстро и безмолвно, словно были не людьми, а духами пара, живущими в этом мраморном храме чистоты. Всплески воды отвлекли меня от мыслей: одна из девушек опрокинула медный таз, и лепестки гибискуса и фиалок рассыпались по поверхности бассейна. Прозрачная вода заиграла цветами, словно ожив, готовясь принять меня в своё объятие. На мраморном столике уже готовили маску из белой глины — её смешивали с настоями розмарина и шалфея. Массирующими движениями служанка нанесла смесь на мои влажные волосы, собирая пряди в узлы, чтобы та лучше подействовала. — Пусть немного впитается, — прошептала она, — глина вытянет усталость и сделает волосы мягкими, как шёлк. Я слабо кивнула, опускаясь на подогретую скамью. Тепло камня проникало в тело, расслабляя, но тревога лишь нарастала. После того как глину смыли, волосы стали грубыми — привычное явление после мыла. Но тут же на пряди нанесли крем из мальвы и мёда — средство, давно найденное женщинами гарема. Оно моментально придало локонам гладкость и аромат свежих трав. Когда всё было готово, служанки принесли одежду: платье с белоснежным лифом, плотно обнимающим грудь и талию, и многослойной синей юбкой, мягко струящейся вокруг ног. Лёгкая, как облако, вуаль цвета лаванды лежала на подносе рядом, словно приглашение к тайне. В волосы — теперь вымытые, расчёсанные и слегка завитые — вставили украшенный резьбой серебряный гребень. Над лбом, на тонкой нити, легла подвеска с небольшим лазуритом, как знак. Я не знала, чего именно — но знак. — Может, лучше собрать волосы? — тихо спросила я, глядя в бронзовое зеркало. — Я привыкла к другому… Голос дрогнул. Сколько бы я себя ни убеждала, что это всего лишь ночь, всего лишь обязанность, но в глубине души тревога нарастала, стягивая грудь как тугой корсет. Ханифе-калфа подошла сзади, поправляя плечи наряда. — Ты прекрасна, — сказала она тихо, но твёрдо. — Такая, какой должна быть наложница, входящая в покои султана. Я обернулась. Её лицо — смуглое, вылепленное будто из бронзы, — казалось мне строгим, почти суровым, но в глазах, этих внимательных миндалевидных глазах, было нечто человеческое. Сочувствие? Понимание? Или лишь отточенная за годы служения маска? — Теперь я буду заниматься твоими подготовками к хальвету, — сказала она, отступая на шаг. — Запомни, Лайле-хатун, всё, что ты скажешь — каждое слово, каждое движение — станут частью впечатления. Повелитель замечает даже тишину. — Я всё помню, Ханифе-калфа, — кивнула я, стараясь сохранить спокойствие. Рука нервно сжала тонкую ткань платья на бедре. — Всё будет как должно. У каждой наложницы была своя калфа. У Махидевран — ядовитая, преданная Гюльшах. У Хюррем — умная, хитрая Нигяр. А у меня теперь — Ханифе, женщина с выправкой и осанкой армейского офицера, с голосом знахарки и взглядом, который видел слишком многое, чтобы удивляться. — Ты готова? — послышался от входа голос Сюмбюля-аги. Он стоял в арке, опершись о резную колонну, одетый в тёмно-вишнёвое, с серьёзным лицом, в котором таился оттенок нежности. Я перевела дыхание и медленно поднялась. — Я готова, — произнесла я вслух, и голос мой не дрогнул.