Да хоть солнце!

Время было где-то в ироничном промежутке между «хер тебе, а не автобус» и «сколько-сколько за такси?!». Сходя на перрон с невнятными благодарностями проводнице, Тоха всерьёз планирует добираться до дома на верном пешкодрале. Ну а что, фактически прогулочка для менталочки. Но, честно говоря, это как огнестрел подорожником лечить. От ветра сразу хочется невольно съежиться. Прохладно немного, но лучше уж чувствовать холод, чем ничего. От сплошного онемения, как от обезбола на приёме у зубного, уже подташнивало. Весь его намеченный небрежным авось план рассыпается в тот же миг, как он замечает сквозь дым попутчиков-курильщиков несущуюся прямо на него знакомую фигуру.  — Тоха! Пожалуй, только волчие рефлексы позволяют выдержать вес прыгнувшей на него Кузи и не полететь вместе с ней на рельсы.  Крепкие объятия. Ещё немного и ребра точно хрустнут. В то же время к ним вальяжной походкой приближается Антон, покручивая на пальцах ключи от маминого матизика аки матёрый дальнобойщик.  — Собака ты сутулая, совсем охренел, кто вообще так делает, а?! Мы так испугались… — ругается Кузя ему в шею, но её слова тяжело воспринимать за оскорбления от того, как сильно дрожит её голос в попытке сдержать эмоции.  Тоха слышит запах Кузи, видит, как уголками губ улыбается ему Антон, легко качаля головой. Плечи, наконец, расслабляются. Онемение последних часов отступает. Ему тепло вопреки уличной прохладе. Внезапно он чувствует себя дома здесь и сейчас, на бетонном перроне.  — Прости… — само срывается с губ. Ладонь ложится на макушку девушки, глаза встречаются с прямым взглядом Антона. — Простите меня. Я испугался.  — Если ты испугался, то я обосрался. — отзывается последний. — Ты хоть представляешь как крипово было собирать обрывки твоих трусе…  — Так, всё дома обсудим! — обрывает Кузя тут же, отстраняясь и открывая обзор на свою щёку с желтушным отёком вокруг свежего шрамика. Маленького, всего на пару стежков. Тоха дрожащей рукой ловит ее за подбородок, чтобы вглядеться. Внутри всё обмирает в миг. — Это…  Глаза девушки округляются. Она смущенно выкручивается из хвата, прикрывая рану ладонью от обзора и быстро выпаливая: — Фигня. — А перед глазами вновь та ночь, кровь по всей щеке и глаза, полные животного ужаса. — Да не делай такое лицо, правда фигня. Доктор сказал его почти не будет видно, как заживёт. — отмахивается она, как бы говоря: не волнует.  Пиздёж чистой воды. Только тупой бы повёлся, зная, сколько Ирина Кузнецова тратит сил и средств на свой «Clean girl look». Или как называет это Антон «Шестиступенчатый “типа не накрашена”».  Этот шрам — его вина, как и старый шрамик у Антона. Но Антон не борется каждый день за идеально ровный тон лица, может вынести мусор даже не умывшись толком, а потом еще до магаза так прогуляться.  А Кузя — нет. Безупречный внешний вид для неё — броня и залог уверенности в себе.  Он не должен был допустить этого. Надо было быстрее реагировать.  — Прости, Кузь. Если бы только я…  — Ой да брось, ну правда, это замазать будет проще, чем прыщи, я на этом собаку съе… — продолжала гнуть свою линию Кузя, пока не вернула взгляд обратно на друга. —…эй, Тош. Эй. Ну ты чё, не реви. — пораженно выдыхает она.  Ладонь тут же подлетает к щеке. Чёрт. Правда, что ли, плачет?  — Ну всё, это точно клиника. — констатирует Антон, берет их обоих за шкирку и поспешно тащит в сторону приракованного матизика. — Кузьмич, ты ему что там отдавила своими объятиями? Он ж плакал в последний раз, когда ему кот Вити в яйца вцепился при первом знакомстве… А знаете, в свете новых фактов эта история заиграла новыми красками! — тараторил он, пакуя обоих в машину. Тоха хрюкает от слишком неуместной шутки, и в то же время утирает поскорее лицо рукавом толстовки, шмыгая носом.  Дожили.  «К кому ехать?» вопрос не стоял, папа в ночную сегодня. Дома пусто, никто точно не помешает им нормально обменяться последними новостями.  Они располагаются на кухне. Антон беспардонно лезет на антресоль, помня, что Фёдор Ефимов там хранит запасы более-менее приличной алкашки. Там, вглядываясь в темный угол, пытается угадать, какие из бутылок не разбавленны ими же в бунтарское время старшей школы. Каждый раз рулетка.  На пару минут воцаряется лишь тихое звяканье передвигаемых бутылок и шуршание. Как прикажете начинать подобные разговоры? Есть у кого-нибудь буклетик? Инструкция? Схема? — Ну… это… в общем, я, вроде как, волк. — прокашливается и мямлит Тоха, упорно смотря на собственные пальцы.  — А я думала сова… — доносится из глубины антресоли.  — Не поверишь, мы догадались. — хмыкает Кузя, подпирая рукой щёку, несколько морщясь но тем самым легонько прикрывая рану. Чувствует наверное, как Тоха то и дело возвращается туда взглядом. Он закрывает лицо руками и то ли стонет, то ли смеется. Потом вдруг начинает рассказывать. Вываливает всё и сразу. И историю своего усыновления, и про оборотней в целом, и чем он на самом деле занимался все эти месяцы с новыми знакомыми.  Про Женю тоже. На удивление, эта часть рассказа даётся ему легче, чем он предполагал. На середине, объясняя, как работает связь между предназначенными, он ловит себя на мысли, говорит… как бы не о себе. Просто про какого-то эфемерного Тоху с эфемерным Женичем.  Кузя тут же растекается в умилении, как будто бы не она совсем недавно звонила Жене, чтобы угрожать физической расправой за кражу лучшего друга. Ее сердце ужасно слабо к подобным романтическим идеям, особенно когда дело касается симпатичных блондинов. Ах, пахнет двойными стандартами. И именно тогда, когда Антон ей услужливо напоминает, что вообще-то этот суженный-ряженный повел себя как настоящий штопанный гандон, Тоха вздрагивает. Одно дело дело самому об этом думать и совсем другое — услышать со стороны. Больно, черт возьми. Ровно секунду даже хочется огрызнуться на лучшего друга, чтобы выражения подбирал, но потом приходит осознание данного порыва.  Вообще-то, резона защищать честь Женича — ноль. Они теперь друг другу соврешенно никто. Тоха отказался от пары в его лице, ниточка оборвалась, лампочка потухла.  Так в чем же дело? Остаточные рефлексы связи не прошли?  Потом наконец настаёт очередь Тохи слушать, что произошло на фестивале после его побега. Из нестройного повествования он выясняет, что всё в итоге было списано на случайное нападение голодных волков. Очухавшись после шока, друзья напели полиции какую-то ерунду, про то, что застали двух волков за тем, как они дербанили какую-то сумку с вещами. Тохину одежду, точнее, то, что от нее осталось, под шумок собрали, нашли его телефон в луже неизвестного происхождения и потом уехали на скорой в город, что дежурила на фестивале, чтобы Кузю как следует зашили. Кузя делает особый акцент на том, что благодаря Тохе эта «царапина» была единственным серьезным увечьем, которое они получили. Он так яростно их защищал, что даже приблизиться не позволил. Тоха благодарен за уверения, но всё равно чувствует, что этого недостаточно. После расказаза они снова умолкают, чокаясь рюмками коньяка, который со второй попытки стаскивается из тайника и оказывается не залитым в пустую бутылку чаем.  После третей Антон начал толкать тосты, построенные исключительно на собачих и волчих каламбурах. Тоха начинает возмущаться после «за нашего пёсика по всем признакам, кроме верности», затевается погоня с перспективой побоев, которая заканчивается после того, как Кузя прикрикивает на них, называя недоразвитыми клоунами.  — Тох, погавкай на неё!  Где-то в этот момент парень окончательно и осознаёт: он несколько дней подряд страшился того, что не могло случиться ни под каким предлогом. Почему вообще начал сомневаться, что друзья смогут принять его вторую сущность?… Ах да, Женя и его предубеждения против людей.  Ну, значит, туда и дорога. С глаз долой — из сердца вон. До скрежета в зубах сводила с ума мысль, что он чуть не связал жизнь с человеком — окей, с получеловеком — решившим, что будет хорошей идеей в крысу изолировать его от привычного круга общения. Сам не знал, почему это так кипятит кровь.  На половине бутылки все вспоминают, что вообще-то Тоха теперь умеет в фокусы, и Антон с Кузей просто обязаны увидеть его волчую ипостась вблизи, без пасти в крови и дикого огня в глазах. Тоха послушно раздевается, отвернув Кузю к балкону, и демонстрирует свою шкуру, после чего умилительно обглажевается и общупывается в четыре руки.  Алкоголь и усталость берут своё. После эмоционального воссоединения они наконец оседают в гостинной. Антон засыпает прямо на Тохе, словно на огромной, мягкой полушке. Кузя сидит рядом у дивана и методично почесывает одной рукой у полуспящего волка за ушком, а второй рукой строчит кому-то смс. Судя по нежной улыбке: Вите, которого всё ещё не выпустили с грядочной каторги.  Через пару минут почесывания становятся почти невесомыми, а после и вовсе прекращаются. Кузя отрубается прямо так, полусидя. Тоха засыпает последним, убаюканный мерным дыханием друзей, но через пару часов щелчок замка вырывает его из сладкой дрёмы. Хвост сам по себе заводится пропейлером. Батя вернулся со смены.  Из коридора слышится озадаченное «А?». Тоха, даже не видя, мог представить, как мужчина озадаченно и устало чешет репу, замечая разбросанную обувь у порога.  — Татош, вернулся, что ли? — зовет он, заглядывая в зал. — Еб твою мать… — округляет он глаза, видя огромного волка посреди комнаты вместо сына. — Вот это ты вымахал… Да не вствай. Спите, я тоже сейчас пойду. — машет он рукой, когда видит, что Тоха силится подняться так, чтобы не разбудить похрапывабщего Антона.  Мужчина шаркает на кухню. Щелчок чайника. Тихое «от паразиты, самогонку всю мою дубовую вылакали».  А, да? То-то коньяк странным показался.  Посмеиваясь про себя, Тоха складывает лапы накрест и снова засыпает. Как там говорят, в гостях хорошо а дома — лучше? Пожалуй, Тоха прям прочувствовал. Несмотря на печальный конец его маленького путешевствия, у Русаковских было хорошо. Своя атмосфера, большой, тёплый и шумный дом…  Он правда мог увидеть себя вписаным в эту шумную семейку. Почти видел как катает на спине Верку, участвует в ежедневных турах на камень-ножницы-бумага за очередь в ванную, слушает сплетни Янка про соседей, вместе со стаей носится по лесу в полную луну, переговариваривается с Ксю, накрывает стол на ужин и украдкой ворует поцелуи у Женича, просто чтобы увидеть, как того ведёт…  Что ж, видимо ему на роду написано остаться одиночкой. Если цена стаи — люди, которых он любит.  Сквозь сон слышно, как папа снова заходит неспешно в комнату и накрывает Антона с Кузей пледом, прежде чем уйти отсыпаться. Прям как в старые-добрые, когда они почти каждую неделю оставались у Тохи с ночёвкой.  Глупость, конечно. Никакой он не одиночка. И не был им никогда. 

***

Жизнь возвращается в привычное русло даже слишком быстро. Тоха отлёживает бока дома оставшиеся дни отпуска — зачем пропадать добру, раз такое дело? — и после возвращается на работу в магазин.  С календаря уже подмигивает середина августа, скоро опять начнётся колледж. Жал там уже не заставляют писать сочинение «Как я провел лето», как в школе, иначе он точно потягался бы за самую оригинальную историю. Ну или как минимум за самую оригинальную причину для вызова родителей.  В первую же смену на работе он обнаруживает в шкафчике для одежды свои наушники, которые всё забывал забрать домой. Внутри что-то тоскливо переворачивается. 

«Сони, да? Классные»

Тоха тянется к ним рукой, но затем, подумав, оставляет в шкафчике. Он почти перестал их носить с тех пор, как Женя научил контролировать чувствительность слуха.  Тохе вообще теперь дышать легче. Так многое, что пугало или беспокоило, вдруг обрело понятную форму. Даже элементарное осознание природы некоторых своих особенностей и желаний сбросило некоторый груз с плеч. Тоха даже не подозревал о том, как многое его сковывает.  Оказывается, иногда нужно всего лишь простого человеческого побегать за белками по лесу при полной луне.  Жизнь наполнилась красками, верно. Вот только всё, что он делает, это тоскует по тому, кто эти краски принёс.  И что с этим делать, а? Всё его новообретённое волчье «я» пропитано Женичем, как губка пеной в рекламе моющего средства.  Он так часто начинает уплывать в тоскливых мыслях, что даже Антон замечает. Они сидят вдвоём на том самом фуд-корте, ковыряя мороженное. Витя сбежал с дачи, и поэтому сейчас у них с Кузей романтичное свидание, которое наверняка кончится у Вити в пустом доме, но бр-р, нет, Тоха точно не будет развивать мысль в эту сторону, какая гадость.  — Жалеешь? — вдруг спрашивает Антон невпопад, когда в их ленивом диалоге об упавшем качестве мороженного в ведёрке наступает достаточная пауза.  — О манго? Да, Надо было брать как обычно с шоколадной крошкой и не выё… — Я про парня твоего.  Слишком серьезно и прямо он это вякает, даже отшучиваться неудобно как-то. Чтобы Антон и добровольно вести беседы о чужой личной жизни? Внезапное событие.  — Он больше не мой.  — Спасибо за важное уточнение. —закатывает глаза Антон. — Но я не это спросил. Ты опять ходишь с этим выражением лица. Как когда Алька уехала. Будь другом, на этот раз, не знаю, хоть отпишись от него везде, а то я опять тебя из фонтана вылавливать не полезу. — Да бля, ты это ещё в свою речь на моих похоронах включи… — стонет Тоха. Антон никогда не упускает возможности подколоть его на эту тему. Случайность! Это была слу-чай-ность, понятно? Да, грешен, баллансировал на бортике фонтана, когда случайно открыл ленту и увидел, что Аля обзовелась новыми отношениями. Да, сильно удивился. Да, поскользнулся и полетел в воду, в то время как телефон — на брусчатку.  И да, Антон его героически вытащил, когда отсмеялся.  — Уже планируешь собственные поминки? — хмыкает друг, слизывая свою химозную фисташку с ложки.  — Завали.  — Завалю если скажешь, почему ходишь брошенным щенком. Антон — пародоксальный мастер спорта в двух абсалютно разных категориях: «Это не моё дело» и «Выкладывай всё, лапушок». Или индифферентный сноб или та самая сплетница, третьего не дано. — Ну, допустим, жалею. — сознаётся Тоха, решив не испытывать собственное терпение цепким дознанием. Да и нечего там скрывать. — Я думал, что раз разорвал связь, то и симпатия пройдёт. Мне с самого начала казалась эта история с предназначениями… ненатуральной, что ли. Почему за меня вдруг решает какая-то там луна? Но… кажется, не прошла.  Ему тут же становится неловко и неудобно под всезнающим взгядом Антона. Конечно для Тохи не секрет, что друг ветошью только прикидывается. Однако их главным способом коммуникации большую часть времени является клоунство, и обоих это совершенно устраивает. Откровенные и серьёзные разговоры между ними можно пересчитать на пальцах одной руки за десителетие дружбы, и почему-то Антон вдруг решает добавить вторую руку к подсчёту именно для столь сиущающей темы. Блеск.  — Даже при том, что он сделал? Всё равно?  — Придушить этого придурка мало, но… да. Всё равно.  — Ну и? Чего сиськи тогда мнёшь? Напиши ему и реши всё по-взрослому.  Может быть, Тоха бы так и сделал. Может, даже без этого неловкого разговора. Вполне возможно, он сдался бы почти сразу, после пары непринятых звонков или сообщений, сам бы набрал в ответ и всё высказал.  Вот только…  — Кажется, у него прошло. — вздыхает Тоха, бросая взгляд на телефон.  Ни одного сообщения, даже удаленного. Ни одного звонка. Ни одного письма на почту, ноль переводов на рубль в банке. Может, голубиная пересылка ещё не долетела, конечно, но есть сомнения. Женя не попытался связаться с ним ни разу с момента, как Тоха хлопнул дверью в сердцах.  Это и есть главная причина скверного настороения Тохи. Он хорошо уяснил за несколько месяцев их знакомства: если Женечу что-то надо, он не отступит. Возьмет измором. Как минимум попытается  всё выяснить и остаться без сожалений. Даже если в перспективе это значит обзавестись со сломанным носом.  — Может, ему просто стыдно? Судя по твоим рассказам, он парень ровный. — предполагает Антон.  — А ещё вежливый - пиздец. Поэтому я точно мог бы расчитывать хотя бы на банальное короткое «Прости». — угрюмо парирует Тоха. — Всё, что ты сейчас собираешься озвучить, я уже сам обдумал, спасибо, не совсем уж тупой. У него обострённое чувство ответственности и орава сестёр, которые рады сунуть нос в чужие дела, если кажется, что Жене это нужно. Грустный вывод, который Тоха предпочитает подсластить невкусным мороженным со вкусом манго: без связи предназначенных Жене он не надо.