Одиночество на небесах

Коридоры были залиты мягким светом масляных ламп, их огонь дрожал при каждом шаге, бросая зыбкие тени на стены, расписанные тончайшими узорами. Воздух в гареме был тёплым, насыщенным запахом ладана и розовой воды, но я не чувствовала его — сердце стучало слишком громко, заглушая всё. Ханифе-калфа шла рядом, ни на шаг не отставая. Её шаги были мягкими, уверенными. Она не смотрела на меня, но её голос звучал негромко, как будто наш разговор должен был остаться тайной даже для стен дворца. — Смотри вниз, но не слишком. Скромность — добродетель, но излишняя покорность может вызвать скуку. Повелитель — мужчина, а мужчины любят загадку, Лайле. Голову держи прямо, но не смотри прямо, плечи опущены. Я кивнула, но, должно быть, слишком резко. Ханифе коснулась моей руки, заставляя замедлиться. — Не торопись. Двигайся плавно, и не бойся тишины. Выполняй все, чему тебя учили. Ты все знаешь, главное не бойся. Мы шли мимо арок и дверей, мимо тёплого света факелов, который постепенно мерк, словно уступая место чему-то неизведанному. Всё в этом пути было как древний ритуал. Невидимые руки прошлого тянулись к моей душе, напоминая, сколько женщин до меня проходили этой дорогой. И сколько из них возвращались — изменёнными, открывшими дверь в новое будущее. У меня тоже получится. — Если он спросит о прошлом, говори просто. Не лги, но не открывай сердце сразу. Пусть захочет узнать тебя глубже. Интересно для чего? Какая им от этого выгода? Если я рядовая наложница из гарема на ночь, ну или может быть на несколько ночей. К чему создавать связь между мной и султаном? Только если… Валиде-султан. Помнится в сериале она частенько отправляла к султану наложниц с одной целью: вытеснить из сердца султана Хюррем и создать той сильную конкурентку. — А если он… не захочет? — Тогда ты должна сделать так, чтобы захотел. — В голосе Ханифе не было сомнений. — Повелитель умен. Он внимателен. Но ты должна быть не просто красивой — ты должна остаться в его памяти. А для этого нужна искра. Найди её в себе. Я почувствовала, как сжимаются пальцы. Впереди показались покои султана — массивные резные двери, перед которыми стояли два чёрных евнуха. Один из них приоткрыл створку. Сюмбюль-ага обернулся ко мне, задержал взгляд, и впервые за всё время на его лице мелькнула тень доброты. — Всё будет хорошо, — сказал он негромко. — Не забудь поклониться и поцеловать полы одеяния. Я посмотрела на Ханифе. Она молча кивнула. — Иди, Лайле. Султан ждёт.

***

Она шагнула внутрь медленно, почти не дыша. Золотые двери, за которыми исчезали судьбы, сомкнулись за спиной с мягким звуком. Тишина окутала, будто затягивая в кокон чужого мира. В этом помещении всё было слишком: слишком просторно, слишком дорого, слишком наполнено ароматами благовоний и ожиданием. Лайле остановилась у центра комнаты, где тени от резных свечей плясали по стенам. Она знала, что должна делать, низкий поклон, прикосновение губ к подолу халата, всё это ей объясняли много раз. И всё равно, когда он появился в проёме между колоннами, сердце сорвалось вниз, будто в бездну. Султан. Мужчина, чьё имя знала вся империя. Он был старше, чем она ожидала. Его лицо было спокойно, как вода в глубоких водоёмах. В его взгляде не было жажды или страсти, лишь размеренность и интерес. Взгляд, которым смотрят не на женщину, а на нечто новое, редкое, то, что временно появилось в его орбите. Она опустилась на колени, взяла светлый подол его халата и еле коснулась губами. Это было действие без смысла, но с весом. Такое следовало проделывать со всеми членами правящей династии. Поднявшись, девушка судорожно вздохнула и стала бегать глазами по комнате, стараясь отвлечься от гнетущих мыслей. После она прикрыла глаза, отпустила плечи и подняв подбородок, посмотрела на него прямо — как умела. Не дерзко, не вызывающе, но прямо. Голубые глаза смотрели на неё спокойно, изучающе, как смотрят на картину. — Как тебя зовут? — спросил он, и его голос был низким, шероховатым, как дорогой бархат. — Лайле, повелитель, — ответила она, заставляя голос звучать уверенно, хоть внутри всё было туго стянуто страхом. — Тебе подходит, — тихо сказал он и вдруг медленно провёл рукой по её волосам, отбрасывая тяжёлые пряди за спину. — Тёмные, как ночь. А глаза — глубокие, как лес. Он подошёл ближе, и она почувствовала его дыхание — горячее, почти ласковое — на своей шее. Внутри что-то сжалось. Не от отвращения, не от страха, а от осознания: всё началось. Это происходит. Сейчас. «Соберись, Наталья. Это не первый раз для тебя», — привычно прошептал внутренний голос. «Для меня — нет. А вот для этого тела — да…», — ответил разум с больной ясностью. Она чувствовала себя странно раздвоенной — словно стояла рядом с собой и наблюдала со стороны. Женщина из будущего, застрявшая в теле другой, чьё имя уже не Наталья, а Лайле. Просто Лайле. Обычная рабыня-наложница из сотни таких же. — Ты молчалива, — сказал он, легко касаясь пальцами её подбородка, заставляя поднять взгляд. — Молчание может сказать больше, чем слова, повелитель, — тихо ответила она, позволив голосу дрожать совсем чуть-чуть. Его четко очерченные губы слегка дернулись, а голова склонилась набок. Глаза прищурились и стали неотрывно наблюдать за ней. — Тебя Валиде прислала? Видела она тебя? — Верно, повелитель. Госпожа лично распорядилась о моем присутствии в этих покоях пред вами. Он не отреагировал, лишь смотрел. Потом шагнул ближе, положил руки ей на талию — аккуратно, без грубости — и притянул ближе. Как будто хотел почувствовать плоть, а может — просто так было привычно. Один и тот же жест, из ночи в ночь, из женщины в женщину. Ночной ветер ворвался в распахнутое окно, всколыхнул её волосы, и в этом движении скрылся поцелуй. Его губы были теплыми. Без страсти, но с силой. Без нежности, но с властью. Они прошли в спальню молча. И тишина между ними не была неловкой — она была густой, вязкой. В ней пряталось всё, что не требовало слов. Он снял с неё платье — не торопясь, как развязывают драгоценный свёрток. Она позволила. Она не сопротивлялась — не потому что хотела, а потому что всё уже было решено, когда её имя впервые записали в список наложниц. Украшения легли на подушку, ткань соскользнула на пол. Она стояла перед ним обнажённая — с прямой спиной и дрожью в животе. Он тоже разделся. Его тело было сильным, без изъянов, словно выточено мастером. Но Лайле не смотрела на него с интересом. Она смотрела внутрь себя. Одна ночь. Одна. И всё изменится, — повторила она про себя, как мантру. — Ты справишься. Ты уже справилась. Он уложил её на мягкие простыни. Не спеша. Всё было аккуратно, почти по инструкции. Он не был жесток. Он просто был султаном. Поцелуи не жгли — они убаюкивали. Прикосновения были мягкими, но чужими. Их тела слились — не как влюблённые, а как ночь и привычка. В этом было что-то грустное, и в то же время — простое. Без трагедии. Без драмы. Просто факт. Но для неё — это было больше. Это было то, чего она боялась, к чему готовилась. И то, что всё равно изменило её навсегда. Когда всё закончилось через довольно длительное время, за небольшой щелью балконных дверей было видно как слегка начинает светать, он не прогнал её. Просто отвернулся и уснул. Как будто не происходило ничего особенного. А она осталась лежать, глядя в потолок, где танцевали блики от лампад. Она не плакала. Просто дышала. Снова и снова. Привыкая к новой версии себя.

***

Когда первые лучи солнца разлились по комнате золотистым дымом, Лайле еще не спала. Она лежала на широкой постели, укутанная в лёгкие шелковые простыни, будто спрятанная от мира, который не принадлежал ей. Комнаты султана были наполнены покоем — густым, вязким, как мёд. Где-то за тяжёлыми занавесями в саду щебетали птицы, отдалённо звенела вода в фонтане, а в углах покоев еще держался аромат ночного ладана и мужского тела. Он спал рядом — спокойно, почти безмятежно. Его лицо, лишённое привычной маски величия, казалось моложе. Уязвимее. Но это была иллюзия. Он — правитель. Он — тот, чьё слово решает, жить или умереть. И она — женщина, которую он выбрал на одну ночь. Лайле лежала тихо, с открытыми глазами, стараясь не шевелиться. Её сердце больше не колотилось в панике, как ночью. Оно просто стучало. Ровно. Упрямо. Как будто напоминало: ты здесь. Ты жива. Всё случилось. Тело болело несильно, скорее, напоминало о себе как о чём-то чужом. Это было как проснуться в чужой коже. Она так долго жила в этом мире, что почти привыкла, но каждое прикосновение, каждая церемония, каждый взгляд возвращали её к истине, она не принадлежит этой эпохе. И всё же прошла. Он не был жесток. Не был ласков. Всё было ровно. Как будто она была частью ритуала, привычного, не волнующего. Новая комната. Новая ночь. Новая женщина. А для неё — это была первая ночь, в которой она отдала что-то, что нельзя вернуть. Слёз не было. Они высохли ещё до того, как она вошла в его покои. Осталась только внутренняя тишина. Как море после шторма. Дверь тихо скрипнула. Вошла Ханифе-калфа. Легкая, бесшумная, с опущенными глазами. Увидела, что Лайле не спит — и чуть заметно кивнула, соблюдая молчание. Её шаги были мягкими, движения отточенными, как у опытной танцовщицы. Она положила одежду на низкий стул, принесла воды, запах которой был напоён лепестками роз. — Вставай, гезде, — прошептала она, почти ласково. — Солнце уже высоко. Слово гезде кольнуло сердце. Оно звучало как награда, но ощущалось как клеймо. В этом мире оно значило многое. Но для неё было пустым. Лайле поднялась медленно, стараясь не потревожить спящего. Простыня скользнула с плеч, открыв бледную кожу, затенённую золотым светом. Она чувствовала себя не женщиной, а сном, который ещё не закончился. Ханифе подошла ближе и осторожно накинула халат, прикрывая тело. Глаза служанки скользнули по лицу Лайле и остановились, полные чего-то, что трудно было прочесть. Жалость? — Ты сильная, — прошептала она. К чему это? Но Лайле молчала. Она не чувствовала силы. Не чувствовала ничего, кроме пустоты, в которую хотелось просто провалиться. Исчезнуть. Или начать всё сначала. Одна ночь — и всё изменится, повторяла она снова, но теперь слова звучали глупо. Мир не изменился. Изменилась она. Когда она покинула покои султана, за её спиной хлопнула дверь. И вместе с ней — завершилась ещё одна глава жизни, в которой была она. Теперь она была одной из. И с этим придётся жить.

***

Утро в гареме наступало не спеша. Промытые ночным дождём стекла рассветного окна дрожали от лёгкого ветра, пахнущего влажными садами и прогретым деревом. В комнате стояла вязкая тишина, нарушаемая лишь плеском воды, которую наливали в медный таз для умывания. Лайле сидела на низкой тахте у окна, завернувшись в тонкий халат из мягкой хлопковой ткани. Её волосы, ещё влажные после утреннего омовения, лежали на плечах тяжёлыми волнами. Она не спала почти всю ночь. Даже после того, как султан уснул. Даже когда слуги мягко проводили её из покоев. Внутри было слишком много — чувств, мыслей, тревог. Дверь открылась. — Лайле-хатун, мне входить? — раздался голос Клары, теперь уже Эсме. Лайле специально выбрала ее в качестве своей служанки, когда ей предоставили выбор из толпы выстроившихся девиц. Милая, скромная, улыбчивая девчонка, не замеченная в ссорах, покладисто выполняющая свою работу. К тому же, она очень хорошо будет следить за детьми и помогать с ними, если довериться сериалу. Довольно неплохое вложение в свое будущее, считала Наталья. — Входи, — тихо ответила Лайле, не оборачиваясь. Следом за ней в комнату вошли еще две служанки. В руках у одной была небольшая деревянная шкатулка, у другой — свёрток из светлого шелка. Ханифе-калфа, что сидела на противоположной тахте, наклонилась: — Подарки от повелителя. Первые. Лайле сдержанно кивнула. Девушки осторожно положили дары на низкий столик у подушки. — Это всё? — её голос прозвучал не то с облегчением, не то с удивлением. Ханифе чуть приподняла бровь: — А ты ждала больше? Лайле покачала головой, не сразу найдя, что сказать. — Я не знаю, чего я ждала. Она медленно развернула ткань. Внутри лежал лёгкий пояс — тонкой работы, сплетённый из серебристых нитей. А в шкатулке — небольшой флакон духов. Запах ударил в нос едва она приоткрыла крышку: не резкий, тёплый, с нотами ладана и чего-то цветочного. И еще темный мешочек с золотом и серьгами. Красивые, изящные с темным камнем. — Это тоже знак внимания, — спокойно сказала Ханифе. — Бывает, он присылает больше. Бывает — меньше. Таково правило. Лайле сжала пальцами край халата. — И что мне делать с этим? Ханифе улыбнулась уголками губ. — Поблагодарить. Надеть. Быть достойной дара. И помнить, что гарем — это не сцена, где дают награды. Здесь всё — движение. Одно дыхание султана может поднять тебя или сдуть обратно в тень. Наступила пауза. Лайле смотрела на шкатулку. — Мне показалось, он был добр. — Он умеет быть добрым, — Ханифе поправила покрывало на кушетке. — И умеет забывать. Здесь нельзя надеяться ни на одно из этих состояний. Только помнить, кто ты — и для чего здесь. — А если я не знаю? Ханифе наклонилась чуть ближе, понизив голос: — Значит, узнай. Быстро. Пока ещё можешь выбирать. Он не дал тебе нового имени? — Нет. — девушка покачала головой, и покосилась на калфу. — А должен был? — Нет, нигде не написано, что именно султан дает своим наложницам новые имена, но наш Повелитель всем своим женам имена давал сам. Если же, то и ладно. Может позже получишь, но даже если нет, то после окончания учебы все равно получишь новое, как того предписывают правила. — Она выпрямилась и хлопнула в ладоши. Служанки молча вышли. — Кстати, что на счет моего обучения теперь? Я ведь занималась с новым классом после того как стала служанкой у шехзаде Махмуда. А теперь я гезде. Статус усты я так и не получила, что теперь будет? — Обучение в общем зале для тебя окончено. Больше ты не сидишь с остальными, не пляшешь под свист наставниц, не учишься вместе с новенькими. Всё. Оттуда ты вышла. Сейчас ты — фаворитка. Гёзде. А это значит: ты принадлежишь султану. Вместо общих уроков к тебе будут приходить особые женщины — опытные калфы, уста, ункяр-калфа или даже хазнедар, если повезёт. Уроки у тебя теперь другие: как сидеть в присутствии повелителя, как отвечать, когда он молчит, как шагать, чтобы не дребезжал браслет. Ты должна знать как нравится и не раздражать. Как быть утешением — и не надоесть. Калфа поднялась с тахты. — Хочешь остаться в его памяти? Учись молчать красиво. Хочешь вернуться в его покои? Учись быть незаметной и желанной одновременно. Да, это возможно — и тебе предстоит это понять. Но главное — ты теперь цель. Зависть будет смотреть тебе в спину. Шептаться за спиной. И не забывай: без опыта и статуса ты ещё очень уязвима. Потому держись ровно. Голову — выше. Руки — на месте. Глупость теперь может стоить не выговора, а серьезного наказания. Или падения, о котором потом шепчутся во всех уголках гарема. — Калфа чуть наклонилась, голос стал тише, почти добрый. — Я не враг тебе, девочка. Мне жалко тех, кто без доспехов выходит в бой. Так вот — слова мои и есть твои доспехи. Надень их и не снимай. После этих слов женщина направилась к дверям и наказав спуститься к завтраку, ушла. Лайле осталась одна. За окном начали оживать дворики: смех, журчание воды, крик птицы. Она дотронулась до серебряного пояса, потом подняла флакон с духами и поднесла к шее. Аромат коснулся кожи — почти незаметно, нежно. Как его взгляд ночью. Ей хотелось почувствовать что-то большее. Восторг. Гордость. Хоть что-то. Но вместо этого — только тихая, упорная тревога. Как будто в этом шелке, в этом запахе, в этой комнате было что-то неотвратимое. Что-то, что изменило её — навсегда.